Часть 6. Зомби

      Впервые, кажется, с тех пор, как вышел с любимого склада, ему удалось проспать всю ночь — с момента, когда провалился в сон, и до самого утра. Толку, правда, это принесло немного; Фауста не было рядом, и его отсутствие ощущалось очень отчётливо — не то чтобы сам выходи с «Агропрома» и ищи, но дыра на месте соединявшей их пси-связи то и дело всплывала в мыслях. Впервые распознав её, Двупалов только хмыкнул сам себе: вот, значит, как чувствуют себя жертвы контролёров, когда оказываются на свободе.       Выпить вскоре захотелось тоже. Он даже выудил из рюкзака заветную поллитру, покрутил в руках, но в итоге огромным усилием воли убрал обратно — была бы обычная водка, другое дело. А так — жалко было пси-самогонку жрать, мало ли, пригодится вместо таблеток на какой-нибудь эксперимент. Да и Фауст, уходя, просил оставаться настороже, мол, из подземных тоннелей в Х5 всё ещё могли забрести дикие мутанты.       Мутантов Двупалов не боялся. Х5 строили с расчётом на то, что персонал никогда не будет оставаться в полной безопасности от подопытных и, возможно, от собственных коллег; в лаборатории были предусмотрены протоколы аварийной блокировки, опечатывающие этажи и экспериментальные павильоны. Проще говоря, единственной сложностью было вовремя добраться до рубильника, чтобы закрыть гермозасовы.       Но ему надо было работать, а надраться можно было и потом. Надо было настроить приборы для первого пробного опыта с Линией Лебедева. Фауст для таких экспериментов всё же подходил плохо в силу того, что контролёры совсем иначе воспринимали пси, поэтому материал был нужен другой. Люди, пояснил ему Двупалов. Обычные человеческие люди с крайне низкой пси-сопротивляемостью, проще всего зомби — меньше возни.       Пробные опыты редко выходили удачными. Этого Двупалов не скрывал и не собирался; да и Фауст мог догадаться об этом и сам. Тот только заметил, что рядом с «Агропромом» не было видно зомбированных, на что Двупалов резонно ответил, что ему нет никакой разницы, откуда Фауст их возьмёт — хоть с «Агропрома», хоть с ближайшей сталкерской стоянки.       Разница, конечно, была. Не столько для него самого — поздно уже было для высокой морали, — но, скорее, для самого Фауста. Это чувствовалось в осторожности, с которой он обходился с людьми. Двупалов не мог сказать наверняка, прожив рядом с ним так мало, но он бы удивился обратному, и потому ему было так интересно: кого же тот приведёт.       Он успел сделать все необходимые записи о подготовке эксперимента, настроить приборы, поужинать осточертевшими макаронами, а Фауста всё не было. КПК оповестил о его возвращении только на следующий день, и то уже ближе к вечеру. Двупалов, заслышав звук шагов — явно не одного и не двух человек — только выматерился себе под нос и выскочил из кабинета, где привычно и незаметно для самого себя засиделся допоздна.       — Куда ты их припёр?!       Зомбаки толпились за Фаустом целой ордой — пять штук, наскоро пересчитал Двупалов. Вонь от них стояла страшная даже по самым сталкерским меркам.       — А куда? — спросил Фауст, опуская на пол свой набитый до отказа рюкзак.       — Ты их будешь с ложки кормить? Убирать за ними тоже сам будешь?! Давай их наружу, на «Агропром».       — Там собаки.       — Так прогони собак! Ты контролёр, бля, или кто?!       — Не могу, — сказал Фауст со своим извечным мирным спокойствием, — они же вернутся. Или меня тоже к зомбированным отправите жить?       Двупалов молча смерил его взглядом — от истертой майки до уделанных вусмерть берцев, уставшего, с тяжеленным рюкзаком у ног. Проблуждал Фауст по окрестностям за эти два дня явно побольше, чем за время их похода от склада до лаборатории, а насколько «побольше», оставалось только догадываться.       — Давай их на «Агропром», — наконец твёрдо велел он. — Я сейчас подойду.       Излучатель, паскуда, весил немало, особенно вместе с переносным блоком питания, но тащить провода от самой лаборатории до наземных этажей «Агропрома» не улыбалось совсем. Фауст привёл зомбаков в более-менее приличную часть здания на поверхности, куда не пробились бы ни дождь, ни ветер, только по бетонному полу сифонили холодные сквозняки. Двупалов поставил прибор на пол и, не запуская, выставил мощность в десяток псиА — недостаточно, чтобы пропечь мозги случайному человеку, но для зомбаков и собак хватит.       — Умеешь пользоваться такими? — спросил Двупалов, распрямившись. Фауст не слишком уверенно, но всё же кивнул. — Я сейчас включу запись. Всё излучение, которое поймает приёмник, потом выставим на повтор. Будет крутиться, пока заряд есть.       — Вы под блокадой?       — Нет. Не переусердствуй.       Помедлив, Фауст кивнул снова. Двупалов нажал кнопку «вкл» и переключил приёмник на широкий диапазон.       — Давай…       В голове зашумело: голос Фауста дробился эхом, шептал как будто тысячи разных слов одновременно, и все они складывались в простой приказ. Оставайся здесь, говорил он, здесь безопасно и хорошо, охраняй это место, охраняй меня и человека рядом со мной… оставайся, охраняй… оставайся…       Внутри разливалось уверенное, манящее тепло зова. Ему не хотелось даже противиться.       К кнопке окончания записи Двупалов потянулся с лёгким опозданием; телепатический приказ был недостаточно сильным, чтобы подчинить его сразу, но его смутило то, насколько иначе он ощущался по сравнению с приказами обычных контролёров-мутантов. Те брали своё грубой силой — давили, пока не закипали мозги, пытались запугать, чтобы заставить уйти, или сломить, чтобы подчинить себе. Не то чтобы Фауст по факту делал что-то другое, но он делал это совсем иначе. Тоньше. Изящней — с человеческим умом, с человеческой эмпатией и хитростью.       Оставайся… оставайся со мной…       Двупалов распрямился. Он остановил запись, и шепотки в его голове смолкли, не дожидаясь устной просьбы прекратить. Включил передатчик, выставив настройку повтора, и пси снова зашелестело на краю сознания, но уже гораздо мягче и тише.       — Собак не забыл?       — Нет. Они не придут, пока работает излучатель.       — Одну примани, — сказал Двупалов, скользнув взглядом по зомбированным. Молодые, ещё и тридцатника на вид никому из них не было — так, сталкерское дурачьё; один совсем спёкся — трясся, едва стоя на ногах, и пускал слюни. Другой, сохранивший какие-то остатки разума, стоял над бочкой с давным-давно погасшими углями и чиркал обломком спички об отсыревший коробок. Выронив, достал другую спичку, обломал первым же неловким движением и продолжил чиркать точно так же, не замечая, что серной головки на деревяшке уже не осталось.       — Холодно… холодно…       Третий неуклюже шатнулся ближе к излучателю, как сомнамбула, из неосознанного любопытства. Наклонился, вглядываясь в тусклый свет, и обоссался, когда излучение в десять псиА на таком близком расстоянии заставило сбойнуть остатки его нервной системы.       Потому Двупалов и не хотел держать их в лаборатории. Зомбаков то и дело коротило, и как закоротит в следующий раз, никто предсказать не мог — то ли заведёт вой часа на два, пока не сорвёт голос, то ли начнёт дерьмо по стенам размазывать. По Зоне они бродили себе и бродили, мутанты обычно решали этот вопрос быстро и не привередничая, а вот в узких клетках подопытных зомби начинали сходить с ума ещё усердней. Раньше в Х5 на такие случаи были уборщики и дежурные, следившие за состоянием биоматериала, но лично подтирать мочу за идиотами с выжженными мозгами Двупалов не горел желанием.       От людей в них в любом случае мало что оставалось. Какие-то осколки памяти, обычно очень давней и далёкой, которую не затронуло пси-воздействие — двадцатилетние лбы бродили по Зоне и бормотали, что не успеют вернуться со школы вовремя, а сорокалетние, свалившие с Большой ещё чёрт знает когда, вспоминали невест и дочек. Только из-за этой памяти они и подходили в качестве материала для первых опытов: это роднило их с монолитовцами.       — Где ты их нашёл? — наконец спросил Двупалов.       — На свалке рядом с Розсохой. Это вольные с Ростка… пытались от Выброса в машинах спрятаться.       Двупалов цокнул языком.       — Сам ловить не хотел, значит?       — Не хотел, — сказал Фауст. — То, что вы видите… тоже, должно быть, отвратительно. Но я чувствую их разумы, профессор. Это…       Он замолчал на пару секунд, подбирая подходящие слова. Было бы для кого стараться, вскользь подумал Двупалов, но мешать не стал.       — Мутанты убивают людей, чтобы выжить. И собаки, и кровососы… даже контролёры. Но если бы я это делал — то ради чего? Наслаждения — ломать единственное, что делает человека человеком?       — Я делал это из любопытства, — негромко отозвался Двупалов. Наслаждение он находил в другом.       — Я делал это из нужды. Однажды, когда я шёл по Болотам, я был так голоден, а пси-маячки «Чистого Неба» приманивали зомбированных. Они опустошили все запасы еды в округе, и я почти уже думал… — Фауст, не сдержавшись, выдохнул хриплый, горький смешок. — Раз уж они годятся для химер и кровососов, почему бы не для меня… я ведь тоже не совсем человек…       Тишина вязла на зубах — до неловкого откровенная, оголённая до живого нерва.       — Макароны ещё остались, — наконец сказал Двупалов. Фауст, опешив, от неожиданности замолк на секунду, а потом вдруг засмеялся снова, но уже легче, совсем по-другому.       — Я тушёнку принёс. На Розсохе нашёл схрон.       Теперь уже Двупалов ошалело моргнул, обрабатывая услышанное.       — Тушёнку! И молчишь, сволочь!       — И сухари.       — Так пошли, чего стоим! А, ч-чёрт, — Двупалов остановился, едва шагнув в сторону спуска в тоннель, — этим же ещё надо…       Плешивая, тощая псевдособака осторожно сунулась поближе к бочке, над которой зомбак, пытавшийся развести огонь, стоял с уже опустевшим спичечным коробком, застряв посреди своего мыслительного процесса, как зависший компьютер. Уронив коробок, зомбированный потянулся за пистолетом. Тот ходил ходуном у него в руках, но собака, застывшая под приказом контролёра, послушно не двигалась.       Выстрелов всё равно понадобилось два.       Голодные зомбаки заинтересованно потянулись к застреленной псине. Фауст не отворачивался, так и смотрел куда-то в пустоту слепыми глазами.       — Пойдём, — позвал его Двупалов, нехотя остановившись, — я тебя макаронами покормлю. Только они холодные, с обеда остались…       — Я тогда всё-таки до «Чистого Неба» дошёл, — вдруг сказал Фауст. — Повезло. Нигде такой вкусной еды не ел, как у них в бункере.       — Тоже макароны?       — Консервы.       — И блевал потом весь день?       — Отлежался за пару часов. Монолитовцы лучше переносят такие вещи.       Отвернувшись от зомбаков, по-звериному терзавших труп, Фауст наконец шагнул в сторону тоннеля. Шепотки излучателя Двупалов продолжал слышать на самом краю восприятия до тех самых пор, пока не спустился под землю.       — Кто-нибудь из ваших друзей был зомбирован? — Голос Фауста отразился от бетонных стен, бросив им под ноги тихое эхо.       — Друзей? В Зоне такими понятиями не разбрасываются, — заметил Двупалов, тяжело перешагивая кислотную лужу. — А коллеги — да… всякое бывало. Разумовского списали на Большую, правда, не из-за контролёра. Он спёкся из-за наведённых иллюзий. Пытались вылечить его здесь, но слишком уж долго он находился под воздействием, а мы тогда ещё не знали… много чего.       — А на Большой? Его сумели вылечить?       — На Большой его засунули в дурку для «особо много знавших» под фальшивым именем, и хорошо, если там и забыли.       Фауст удивился. Это было редкостью, но сейчас он по-настоящему удивился, как будто совсем не ждал такого ответа.       — Но ведь если он работал над Проектом-Х, разве ему не могли устроить комфортную жизнь на Большой земле? Ведь там нет… Зоны.       Двупалов хрюкнул, давя смешок. Его бывший подопытный, наверное, и не подозревал, какую отличную отмочил шутку, хотя что-то подозревать всё-таки начал, раз спросил снова:       — А вы сами? Почему вы не вернулись на Большую?       — Ну, давай посчитаем… — Ему вдруг стало до странного весело. Наверное, походило оно на веселье повешенного, ну да как там тот пацан говорил — рождённый быть повешенным не утонет? — С Проекта-Х я в Зоне сижу пятнадцать лет. Думаешь, мне бы на Большой только пятнадцать дали?       Фауст замолчал. Двупалов коротко глянул на него краем глаза сквозь стёкла очков.       — Вот и я так не думаю.       Он провёл карточкой по щели электронного замка, и гермозасов ведущей в лабораторию двери, загудев, с натугой открылся. Двупалов вошёл внутрь, уже привычно не обращая внимания на вырванный турникет и заброшенную стойку регистрации.       — Но вы не жалеете, — наконец произнёс Фауст за его спиной. Двупалов помедлил, прежде чем отвечать; карточка старого пропуска всё никак не желала умещаться обратно в карман.       — Нет, — всё же сказал он, как всегда, не зная, правда это или не вся, — не жалею.

