Часть 5. Монолит

      На поверхности совсем недавно прошёл дождь, прибив к земле пыль; солнце ещё пряталось за тонкими тучами, но хуже от этого ничуть не становилось. Свежий воздух пах одуряюще. Пах весной — ранней, но уже безошибочно живой и настоящей.       Даже курить не хотелось, хотя Двупалов думал о сигаретах, когда поднимался. Он остановился у стены старого НИИ, вслушиваясь в голоса Зоны — шелест ветра и далёкую перекличку диких собак; Фауст стоял рядом, тихо дыша этим сочным весенним воздухом, и молчал. С ним было очень легко молчать. Понимание тянулось между ними бессловесной телепатической нитью, такой же лёгкой и невесомой.       Странно было — чувствовать это единение впервые за целые годы. Оно уходило глубже, чем казалось ему вначале; нерушимое спокойствие сродни тому, о котором говорили сталкеры, возвращавшиеся с заброшенных мест. Словно и он сам, и стены «Агропрома» за его спиной, и дикая трава, проросшая сквозь трещины в заасфальтированном дворе, были частями чего-то единого и большого.       Если так Фауст воспринимал мир, то, должно быть, непроницаемый лабиринт Х5 казался ему настоящей камерой-одиночкой.       Словно почувствовав, что чужие мысли ускользнули из безмолвного чувства единства, Фауст обернулся к нему. Он выглядел отрешённо-спокойным, как будто всё наконец стало на свои места, и Двупалов не сумел этому удивиться.       — Пройдёмся вокруг «Агропрома»? — предложил Фауст. Ему хотелось выбраться за бетонные стены, которым был обнесён НИИ — надёжная и просторная, но всё-таки клетка.       — Пойдём, — согласился Двупалов. Собаки поспешно сбегали прочь, едва почуяв контролёра, и пси-фон после Выбросов уже немного улёгся — да и за один час с ним бы ничего не случилось.       Они двинулись к давно уже не запирающимся воротам в прежнем спокойном молчании. Неторопливо ступая по мокрому разбитому асфальту, Двупалов думал о том, что тяжесть в голове и рваный сон, сопровождавшие его в последние дни, могли быть вызваны не только вынужденной трезвостью, но и постоянным контактом с контролёром. Как бы ни был аккуратен с ним Фауст, всё же люди были плохо приспособлены к постоянному пси-воздействию.       Но, в отличие от полденцев, для Двупалова это значило всего лишь небольшие неудобства. Усталость могли прогнать передышки длиной в пару дней, о которых легко можно было договориться — Фаусту вовсе не требовалось удерживать себя в постоянной вынужденной немоте, чтобы не причинить ему вреда…       С каких пор его так заботит благополучие подопытного контролёра, спросил себя Двупалов, и его удивил даже не собственный ответ, тут же напросившийся на ум, а то, как легко было это признать. И даже возражать не хотелось. Надо было, наверное, — хоть бы и из прежнего профессионализма, — и всё-таки…       — Ты помнишь первые месяцы после операции? — наконец спросил он, нарушив тихий шорох их шагов. Фауст уже упоминал, что в то время он блуждал по Тонкой Материи, не в силах отличить Ноосферу от физического мира, и потому все попытки исследователей наладить с ним контакт провалились, — но сколько пробивалось к нему из реальности и сколько из этого он помнил на самом деле, был уже совершенно другой вопрос.       — Самое первое время — плохо. Я не знаю, сколько на самом деле прошло дней или недель, прежде чем я стал осознавать себя как прежде.       — Но меня ты помнил. Ты узнал меня, когда пришёл на склад.       — Да, — согласился Фауст. — Я очень отчётливо помню ваш пси-образ. Вы проводили со мной много времени, и я научился отличать вас от других раньше всех прочих… хотя я и сейчас не смогу сказать, сколько из этого было памятью Ноосферы, а сколько — тем, что вы делали в физическом мире.       