Часть 4. Линия Лебедева

      — Основная идея, — сказал Двупалов, ставя полную кружку кофе на раскрытую папку с недочитанными отчётами по внедрению контролёра в «Монолит», — состоит в том, что сигналы Сети-Х идут на очень определённой пси-частоте. Опытным путём было выявлено — не у нас, а в Х10, поэтому я об этом ни сном ни духом — что человеческий мозг гораздо более восприимчив к узкому спектру высоких частот пси-излучения. Во внутренних документах этот спектр прозвали Линией Лебедева. Он всегда был прагматиком… и смотри, какая штука сразу бросается в глаза: на такой высокой частоте обычный биологический мозг контролёра излучать не может. Верхняя зафиксированная граница у вас приходится примерно на пару десятков гигагерц ниже. Следишь за мыслью?       Фауст слушал его очень внимательно.       — Поэтому Выжигатель и Монолит передавали на Линии Лебедева?       Двупалов удовлетворённо кивнул.       — И поэтому накрыть всю Зону Выжигателем не получалось: потери коротковолновых передач сказывались, уж сколько в «Радугу» мощности бахнули, а всё равно не хватало. Для этого и была придумана хитроумная сеть ваших самодельных антенн. Принимали они стабильную длинноволновую передачу, а излучали уже на Линии Лебедева, покрывая небольшую площадь, зато с куда большей эффективностью. А теперь, когда излучатели молчат, догадаешься, где сохранилась информация, которую они передавали раньше?       Фауст уткнулся носом в сцепленные замком руки. Он догадался, а вот что с этим теперь делать, придумать не мог.       Сигнал всё ещё шёл. Слабый, куда слабее, чем прежде, и всё-таки Ноосфера, как эхо-камера, повторяла всё, что попадало в неё хоть однажды.       — Я думал, люди… обычные люди… не могут чувствовать Ноосферу.       — Обычные люди и в обычных условиях. А у нас в задаче нет ни первого, ни второго… — Двупалов хлебнул своего кофе. Вкус у него был отвратный, но всё лучше, чем постоянная вода с металлическим привкусом, который не могли перебить даже фильтры насосной станции. — В общем, я думаю, что твоих ребят переклинило. Их мозги чрезвычайно восприимчивы к Линии Лебедева, привыкли её слушать и по этой же привычке слушают на ней дохлое эхо, которое будет крутиться в Ноосфере ещё чёрт знает сколько. Но если бы мы перебили сигнал своим… аккуратно… а потом постепенно заглушили и оставили их в таком состоянии на некоторое время, продолжая стимуляцию пси-образами на других частотах… может, это к чему-нибудь бы и привело. Наверняка, сам понимаешь, тебе никто ничего не скажет — такие эксперименты МОСТу были не нужны.       Фауст, распрямившись, положил руки на стол. Он больше не заматывал их бинтами, скрывая татуировки подопытного — здесь их не от кого было прятать.       — Я не знал о Линии Лебедева. Если бы только… — он покачал головой. — Я связывался с О-Сознанием через Визиограф. Так было проще после две тысячи двенадцатого… их присутствие в Ноосфере ослабло, и отыскать их в Тонкой Материи я больше не сумел. Но они никогда не говорили мне…       — Всего, — сказал Двупалов. — Они никогда не говорили тебе всего.       Потому что иначе их универсальный солдатик мог бы додуматься, что ему нужно присобачить к своему переносному усилителю модулятор и настроить его так, чтобы исходящая частота попадала в спектр Линии Лебедева. И пошёл бы по Зоне, одной только мыслью обращая всех в слепящую монолитовскую веру…       Фауст тихо, горько хмыкнул, соглашаясь.       — Предлагаю следующее, — деловито продолжил Двупалов. — Идём в лабораторию, включаем маломощную установку, выставляем нужную частоту, гоним сигнал и смотрим, что получается. Смотреть придётся на тебе… Линия Лебедева, видишь, хитрая штука — даже маломощное воздействие может на меня повлиять очень серьёзно, так что тут уж, извини, без вариантов. Если всё хорошо — выловим зомбака, повторим на нём. Ну и дойдём постепенно до целевой аудитории…       Идея Фаусту не понравилась. Это ощущалось по его молчанию. Сказать «нет» он не мог, его удерживала от этого вполне человеческая вина, но и соглашаться он не хотел.       