***

      В стальных фиксирующих обручах зомбак не мог двигаться, только рассеянно скреб обломанными ногтями кушетку и ныл. Из компании зомбированных он был самым смирным. «Спёкшегося» Двупалов мысленно забраковал, оставив на крайний случай, а самого перспективного приберёг для более поздних опытов. По нумерации от первого «перспективного» до пятого «годного к списанию» зомбак под лампой «Ромашки» был четвёртым: Двупалов намалевал маркером кривую четвёрку на его руке, чтобы не путаться.       Фауст не сказал об этом ни слова, хотя сам носил номер подопытного — разве что аккуратный, вытатуированный — на предплечье. Понимал, что привёл сюда зомбаков не на курорт, хотя сейчас Двупалов и не задумался бы, почему это интересовало его парой минут раньше. Только что принятая блокада давала о себе знать.       Сверившись с записями, подготовленными заранее, он выставил стартовые параметры излучателей. Не зная подходящей мощности для Линии Лебедева, приходилось начинать с очень слабой, чтобы не растратить материал зря, и методом проб и ошибок подыскивать нужный интервал. Это представляло недюжинную проблему, потому что для зомби и монолитовцев интервал наверняка был совершенно разным, и подбирать его придётся, соответственно, дважды.       Программа «Ромашки» была настроена на стимуляцию областей памяти. Было до смешного топорно пытаться сделать это с помощью пси, пытаясь выжать из пережжённых нейронных сетей подопытного прежнюю активность, когда совсем рядом лежала необъятная эхо-камера Ноосферы — всё равно что пытаться завести «жигуль» с подыхающим стартером. Много возни и мало толку. Но до Ноосферы всё ещё нельзя было дотянуться рукой, не будучи контролёром, и приходилось делать всё по старинке. Отозвав Фауста подальше, чтобы исключить возможность влияния даже слабого пси-фона, Двупалов запустил «Ромашку» и электроэнцефалограф, внимательно глядя на выходящую из-под самописца бумажную ленту. Он всё ещё предпочитал бумажки цифровым экранам.       «Жигуль» заводиться не хотел даже после нескольких регулировок мощности. Доведя переключатель до четырёх с половиной псиА, Двупалов так и не сдвинул ручку на пять: подопытного под обручами трясло, а фазовой синхронизации ритмов как не было, так и не появилось. Поразмыслив секунду, он остановил программу и снова задумался над своим исследовательским журналом, параллельно корректируя настройки.       — Он долго не выдержит, — негромко сказал Фауст где-то над его плечом.       — Выдержит, — отвлечённо отозвался Двупалов, записывая карандашом новые параметры. — Сейчас, передохнёт только… если без пауз гнать, то быстро пережжёшь, а так они многоразовые. Принеси мне пока кофейку.       Он понял, что Фауст и не шелохнулся, только когда запоздало осознал неподвижную тишину рядом с собой. Обернувшись за плечо, Двупалов поглядел на него.       Фауст не произносил ни слова. Незачем было.       Извиняться Двупалов не стал, просто поднялся из-за стола, прихватив журнал и карандаш, и, отодвинув контролёра в сторону, пошёл за кофе сам. Отрываться от работы сейчас не хотелось — потом только больше времени уйдёт на то, чтобы вернуть мысли в нужный поток, а Фауст — что Фауст; у каждого за плечами был первый эксперимент. Это надо было просто уложить в голове, свыкнуться, а привыкал каждый по-своему. Либо привыкнет, либо в лабораториях-Х ему не место.       Или, может быть, место — но не исследователя.       Хмыкнув сам себе над невеселой шуткой, Двупалов поставил чайник на огонь и полностью вернулся мыслями к работе. Всё остальное было просто автоматизмом: насыпать две ложки, залить кипятком, отнести обратно в кабинет вопреки всем правилам (кто ему теперь возразит), забыть о кофе напрочь и вспомнить уже об остывшем… через пару часов — такой же перерыв на перекусить, потом, ещё через пару…       — Ч-чёрт! — Двупалов резко вдавил кнопку экстренного выключения и вскочил из-за стола, уже понимая, что опоздал. Отвёл в сторону погасшую «Ромашку».       