Двупалов задумчиво хмыкнул. Может быть, тогда и не зря — не зря с ним возился. Не зря ругался с начальством, что ещё рано списывать сто двадцать второго, что ещё рано признавать эксперимент провальным, ещё рано… для всего того, после чего Фауст уже никогда бы не вышел из Х5 в своём уме. Сложно не привязаться к проекту, которому посвящаешь целую часть жизни. Двупалов иногда поддавался этой привязанности ближе к концу — пару раз он заходил в камеру подопытного вне протокола, не вписав посещение в журнал и не включив запись на диктофоне. Порой просто наблюдал, хотя наблюдать за Фаустом в то время было куда менее увлекательно, порой — говорил, словно от того, что диктофон выключен, поведение подопытного изменилось бы.       Но, может, тому было приятно, что хотя бы иногда кто-то обращался с ним как с человеком. Может, это напоминало ему, что он по-прежнему отчасти человек.       — А вы? Вас до сих пор тянет к этому НИИ, — неожиданно заговорил снова Фауст, — и далеко не только из-за меня. Так моих братьев тянуло домой, но они не знали, почему. А вы — знаете?       Остановившись у деревьев, ещё голых и только-только выпустивших непроклюнувшиеся почки, Двупалов оглянулся на бетонную громаду, серую на сером небе, на тёмной земле. Давно заброшенный «Агропром», где Стриж так ловко клепал липовые накладные, дуря головы всем на Большой земле, стоял как и прежде — и Х5 под ним, и насосная станция, и прорытые за эти годы мутантами тоннели. Целые годы труда. Целые шкафы статей, отчётов, исследовательских журналов, брошенных позади при эвакуации…       Он не старался сдержать сладкую, колкую тоску, потянувшую в груди, и Фауст, безошибочно ощутив её своим контролёрским чутьём, кивнул: оно.       Двупалов отвернулся от «Агропрома» и продолжил неспешно брести вперёд меж деревьев. Эту тоску было легко объяснить, но поймёт ли её Фауст, он не знал. Сталкеры понимали её редко. Принимали, скорее, — как принимали все прихоти Зоны от аномалий до засекреченных экспериментов в лабораториях, которых никогда не существовало в официальных документах.       — Знаешь такой день — двенадцатое апреля?       Фауст замешкался с ответом, и Двупалов не стал дожидаться, пока тот додумается припомнить даты с Большой земли.       — День космонавтики, шестьдесят второй год. Нас обоих ещё на свете не было. Я всего на пару лет опоздал застать, хотя, конечно, разница тут небольшая… но я застал то, чего ты уже не успел. И те, кто приехал в Зону работать над Проектом-Х, тоже застали. Это было другое время, особое… у нас, кто родился тогда, была одна мечта на всех. Как у космонавтов. Мы натаскивали пси-собак на охоту с фантомами, как нас самих когда-то натаскивали на эту мечту: о новых вершинах, о том, что нам всё по плечу, нужно только дотянуться. Дорваться. И мы рвались… по трупам и головам… кто — к звёздам, кто — к научным открытиям, кто — к всеобщему благу.       А собаку уже не отучишь от привычного голода. Двупалов не стал говорить это вслух; рядом с контролёром это было не нужно.       Только странной собакой он вышел, порченой: с «Контролёра», так и не доведённого до конца, его турнули, «Поводок» он саботировал прямо под носом у Чубко — Проект-Х уже бился в агонии, доживая последние дни, поэтому расследовать никто ничего толком не стал. А Двупалов и сам до сих пор не знал, чего хотел больше, когда просил Кардана поставить глушилку для ошейников. Конечно, это было хорошее дело, правильное, так поступил бы хороший, правильный человек…       Он никогда не был хорошим человеком. Скорее уж, голодным псом, который не желал никому отдавать свой кусок — в это верилось куда охотней.       — Вы похожи на них, — так и не дождавшись продолжения, негромко произнёс Фауст. — На О-Сознание. Я думаю, при жизни они были хорошими людьми.       — Они были умными людьми, — отозвался Двупалов, уже не удивляясь тому, что ход их мыслей был настолько синхронным, — и оттого мир вокруг для них был невыносим.       Смелыми людьми, потому что не боялись запачкать рук. Отчаянными, потому что никак иначе их решения нельзя было назвать.       