Часть 7. Проверка мощности

      Опыты над зомбированными заняли больше недели. Одного из них Двупалов мурыжил несколько дней, пока не понял, что ничего не добьётся; тот сохранил приличную моторную память, но всё остальное было уже в нерабочем состоянии, с Линией Лебедева или без. Фауст отвёл счастливчика под номером два за пределы «Агропрома» и отпустил на свободу.       Так себе свобода, мельком подумалось тогда Двупалову, недолгая; зомбак одуреет без уже ставшей привычной контролёрской сети, а мутанты в окрестностях НИИ будут рады избавить его от мучений. Но Фауст сказал: пусть, хотя бы не в этих подвалах, и Двупалов не стал спорить.       Тяжело давались Фаусту подвалы Х5. Застывшее безвременье старой лаборатории под «Агропромом» вскрыло его, как хирургический скальпель, обнажив уязвимое нутро с беспристрастностью исследователя. Дело было вовсе не в слепоте и не в экспериментах. Двупалов, даже если бы захотел, не сумел бы силой принудить его к чему-либо, и всё же стоило Фаусту вернуться сюда — и он снова оказался на месте подопытного, запертого в клетке.       Вот только клетка в этот раз была раскрыта настежь, а он всё не сбегал прочь.       Зомбированный номер три, в отличие от товарища, послужил науке честно, и прикончил его Двупалов с аналогичной честностью — череда опытов длилась до тех пор, пока пси наконец не перемкнуло зомбаку мозги. От по-звериному воющего под обручами, потерявшего последний рассудок ходячего мертвеца уже нечего было ждать. Даже телепатические приказы Фауста не могли к нему пробиться — не к чему было пробиваться, пояснил Двупалов недоумевающему контролёру. Всё равно что подавать ток на перегоревшую лампочку.       Оставался последний, самый перспективный из пятёрки. Двупалов дважды проверил выставленные на излучателе параметры программы, прежде чем начинать работу; и за дрожащими линиями электроэнцефалограммы теперь не приходилось следить в одиночку: сам он смотрел на бумажные ленты, а Фауст не отрывался от монитора. Помощи от него не было, но он честно старался разобрать в скачущих на графике гребнях всё то, чему учил его Двупалов чуть ранее.       Профессор, это…       — Фазовая синхронизация, — шепотом подсказал Двупалов. И шикнул: — Не фони!       Они сидели здесь так долго, что пси-блокада уже успела выветриться из его головы.       Зомбак замер на кушетке, моргая в тусклые огни «Ромашки», глядящей на него с чёрного неба Х5, как прекрасный и чудовищный пятиокий ангел. Это из-за него Двупалов говорил шёпотом: сейчас подопытный по-настоящему их слышал. Хотя бы далёкой частью сознания.       — Как тебя зовут?       В тишине паузы можно было расслышать фантомный комариный писк пси в собственной голове.       — Сеы, — неразборчиво булькнул сталкер под обручами. Голос слушался его с трудом, да и язык словно отказывался ворочаться во рту, коверкая звуки. — Се… рый.       — Молодец, — сказал Двупалов, усилием воли сдерживая вспыхнувшую искорку триумфа: получилось! Наконец получилось! — А как раньше звали, вспомнишь?       Зомбак замер на несколько секунд, а потом мучительно заворочался в стальной хватке обручей. Из-под самописцев электроэнцефалографа на ленты струился отчётливый бета-ритм.       — Ма, я же ненадолго… я ненадолго…       Линия Лебедева вытряхнула из него воспоминания давностью в десяток с лишним лет.       — Оценки свои зачитай.       — Я исправлю, — испуганно забормотал зомбак. Гротескное было зрелище — смотреть, как обросший бородой сталкер, таскавшийся по Зоне с калашом и детектором, искренне боится, что его отругают за плохие оценки. Двадцатипятилетний лоб с памятью десятилетки. В первый раз такое выворачивало наизнанку нутряной жутью, не только аспирантов — не по себе становилось даже опытным специалистам; здоровый разум отчётливо ощущал чудовищную неправильность происходящего. Но люди ко всему привыкали. Двупалов и большинство тех, кто потом пришёл работать в Х5, привыкли ещё в «Зеркале».       — По какому предмету шайбу схлопотал? — спросил он.       — По… по литре.       Идиотский, неуместный каламбур был до того идиотским и неуместным, что Двупалов не сдержал беззвучного смешка.       — По поллитре мы с тобой, ты уж прости, не будем…       Фауст поднялся со стула за монитором, подошёл ближе.       — Ма, тут ярко, — забормотал снова зомбак, не поняв ни слова. Он пытался отвернуться от пронзительного взгляда пси-глаз излучателя, но обруч прочно удерживал его голову. — Выключи свет… вык-ключите…       — Потерпи, — строго сказал Двупалов. — Сколько в четверти по математике было?       — Яр…ко… — Серый из последних сил щурил слезящиеся от напряжения глаза. Дело было совсем не в тусклой лампе «Ромашки» — это от пси в его зрительной коре взрывались новогодние фейерверки.       — Сколько было в четверти по математике? — терпеливо повторил Двупалов. Рутина; разве что обычно подопытных доставали идиотскими вопросами ассистенты, а не он сам.       — Чшш… — договорить сталкер не сумел. Голос сорвался, зашипел, как проколотое колесо, сойдя в глухой стонущий вой.       Четыре. Хоть и безграмотный, но хотя бы считать умел.       Двупалов повернул рукоятку на пульте управления, постепенно сбавляя мощность пси. Полное отключение одним махом поджаривало мозги не хуже резкого всплеска излучения.       И — вместе с пси — истаяли и вернувшиеся воспоминания. Сталкер на кушетке ещё ныл, но уже не дёргался, а когда забормотал снова — это было обыкновенное невразумительное бормотание зомби о сказочном хабаре и о бросивших его братанах с Ростка, неясно, существовавших когда-либо или нет.       Двупалов поглядел на Фауста.       Наверное, он всё-таки боялся не увидеть в нём то, чего искал. Не различить в соединявшей их нити радость, что отозвалась бы его собственной; не ощутить понимания, откликнувшегося гордости естествоиспытателя, что добился наконец успеха. Наверное, всё-таки оно случилось — мгновение сомнений, отбросившее его на пятнадцать лет назад за окно камеры подопытного бесстрастным наблюдателем и никем больше.       Случилось и прошло.       Радость Фауста ничуть не напоминала триумф, но она была искренней — радость и облегчение, точно упавший в темноту солнечный луч, пусть и тусклый, но тёплый. Двупалов ощутил их в себе самом — пси-эхом, звонко заметавшимся в его собственном разуме.       — Я его отведу, профессор, — предложил Фауст. Вроде бы вслух, а вроде и Двупалов не сумел бы поручиться за то, что в самом деле видел, как шевельнулись его губы.       — Давай, — сказал Двупалов. — Давай, я пока тут закончу.       Его медленно отпускало напряжение долгой работы, наконец завершённой, хоть по-настоящему завершённым можно было считать только один из этапов задуманного; и всё-таки наконец у него было право выдохнуть: получилось. У него получилось.       Он сел за стол, бездумно глянул в опустевшую давным-давно кружку и придвинул поближе журнал с записями об эксперименте. Надо было всё зафиксировать как полагается.

***

      Первая часть опыта была окончена — программа стимуляции долговременной памяти была записана в компьютеры Х5, и Двупалов на всякий случай продублировал параметры ещё и в своём журнале. Для следующего испытания нужны были монолитовцы. А монолитовцев надо было вначале изловить, что никогда не было лёгкой задачей: уж слишком тщательно О-Сознание следило за своими вещами. Ни один монолитовский солдат ещё не сдался врагу живым, а те, которых удалось захватить в плен, кончали с собой со рвением камикадзе. Так диктовало им слово Монолита.       Значит, его надо было вначале заглушить.       Прежде Двупалов только рассмеялся бы над дураком, который предложил бы ему подобную затею: подкатить к монолитовцам полевую лабораторию, оборудованной высокомощностными излучателями, и попросить подождать немного в зоне действия? Заманить в ловушку в научный модуль, где от пси будут стены звенеть? С монолитовской резистентностью меньшее бы не сработало.       На его счастье, теперь такой вопрос отпадал сам собой. У него как раз была полевая лаборатория под рукой, самоходная и с отличными навыками маскировки.       — Тебя в последний раз проверяли на максимальный уровень излучения пятнадцать лет назад, — сказал Двупалов, листая исследовательский журнал. Это был один из тех, что нашлись на нижних уровнях: заполненный аккуратным, мелким почерком Чубко. — Я бы сказал, тут меньше пятидесяти псиА нечего и делать.       — А какой максимальный был тогда? — спросил Фауст. Его лицо, по обыкновению, ничего не выражало.       — Сорок три.       Для контролёра это был отличный показатель — только наиболее здоровые и сильные особи из мутантов подбирались к рубежу сорока псиА, а Фауст за него перевалил. Перевалил наверняка не без труда, на пике своих возможностей, и, конечно, только направленным всплеском — постоянно излучать с такой интенсивностью у него не хватило бы сил — но всё-таки сумел перепрыгнуть поставленную планку.       — Но ведь дополнительный излучатель добавит ещё мощности.       — Он-то, конечно, добавит, — невозмутимо согласился Двупалов, откладывая журнал, — но ведь и ты с тех пор не помолодел.       Фауст, явно не ожидавший такого подлого аргумента, замолк и только поглядел куда-то в его сторону, укоризненно сверкнув бельмами. Глаза у него были совершенно нечеловеческие, отражали свет, как звериные — в тусклом полумраке подвальных помещений Х5 это было куда легче различить, чем снаружи, при свете дня. Умом Двупалов понимал, что видит только вызванные слепотой дефекты глазного дна, но отделаться от мысли, что он смотрит в глаза мутанту, никак до конца не выходило.       — Ты сегодня как? Нормально себя чувствуешь, сытый, здоровый?       — Я не хочу проводить эти замеры, профессор. Я ещё помню, каково это.       Двупалов сверкнул на него стёклами очков в ответ.       — Мало ли что ты не хочешь! Без точных данных излучатель правильно не настроишь, он же на тебя будет подвязан — мне наугад параметры выставлять? Или по журналам пятнадцатилетней давности?       Фауст смолчал. Двупалов поднялся из-за стола — он понимал, почему бывшему подопечному так не хочется повторять замеры мощности, но провести их было надо, так или иначе. Это добавляло приятный вес собственному любопытству: до ужаса хотелось поглядеть, как подопытный справится с непростой задачей, сравнить нынешние результаты с сохранившимися из две тысячи шестого.       Не то чтобы контролёр мог не ощутить всё это в связанном с ним разуме. Двупалов помнил, что увидел в Тонкой Материи: Фауст не разделял этого, но понимал.       — Не стану тебе врать, что в этот раз будет проще, — негромко произнёс он. — Вполне возможно, что наоборот. Пси-стимуляция может сказаться на тебе иным образом после всего, что с тобой произошло за эти годы. Но проведение замеров любым иным способом не даст подходящего для сравнения результата.       — Я уже работал с излучателями на «Дуге». Я уверен, что у меня получится и теперь.       Упрямец. Весь в него.       — А сколько людей ты положил там, у «Дуги»? — так же негромко и спокойно спросил Двупалов.       Фауст не ответил.       Можно было ещё добавить: скольких тебе ещё придётся похоронить только потому, что ты не хочешь потерпеть полчаса в экспериментальном павильоне — и в этот раз это будут не вартовцы. Но Фауст знал это всё не хуже него, как всегда, понимая его с полуслова, и поэтому Двупалов смолчал. Ни к чему было говорить очевидное вслух.       — Хорошо, — наконец сказал Фауст, — я согласен. Сколько псиА вы хотите увидеть на своих приборах?       Может быть, в первый раз Двупалов слышал в его голосе что-то, похожее на злость — перемешанную с усталостью. Злость, впрочем, была совсем мимолетной, Фауст не злился на него всерьёз, поскольку прекрасно знал причины его решений; а вот усталость была настоящей. Въевшейся в кровь за долгие годы, что он кричал в стеклянную стену, тщетно пытаясь дозваться кого-то на другой стороне.       Принять ещё одну малую долю вины было привычно — как сто грамм на грудь, махом и не оглядываясь.       — Сколько будет, столько и хорошо.       Фауст на мгновение замешкался, а потом вдруг улыбнулся краешком рта, как он умел, не улыбаясь по-настоящему:       — Не беспокоитесь, что я совсем не буду стараться и испорчу вам эксперимент?       Двупалов глухо хмыкнул, не стараясь спрятать смешок.       — Нет.       — Потому что ваши программы не позволяют подопытному схалтурить?       — Ты и так это помнишь, — неторопливо отозвался Двупалов, — так чего спрашиваешь?       Фауст помолчал пару секунд. Его улыбка исчезла без следа, уступив место привычной горьковатой усталости.       — Здесь работали умные люди, — наконец сказал он, — прекрасные и безжалостные. Теперь я знаю, что вся моя прежняя мечта была ложной — но по-прежнему не могу отвести глаз от этого холодного света. И я мог бы сравнить себя с собакой, что тянется к знакомому ошейнику… но почему-то мне кажется, что дело не в этом. А что сказали бы вы, профессор?       — Я бы сказал, что гипотеза недоказуема без подтверждающих её экспериментальных данных.       — И что вы будете делать, когда узнаете ответ?       Это был неожиданно серьёзный вопрос для такого нескладного разговора, и Двупалов помедлил, прежде чем заговорить снова.       