Четвёртый доживал свою последнюю минуту. Неправильно выставленные параметры спровоцировали слишком сильный резонанс, и его нервная система буквально выжгла себя изнутри. Всё тело подопытного сжимало спазмами — оставалось ему недолго.       Двупалов механически поправил журнал на столе, который задел, вскакивая. Фауст подошёл ближе: он пробыл тут весь день, наблюдая, хотя толку от его наблюдения никакого не было.       — Вот тут ошибся, — сам не зная зачем сказал ему Двупалов, постучав пальцем у нужной строки. — В обычном диапазоне такой реакции бы не было, а на Линии Лебедева… ну, чёрт с ним. Всё равно хорошо.       — Хорошо? — переспросил Фауст.       — Когда знаешь, где ошибка. Гораздо хуже, когда пытаешься угадать.       Усталость прошедшего дня вдруг напомнила о себе, навалилась махом, как неподъёмный груз. Всё-таки отвык он от такого темпа работы; Двупалов снял очки и зажмурился, массируя пальцами тяжёлые веки.       — Тогда… в две тысячи шестом… тоже так было?       Он открыл глаза. Фауст стоял рядом с мёртвым зомбированным, умудрившимся изгадить напоследок койку. Не стоило кормить его собачатиной, подумалось Двупалову вскользь, всё равно же на списание. Не хватало дежурных: самому приходилось помнить о таких вещах.       Фауст отщёлкнул фиксирующие обручи. Мертвецу те были уже не нужны.       — Не всегда, — после недолгой паузы ответил Двупалов. — С ценными подопытными так не обходились. Ты видел только клетки на минус втором, для тех, кто ждал списания — с ними уже возиться было ни к чему, ни в камерах, ни во время опытов. С тобой обращались совсем по-другому.       — Только потому, что мне повезло быть удачным экспериментом, — негромко заметил Фауст с едва ощутимой горечью. — Надо же… никогда не думал об этом с такой стороны.       Двупалов развёл руками.       — На всех личных апартаментов с дежурными не напасёшься.       Тот не ответил, и Двупалов с неохотой размял плечи. Надо было избавиться от тела, пока ситуация с ожидающей их уборкой не стала ещё плачевней.       — Пошли… вытащим его наружу. Только надо приволочь его к другой стороне «Агропрома», там собачки помогут. Круговорот, мать его, пищевой цепочки…       Фауст молча кивнул. Не повезло ему, со странным сожалением подумал Двупалов, первый опыт — и такая гадость.       С другой стороны, от этого никуда было не деться. Может, так даже и проще — сразу запачкать руки, чтобы потом не думать об этом, выбросить из головы, как необходимое зло.       — Я не брезгливый, профессор, — вдруг сказал Фауст, одновременно угадав и не угадав, о чём он задумался. — Я хотел попросить вас… потом, когда с этим закончим… можете мне показать, как вы читаете эти ленты? Только на мониторе, если можно. Я на бумаге не разберу.       Двупалов поглядел на него с удивлением. Длинную ленту электроэнцефалограммы он до этого неаккуратно сложил и отодвинул на край стола; всё, что ему было нужно, он с неё уже прочёл. Надо же — по графику самописца он понимал в происходящем больше, чем Фауст со всем его контролёрским чутьём.       И сдалось же ему, сталкеру с неоконченным высшим, ЭЭГшки читать. Контролёру монолитовскому. Солдатику, выбившемуся из своего универсального строя…       Как нелепо и всё же как до неправильного уместно он смотрелся здесь, в рабочем кабинете экспериментального отдела, бывший подопытный — рядом с другим подопытным, мертвецом с неровно нарисованным на руке номером. Как темпоральная аномалия, столкнувшая вместе две эпохи. Всё в нём было такое — не там и не здесь, нигде ему не находилось места; может, потому Зона и привела его обратно в Х5, домой. Не подыскал он себе другого дома.       — Могу, — наконец согласился Двупалов. — Только со жмуром сперва разберёмся. Нам тут ещё работать.