Далин, с которым Двупалову когда-то довелось ругаться лично насчёт «Универсального солдата», держал на столе карточку: своё фото с маленьким сыном у припятского Прометея. Фото было старым, чёрно-белым, лиц на нём было почти не разобрать, а чем-то оно Двупалову запомнилось, пусть даже и увиденное только мельком. Может быть, тем, что с Далиным он говорил об опытах, за которые им светила бы вышка на Большой земле — и Набсовет бы не отмазал, может, только верхушке выбили бы фальшивые паспорта и билет до условной Бразилии. А на столе у директора Группы стояла эта фотокарточка. Светлая такая, с надеждой.       — Что однажды всё будет не зря, — тихо пробормотал Двупалов сам себе.       Что теперь осталось от Валентина Далина? Эхо в Ноосфере; обезумевшее, потерявшее всякую человечность и разум О-Сознание — да молодой Димка Далин, блистающая звезда НИИЧАЗ с ошейником Набсовета на горле. Такой же голодный, натасканный на ту же мечту, что сводила их с ума поколение за поколением, с нетерпением ожидающий будущего, которое никогда не придёт.       А ему остался Фауст. Такой, какой он был.       — У меня тоже была мечта, — негромко сказал тот, мягко ступая рядом по мокрой траве. Дождавшись, пока Двупалов повернёт к нему голову, Фауст остановился. Лицо его было спокойным и сосредоточенным. — Можно?..       — Что, прямо здесь? — Двупалов от неожиданности слегка растерялся. Рядом не было ни приборов для замеров, ни хотя бы укрытия, чтобы защитить их, случись мутантам или сталкерам проходить мимо. Они стояли посреди маленькой редкой рощи чуть поодаль от стен «Агропрома», где от сторонних взглядов их защищали только деревья. Если, конечно, сталкеры уже выбрались из убежищ, чтобы проложить новые маршруты…       Фауст кивнул.       — Я почувствую, если кто-то приблизится.       — Почувствует он, — пробормотал Двупалов себе под нос. Даже интенсивность излучения и ту не зафиксировать — нечем, счётчик остался в Х5, вот только Фауста от Х5 воротило…       Ну и чёрт с ним, вдруг совершенно ясно решил для себя Двупалов. Что ещё ему оставалось терять?       — Давай. Поаккуратней толь…       На голову будто рухнул тяжёлый обух, на мгновение застелив мир темнотой. Земля ушла из-под ног, и разглядеть, где в сверкающих перед глазами пятнах были верх и низ, было не проще, чем запомнить орнамент в пляшущем буйстве калейдоскопа. Двупалов опёрся локтем о неожиданно по-металлически твёрдую землю, пытаясь сдержать подкатившую дурноту, и только тогда понял, что не удержался на ногах.       — Извините. По-другому не выходит.       — К-контролёр, чтоб тебя… — невнятно ругнулся Двупалов, хватаясь за протянутую руку. Поднявшись на ноги, он медленно, с осторожностью распрямился, сглатывая кислую слюну — и замер.       Высота на мгновение вскружила голову, когда он огляделся вокруг. Купола шести сфер, по поверхности которых время от времени пробегали тонкие разряды искр от накопившейся и не высвобожденной ещё энергии, он узнал сразу. Здесь, под Генераторами, лежали капсулы О-Сознания.       А они с Фаустом стояли на площадке огромной вышки прямо в центре конструкции.       Двупалов осторожно — наведённые иллюзии или нет, высота под решетчатой площадкой казалась слишком реальной — обернулся к нему. Однажды Фауст уже показывал ему Тонкую Материю, совсем коротко, скорее в качестве демонстрации своих возможностей и доброй воли, нежели ради чего-то ещё; впрочем, тогда его так не дёргало. В тот, первый раз, бывший подопытный не утруждал себя тем, чтобы получить у жертвы контролёрских способностей согласие, и попросту закинул его в наведённые иллюзии во сне.       Сейчас всё было по-другому. Так же — и по-другому одновременно.       — Ветра нет, — сказал Двупалов. Такая высота и нет ветра.       Фауст, стоявший рядом, кивнул. Сейчас он казался моложе: не то усталые морщины на лице разгладились, не то пропавшая слепота возвращала блеск его глазам.       — Хотите наоборот? — спросил он. Словно в ответ, в ушах загудело от свистящего мимо ветра, холоднющего на ощупь; Двупалов покачнулся от неожиданно ударившего в грудь порыва ледяного воздуха и торопливо махнул рукой:       — Уймись! Сдурел?!       Ветер послушно унялся. Всё ещё поёживаясь от фантомного холода, разом пробравшего его через излюбленный свитер, Двупалов снова глянул вниз и затем снова на Фауста. Тот без труда поймал его взгляд — глаза в глаза, как никогда не мог в настоящем, реальном мире.       Пусть этот мир и был для него, контролёра, реален точно так же…       — Ты видишь меня? — уже успокоившись, спросил Двупалов. — По-настоящему?       Фауст улыбнулся уголком рта. Вышло у него это совершенно по-прежнему — даже в зрячих его глазах улыбка не отразилась.       — По-настоящему. Но не так, как вы.       Отвернувшись, он без тени страха подошёл к самому краю площадки, обрамлявшей узкую иглу вышки. Двупалов последовал за ним с куда большей осторожностью: у него не было боязни высоты, но и склонности к самоубийству тоже.       — Не бойтесь, — не глядя на него, негромко сказал Фауст, — я не дам вам упасть.       Он смотрел вниз, на серые сферы Генераторов. По ним уже проскакивали не вспышки искр — настоящие крохотные молнии.       Тёмное небо над головой начинало отливать багрянцем.       — Исполнитель Желаний, О-Сознание, Представитель… у них было так много имён. Каждый выбирал то, которое ему по душе. Я знал их как Монолит.       Двупалов вскинул бровь.       — Разве Монолит — не фантом светящегося обелиска?       — Да, так называли и фантом на ЧАЭС, спрятанный внутри Саркофага. Но голос, которым он говорил с нами, был голосом О-Сознания. Представитель — только одно из их обличий, их нельзя было уместить в единственный человеческий образ, как нельзя уместить в него небо. И когда мы слышали их… мы прикасались к богу.       — Богов придумали люди, — ровно, но твёрдо сказал Двупалов. Фауст повернул голову, встречая его взгляд.       — Да, — согласился он. — Но если выдумка была столь прекрасной, разве она не стоила любой лжи?       Он потянулся навстречу — медленно, со столь непривычной для него осторожностью; едва ощутимо мазнул пальцами по виску. Опустил руку.       Двупалов моргнул. Потом моргнул ещё раз; света было так много, что с непривычки больно было смотреть.       Фауст был светом и он был светом, живым и льющимся; свет тёк переливчатыми полосами холодного огня по чёрной земле и разливался по чёрному небу. Холодное пламя вырывалось из Генераторов ввысь сплошным потоком; они стояли под воронкой шторма в пылающем зареве зарождающегося Выброса — и весь этот свет летел сквозь них ледяным огнём, слепящий, убивающий, но всё же не смеющий причинить им вред.       Это было похоже на бессмертие.       Иди ко мне, позвал свет.       Голоса прекрасней не было на земле. Он был так пронзительно-чист, что оставлял после себя только звенящую чёрную пустоту; Двупалов растворялся в свету, его размывало — космической пылью в бескрайней тьме, где не было иных звёзд, кроме этой.       Иди.       Я иду, безмолвно выдохнул Двупалов в ответ — одной только мыслью; та вспыхнула тусклой искоркой и затерялась в ледяном мареве.       Он коснулся света, протянув к нему ладонь, и тот обласкал его водопадом огня, прохладным блаженством пробежавшим по нервам.       Верь мне, сказал свет. Ослушаться его казалось немыслимым.       Да и зачем; кто сумел бы отвернуться от него? Струны потоков вздрогнули, натянувшись, и превратились в одну огромную сеть, живую, сияющую в унисон с замкнутыми в неё разумами – десятками, сотнями таких же живых, зовущих, жаждущих света… он замер в странном, чарующем осознании: отныне и навсегда они были едины, их боль была его болью, и их счастье было его счастьем.       Одиночества больше нет, подумал он, и свет ответил: да; смерти больше нет, подумал он следом, и свет ответил снова: есть только Монолит, и страх, что следовал неотступно за каждым, вдруг потерял всякую свою власть.       