Снова лезть в клетку подопытного не хотел.       Двупалов принципиально не собирался его уговаривать — не хочет, так и пожалуйста, только выругал бы напоследок за бездарно потраченное время, но неожиданно Фауст усмехнулся уголком рта.       — Я не вас боюсь, профессор… но я верил в Монолит многие годы. Даже когда перестал слышать его голос и мог различить только эхо в Ноосфере. В него хочется верить. Вы… наверное, не помните такого света. Если хотите, я вам покажу — тогда вы поймёте.       — Я не буду транслировать тебе в голову чёртов Монолит. С чего ты это вообще взял?       — Так меня когда-то подсоединили к его сети, — с прежним спокойствием сказал Фауст.       Двупалов вытащил на свет пачку сигарет из кармана и мысленно ругнулся: осталось не так уж и много. Пришлось засунуть обратно.       Он замер, едва донеся картонный коробок до кармана штанов.       — А… — тихо выдохнул Двупалов. — Вот как они вывели тебя из Тонкой Материи… через Линию Лебедева.       Ну конечно же. Они заговорили с ним на частоте, которую лучше всего слышал каждый человек, показали ему прекрасный чарующий свет, объяснили, что он должен делать, и в блужданиях Фауста по Ноосфере вдруг появилась цель. И тогда он проснулся — не осознавая собственной свободы, как не осознают её собаки, которых впервые в жизни спустили с поводка.       Фауст моргал куда-то мимо него. Двупалов глотнул ещё кофе, и ещё, а вкуса всё не чувствовал — только злость, и сам не мог понять — то ли злился на себя, что не додумался провернуть такого, то ли на Чубко, так бездарно истратившего потенциал проекта.       — Для меня между физическим и информационным миром почти нет разницы, — произнёс Фауст. Он замер, словно боялся даже шевельнуться. — Для вас реален только один, а для меня — оба. Понимаете?       Это было можно понять, но помнить об этом было трудно. Это было как развертка гиперкуба в трехмерном пространстве — неинтуитивно, в то время как для контролёра напротив — естественно, как дыхание.       — Я стараюсь держать это в уме.       Только не хотите увидеть сами.       Губы Фауста не шевельнулись, когда его голос произнёс эти слова. Двупалов колко глянул на него поверх оправы очков.       — Во-первых, не ёрничай.       — А во-вторых? — подождав немного, уже безо всякой телепатии спросил Фауст, ни капли не изменившись в лице.       — А во-вторых, не умничай, — безжалостно сказал Двупалов, — сталкер с неоконченным высшим. Какой смысл лезть в Тонкую Материю, не зафиксировав данные эксперимента? Сейчас допью и пойдём.       Мощный излучатель для Линии Лебедева не требовался. Как и точечное облучение — поразмыслив, Двупалов оставил в покое тоненькие «указки», как их в шутку называли в Х5, и придвинул поближе к медицинской койке диск массива, напоминавший лампу в диком современном дизайне со своими пятью круглыми бляхами защитных стекол.       — Это «Ромашка», — с тенью былой нежности познакомил с ней Фауста Двупалов. — Официальное название у неё — организованный стационарный массив маломощных пси-излучателей широкого диапазона… на местном жаргоне — «Ромашка». Эдакая стимуляция образного мышления. Ложись на койку.       Фауст колебался. Его явно смутили стальные обручи, прилагавшиеся к койке вместо ремней; подойдя ближе, он мягко, почти невесомо провёл пальцами по нехитрой обивке, слегка смягчавшей металлическую твёрдость конструкции. Кто-то расцарапал мягкий материал ногтями до глубоких полос, оставшихся чуть ниже обручей, удерживавших запястья.       Исследователи в Х5 никогда не останавливали эксперименты без весомого повода. Самочувствие подопытного таковым являлось редко.       — Приковывать не буду, — буркнул Двупалов, едва заметно помрачнев, — только не вертись.       Фауст поколебался ещё пару секунд, но, наклонившись, принялся расшнуровывать берцы. Потрёпанные армейские ботинки, как и вся прочая его одежда, похоже, застали ещё монолитовские времена.       — На какую программу настроены излучатели?       — Начнём с одной из наших стандартных, — поразмыслив, сказал Двупалов, — из раннего тестирования «Поводка». Сценарий «исполнение приказа — награда». Если он на тебя и подействует — просто заполучишь ударную дозу дофамина и окситоцина, побудешь счастливым пять минуточек. Однократное воздействие безвредно и привыкания не вызовет.       Фауст осторожно улёгся на койку. Выбрав на пульте управления нужную программу и настроив диапазон, Двупалов вернулся к «Ромашке» и аккуратно придвинул «лампу» поближе: излучатели из-за низкой мощности должны были находиться прямо над головой подопытного.       — Головой не крути. У «Ромашки» действие узконаправленное, поэтому я буду находиться здесь же, в комнате. Диапазон излучения контролируется с пульта. Возьмём для чистоты опыта три полосы: обычного фонового воздействия, диапазон фантомов и Линию Лебедева. Я не буду предупреждать тебя о том, на какой полосе сейчас идёт излучение, но, думаю, ты и сам поймёшь. Вопросы есть?       — А вы?       — Я приму блокаду и останусь здесь, в комнате. Мощность низкая, поэтому это допустимо.       Фауст смолчал. Он слепо глядел куда-то вверх, не различая нависшего над ним диска «Ромашки», и казался ещё более отстранённым, чем обычно.       — Всё нормально? — подождав немного, всё-таки спросил Двупалов и хмыкнул: — Тьфу, чёрт, аж непривычно…       — Что?       — Согласие у подопытного спрашивать.       Фауст, не выдержав, тихо засмеялся. Впервые со времени их знакомства он явно нервничал, и видеть его в таком состоянии тоже было непривычно — в особенности помня о том, на какие безумства он решался прежде.       — Давайте начинать.       Двупалов вытряхнул из блистера розоватую таблетку. На лабораторных этажах запасы пси-блокады могли сравниться с запасами макарон в кладовых; раскусив небольшой кругляш и привычно проглотив не запивая, он взял в руки блокнот и карандаш. Фауст волновался, потому что в его память были вколочены старые воспоминания о том, что делали с ним в Х5, даже если эти воспоминания теперь существовали только в форме подсознательного наития. Двупалов прекрасно знал, что волноваться тут не о чем; подобранный сценарий был до скучного обыкновенным, но всё ещё мог принести значительную пользу. В особенности — если Фауст всё же был подвержен пси-воздействию, пусть оно и не причиняло ему вреда…       Они ведь полоскали его в пси пятнадцать лет назад. От мощности, которой его подвергли в качестве эксперимента, плавились мозги даже под блокадой — Двупалову с ассистирующим аспирантом пришлось забиться в соседнюю экранированную комнату, чтобы не заполучить опасную для жизни дозу. И ничего… ничего не было.       Или, скорее, было — там, где не видели ни они сами, ни их приборы.       — Держи. Это замерит пульс. Четырнадцать часов ноль семь минут, начинаю, — ровно сказал Двупалов и перевёл переключатель на панели управления в положение «пуск».       В ушах тихо запищал далёкий-далёкий комариный звон.       «Ромашка» мягко засияла — она излучала немного и в привычном электромагнитном спектре во время работы — но человек под её светящимся диском остался неподвижен. Двупалов черканул пару быстрых строчек в блокнот.       Блокада прогоняла из головы всё лишнее, оставляя только прозрачную отстранённость. Он выждал положенные две минуты и перевёл прибор на следующую полосу диапазона. Фауст, словно пытаясь разглядеть получше разом подступившие к нему фантомы — Двупалов не видел их, но знал, что наведённые иллюзии будут присутствовать для подопытного — шевельнулся.       — Не двигайся.       Стоило бы закрепить его в обручах. Двупалов пристально взвесил эту мысль, но решил подождать: ради такого мелкого эксперимента не стоило рисковать доверием и доброжелательностью жившего рядом с ним контролёра; к тому же, подопытный понял его, послушно замер под тусклым светом «Ромашки».       Фантомы не причиняли ему никаких видимых неудобств. Скорее, ему просто было любопытно.       