Спрашивай, предложил Монолит, и Двупалов вдруг понял, что его любопытство прощено точно так же — отныне и навсегда. Никто никогда не вменит ему в вину этот безжалостный голод исследователя, потому что холодный свет Монолита рождался в умах, так похожих на его собственный.       И теперь превзошедших его собственный — в огненном слиянии с Ноосферой, из которого зародился новый разум страшней и прекрасней любых других. Разум, единый со всем, что было живым, поскольку каждая нить света пролегала через него, и волнующиеся потоки аномальной энергии текли через него, и не было никакого смысла в том, чтобы отрицать его волю…       Двупалов хотел попросить: расскажи мне об устройстве Тонкой Материи; хотел спросить: какова теперь твоя подлинная природа; он хотел задать так много вопросов, но прежде, чем он успел сложить свою мысль хоть в один из них, что-то в его голове вспыхнуло безжалостно и остро: слева от тебя враг.       Он повернулся туда, куда указывал ему голос, и свет шепнул: убей.       Выстрел прокатился болезненно пульсирующим эхом в висках. Его собственный палец всё ещё давил на спусковой крючок.       Что-то проснулось в памяти, слабо заворочалось под грузом минувшего десятилетия. Фантомы, подумал Двупалов. Всё вокруг ненастоящее. Тело рядом с ним — ненастоящее. Это только фантомы, и неважно, что Фаусту на земле разорвало живот в кровавый фарш от выстрела в упор, это наведённые иллюзии, этого нет.       Он бросил дробовик на землю, как только сумел разжать пальцы. Блокада — ему нужна таблетка блокады. Как можно быстрей.       — Профессор, — окликнул его знакомый голос.       Иллюзия? Или настоящий?       — Профессор, — Фауст коротко коснулся его плеча, — это был единственный фантом.       Двупалов поглядел на него, потом на траву — чистую, не заляпанную кровью и потрохами, не примятую только что упавшим телом. А вот гильза от патрона в траве у его ног была. Двупалов опустился на корточки и поднял её, ещё тёплую; бездумно покатал в пальцах. Вокруг шелестела редкая роща, чуть поодаль виднелись бетонные стены НИИ.       В голове уже прояснялось, хотя виски как сдавило, так и не отпускало: верный знак глубокого пси-воздействия. Неудивительно, что старые привычки дали о себе знать.       Память о голосе Монолита, прекрасном ледяном огне, неумолимо таяла, как бы он ни старался удержать её. Он понимал — умом — что это был далеко не настоящий Монолит, что Фауст не мог и близко подобраться к мощности установки, стоявшей на ЧАЭС, только сымитировал по собственным воспоминаниям, как сумел… пользуясь тем, что жертва почти не сопротивлялась влиянию контролёра. Если от его четвёртого уровня защиты ещё хоть что-то осталось, он не должен был так быстро поддаться воздействию.       — Ты заставил меня выстрелить? — спросил Двупалов.       — Я приказал.       Двупалов бросил гильзу обратно в траву и подцепил пальцами ремень валявшегося рядом дробовика.       — Вы могли бы сопротивляться мне, если бы сами того захотели, — сказал Фауст, — но мои братья не смогут. Бродяга едва не убил человека, который пытался ему помочь… они не будут сомневаться. Я хотел, чтобы вы поняли, почему.       — Доходчиво. — Двупалов тяжело распрямился. В ушах до сих пор стоял едва слышный тонкий звон; он несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прогоняя давящее напряжение.       Пустота, которую оставила после себя растаявшая сеть Монолита, тянула холодом где-то внутри. Он прислушался к странному скребущему одиночеству и вдруг понял причину: выпустив его из наведённых иллюзий, Фауст оборвал все нити, что соединяли их. Чувство единства, с которым он успел свыкнуться так, что почти и не замечал, исчезло, и его подсознание искало способ восполнить утрату.       Когда замолчало О-Сознание и распалась сеть, связывавшая Фауста с солдатами «Монолита», каково было ему — контролёру — оказаться в одиночестве в этой глухонемой пустоте?       Поэтому он так отчаянно рвался назад. Туда, где каждый был счастлив, и счастье каждого было в том числе его собственным. Пусть даже голос, что вёл его, давно молчал, одной памяти об этом хватило, чтобы взойти на «Дугу» и перемолоть всех несогласных в сияющем ледяном свете…       Двупалов вспомнил о вопросах, которые так и не успел задать О-Сознанию, и вдруг усмехнулся себе под нос.       — Вот зараза. Я только собирался у тебя тайны мироздания выведать…       Фауст улыбнулся уголком рта — осторожно, словно ещё не знал, правильно ли понял его собеседник.       — Вы бы почувствовали неладное в моих ответах — мне ведь пришлось бы всё выдумывать. И я не хотел долго держать вас под таким глубоким контролем… не все переносят это легко.       Он указал на дробовик, который Двупалов поднял с земли:       — Почему вы бросили своё оружие?       Двупалов повесил ремень на плечо. Хорошо бы в округе не нашлось свидетелей, что слышали этот одинокий выстрел.       — Потому что никогда не знаешь, фантом перед тобой или человек.       Фауст казался озадаченным таким ответом. Это было ясно как день; любой сталкер, что хотел дожить до завтра, при встрече с контролёром безо всяких колебаний расстреливал в противника весь магазин, пока тот не сварил ему мозги вкрутую. Хотя не то чтобы сталкеры часто использовали их по назначению, чтобы так волноваться.       — Палить во всё подряд в исследовательском центре — скверная идея, — сказал Двупалов. Вдаваться в подробности ему не хотелось. — А мечта у тебя была красивая. Жаль, что всё закончилось вот так.       Он ещё раз глубоко вдохнул. Время над Зоной словно и не сдвинулось ни на миг с того дня, как Далин с товарищами разлеглись по своим капсулам, и только её пасмурная весна была до боли живой. Вспомнился Фауст в наведённых иллюзиях: зрячий и такой же живой до одури. Настоящий.       — Побудем здесь ещё, — попросил Фауст. Двупалов мысленно выругал себя за то, что не носил с собой лекарства. Расслабился, исследователь, забыл старые порядки…       — У меня голова трещит. А таблетки в Х5.       — Я с собой взял.       Двупалов поднял брови.       Фауст протянул ему маленький, потрёпанный блистер аспирина. Он выглядел очень собой довольным.       — Я десять лет жил в «Полдне», — не дожидаясь вопроса, пояснил он, — я знаю, как на людей действует пси.       — Жалко, не знаешь, как устроена Тонкая Материя.       — Вы учёный, — как ни в чём не бывало отозвался бывший подопытный, — это вам полагается знать.       — Знал бы, если б из Проекта не ушёл… — Двупалов с трудом проглотил таблетку — запить было нечем, по пересохшему горлу шло не очень. Фауст, осмелев, улыбался своей привычной незаметной полуулыбкой, как будто наконец подтвердил для себя: его поняли верно.       Исследователей и учёных не брали в «Монолит». Что бы ни осталось в О-Сознании от тех, кем были раньше основатели Группы, они знали цену своим бывшим коллегам — МОСТ не подвергался такому воздействию, как солдаты, которых не оглядываясь пускали в расход. Даже того, который в самом деле получился универсальным. Останься Двупалов в переродившемся Проекте, они всё равно никогда не стояли бы рядом — исследователь и подопытный, учёный и расходный материал.       Ему вспомнилась лёгкость холодного света, так охотно простившая ему всю кровь на руках. Себе Двупалов её так простить и не смог, просто смирился с виной, как с необходимой платой, и жил как жил — помогали то исследования, то водка. И когда Далин вдохновенно говорил о великом плане вырезать из людей всё дурное, Двупалов с сухой иронией смеялся с коллегами по лаборатории: нам-то с вами, пожалуй, места в этом прекрасном мире не будет.       Ничего, подумал Двупалов, мельком глянув на высокую громаду опустевшего «Агропрома», никому не было в Зоне места — и ничего, ещё живы.