Дождавшись, пока сценарий отработает до конца, Двупалов мягко перевёл «Ромашку» на Линию Лебедева.       Фауст вздрогнул. Уставился широко раскрытыми белыми глазами вверх, в тусклое сияние; приборы выдали его разом подскочивший пульс. В напряжении его тела можно было прочесть нехитрую схему работы программы, льющейся в его мозг по пси-передаче: вот выплеск дофамина заставляет его мышцы напрячься в нетерпеливом ожидании, выученном за долгие годы и не забытом до сих пор; вот за пиком дофамина следует спровоцированный выплеск окситоцина, в несколько раз превышающий обычную для мозга дозу — сладкая награда, выцеженная из латерального гипоталамуса. Схожие эксперименты проводили ещё в пятидесятых, правда, на крысах и безо всякого пси; но «Поводок» блестяще инкорпорировал старые исследования в новые…       Фауст плыл в своём наведённом блаженстве ещё несколько минут — «Ромашка» выключилась, а он ещё цеплялся за ускользающую сквозь пальцы кратковременную эйфорию. Двупалов не мешал. Только отвёл в сторону диск излучателей и чиркнул в блокноте время, когда пульс подопытного вернулся в приблизительную норму: четырнадцать двадцать.       — Вы знали? — спросил Фауст, не поворачивая головы. — Про Монолит.       Двупалов понял, о чём он, без нужды в пояснениях.       Жертвы под полным пси-контролем становились психически неустойчивыми, впадали то в буйство, то в полное отрешение, предшествующее окончательному зомбированию. Монолит был технологией куда тоньше. Пси-воздействие приказов, исходящих от О-Сознания, было гораздо слабее полноценного пси-удара взрослого контролёра — но Монолит привязывал своих жертв к себе по-другому, уже уязвимых, прошедших через Выжигатель; так, как они когда-то пробовали привязывать к себе мутантов в «Поводке».       Это всё просто нейрохимия, в конце концов. Фауст всё ещё во многом оставался физиологически человеком, и даже он был восприимчив, пси-наркотик подкормил его наградой, подкинув до желаемых высот эмпатию и способность выстраивать крепкие социальные связи. Пройдёт время, и он захочет награды снова, и снова, и ничто, кроме Монолита, не сможет дать её в нужной мере. Он будет тосковать по его голосу, потому что тот был вписан прочнейшим нейробиологическим импринтом в его мозг; будет мечтать о своих добровольных оковах, потому что те дарили самое чистое счастье на свете.       Только те, кто полностью забыл проведённые в «Монолите» годы, могли бы не гнаться за таким наркотиком — и то, хрен знает, как они пережили откат.       Может, и стоило предупредить об этом Фауста. Но чистота эксперимента была важней.       — Догадывался, — наконец сказал Двупалов. — В Монолите наверняка похитрей было устройство. Это — очень простая программа, из «Поводка».       — Они бы приходили к вам и просились в ошейники, — прошептал Фауст. Он тяжело провёл ладонью по лицу, словно даже самое обыкновенное движение давалось ему с трудом. — Всё было… так просто. Делай то, что тебе говорят, и будешь счастлив. Не будет боли, не будет страха… сомнения, одиночества. Если ты всё делал правильно…       Для отката ещё было рано. В нём прорывалось наружу загнанное вглубь смятение, старая зависимость от Монолита, от счастья для всех. Под такой дозой счастье для всех становилось для эмпата почти потребностью, а для эмпата-контролёра — потребностью ещё значимей.       Двупалов осторожно положил ладонь ему на плечо, несильно прижимая к койке.       — Дыши глубже. Выдох медленнее вдоха. Скоро отпустит.       Фауст устало закрыл глаза. Он приходил в себя быстро — всего через полминуты заговорил снова, уже гораздо спокойней:       — Для чего вы выбрали именно эту программу?       — Она одна из самых щадящих, — ответил Двупалов. Он отпустил плечо Фауста, и тот медленно сел на койке.       — В этом я вам верю, — отозвался Фауст, наклоняясь, чтобы надеть ботинки. Он уже вполне походил на прежнего себя. — Как и в то, что вы были уверены в её сходстве с техниками Монолита. Но для чего это вам — только из общего любопытства? Или вам было интересно попробовать привязать меня к себе, как мутанта с ошейником?       Молодец. Справился с задачкой, хоть и не знал ни хренища про нейроинженерию.       — Не ты один такой умный, — усмехнувшись, беззлобно сказал ему Двупалов, — контролёр.       Он не видел лица Фауста, зашнуровывающего берцы, но тихий ответный смешок был вполне различим. Только радости в нём было не очень много.       Варить макароны Фауст отказался, аргументируя это тем, что за эксперименты над его личностью исследователь должен ему хотя бы немного заботы. Двупалов не преминул поинтересоваться курсом обмена варёных макарон на эксперименты над личностью, на что Фауст устало ответил, что это в Х5 наверняка уже давно выяснили.       Не то чтобы он был неправ. Двупалов оставил попытки вытащить его из отката дурацкими разговорами и закинул макароны в кастрюлю, сопроводив растворимым порошком, который придавал их нынешним обедам хоть какой-то вкус. Сам он думал о Линии Лебедева.       Если даже на слабомощной «Ромашке» получилось добиться эффекта с контролёром в качестве подопытного, то затея вполне могла оказаться успешной. Только бы монолитовцы не свихнулись в процессе. Вероятность случайно запечь им мозги была даже меньше вероятности того, что их мозги сделают сами с собой, когда очнутся. И помочь им он уже не сможет даже через Фауста, потому что долгосрочное воздействие Монолита сделало его бывших собратьев чрезвычайно уязвимыми к пси.       Лес срубили ещё чёрт знает когда, подумал Двупалов, а щепки всё летят и летят. Свинцовые радиоактивные щепки.       Он поставил перед Фаустом миску с макаронами, и тот неожиданно поднял голову:       — Что с вами было, когда включился излучатель? Ваша «Ромашка»?       — Что? — удивился Двупалов. Он ведь всё время был под блокадой, а в таком слабом пси-поле блокада предоставляла вполне надёжную защиту.       — Вы выглядели иначе, — задумчиво сказал Фауст. — Первые пару минут. Сложно объяснить… как будто ваше пси-излучение полностью выровнялось. Так работает блокада?       Ах, вот он о чём.       — Да. Ненадолго гасит весь эмоциональный спектр. Не люблю я её за это… — Двупалов, поморщившись, сел за стол. Он предпочитал таблеткам свою самогонку по целому ряду причин. — А кому-то, наоборот, подходило. Легче становилось работать. Хотя сам понимаешь, какие люди тут могли работать… других не пускали.       Фауст тихо хмыкнул. Макароны он преодолевал явно через силу: откат по нему прилетел хорошо. Похоже, все его мысли сейчас рано или поздно возвращались к Монолиту.       — Я хочу выйти отсюда ненадолго, профессор. Я устал от этого лабиринта. Пойдёте со мной? Там, наверное, сейчас светло… светлее, чем здесь. Может, солнце будет.       — А ты его видишь-то? Солнце? — спросил Двупалов, ловя ускользающие макароны на вилку. Фауст, помедлив, качнул головой.       — В физическом мире — нет. Я чувствую тепло, а остальное только помню.       Он опустил голову, уставившись слепыми глазами куда-то мимо своей опустевшей миски.       — Мои братья называли себя «Полднем», а солнцем для меня всегда оставался Монолит и те, кто говорил его голосом. Я так долго считал, что другого солнца нет на земле. Не для нас.       — А теперь понял, что его просто нет, — без тени удивления сказал Двупалов, — ни для кого. И даже лучшие учёные Группы не смогли придумать другого.       Фауст тихо усмехнулся.       — Да.       — И это не даёт тебе покоя.       — Да.       Он распрямился, собранный и сильный, как и прежде; его минутная слабость прошла, оставив только усталую тень на лице. Это тоже было в его досье, подумал Двупалов, было — но тогда спокойная уверенность Фауста только зарождалась в нём, тогда он ещё не умел перешагивать через себя так легко. «Монолит» и «Полдень» научили его этому.       — Вы знаете обо мне больше, чем я сам, — негромко сказал бывший подопытный, без труда нагнав его собственные мысли, — и я этим не удивлён. Пойдёмте, профессор… я всё-таки хочу выйти наружу.