Он мог бы смалодушничать, отделаться легкомысленным «не знаю», «у нас есть дела поважней»; пусть бы Фауст и различил халтуру через пси-связь — это не имело бы большого значения. Но ему не хотелось прятаться за недоговорками. Он нёс за Фауста ответственность, которую только может нести естествоиспытатель за результат собственного труда, и даже она была далеко не единственной нитью, что связывала их теперь.       — Это будет зависеть от того, — наконец сказал Двупалов, с усилием подыскав подходящие для этого слова, — чего захочешь ты сам.       Это было правдой — и то, что она не пугала его ничуть, делало её в разы опасней обычного.       В Х5 изобрели много программ, стимулирующих пси-отклик у подопытных. Их адаптировали вначале для животных, кошек и собак, затем — для контролёров, которых относили к более почётному разделу «человекоподобных мутантов». Двупалов когда-то на основе этих программ спроектировал свою версию, щадящую — её использовали на Фаусте в самом начале, когда его показатели полностью вернулись в норму после операции. Такая пси-стимуляция была мягкой, аккуратной, потому что не было еще известно, воспринимает ли Фауст пси и может ли излучать сам. По всему, что знал Двупалов о людях и контролёрах, выходило было, что должен и то, и другое — а зафиксировать приборами не удавалось ничего.       После этого он добавил в программу несколько модификаций. После электрошоковой терапии, не выжавшей из Фауста ни капли излучения, Чубко потерял всякое терпение, сказал, что Двупалов увлечен каким-то собственным бредом, а не работой, и прикрыл финансирование проекта. Высказав Вадиму Михайловичу совершенно всё, что только нашлось на уме, Двупалов плюнул и решился — на остаток выделенных денег засунул Фауста под излучатель с подключенным вариометром. Его полоскало в бушующем шторме в семьдесят псиА две с половиной минуты, пока предохранители в аппарате не выбило. Прибежал Кардан с безумными глазами: мол, профессор, совсем рехнулся, ты что творишь?!       Семьдесят псиА, сказал ему тогда Двупалов. Половина от максимальной мощности Выжигателя — тут и не всякая защита выдержит. Обыкновенному человеку такое излучение нервы выжжет, как бикфордов шнур. То же самое он повторил потом и Чубко, устно и в докладе, где подчеркнул два раза слова: «списанию не подлежит».       Фауст смотрел мимо них, спорящих, моргая, как разбуженная сова — живой и невредимый — и не слышал ни слова.       Следующую модификацию программы Двупалов уже не застал. Её написал Чубко — полноценную программу тестирования интенсивности пси-отклика. Он был сторонником простых и действенных мер, и программа была такой же; подопытному на Линии Лебедева транслировали пси-сигналы, провоцирующие реакцию «бей или беги», только вот бежать было некуда. Не особо побегаешь, будучи прикованным стальными обручами к кушетке. Единственным способом избавиться от всепоглощающего, нарастающего с каждой секундой воздействия было ответить ударом.       Каково это ощущалось, интересно? Сводящий с ума ужас, вытесняющий из сознания последнюю здравую мысль, оставляя только примитивную древнюю память — убей, если хочешь выжить? Невыносимая боль, ответить которой можно было только болью? Естествоиспытатель, проводивший эксперимент, не стал уточнять в исследовательском журнале, написал обтекаемо — «негативное воздействие, не вызывающее долгосрочных последствий». Что потом говорил светлый голос Монолита Фаусту, задыхающемуся без сил после окончания замеров — если был тогда вообще этот светлый голос, а не только Чубко в Подавителе, отдающий ему приказ?..       Двупалов настроил фиксаторы, чтобы те лучше держали подопытного; мутировавшие контролёры, на которых обычно проводили подобные опыты, были грузнее и ниже Фауста. Ему было неспокойно. Не ему — самому Фаусту; чужая подсознательная тревога передавалась через соединяющую их нить пси, едва ли тот даже понимал, что невольно транслирует её по своей контролёрской сети. У контролёров это было на уровне рефлекса, естественного, как дыхание: чтобы остановить его, требовалось осознанное усилие.       И всё равно он сам лёг под обручи. Согласился на эксперимент — сам.       Двупалов вполголоса объяснял ему этапы программы: пять этапов, от низкой интенсивности до высокой, с промежутками в десять секунд между каждым. Спринт до полного изнеможения. Из-за излучения даже с блокадой он не сможет оставаться рядом, только следить за происходящим из экранированной комнаты через укрепленное стекло: туда не доберётся ни звук, ни пси. Всё нормально? Готов?       К этому невозможно быть готовым, ответил ему Фауст.       Это было правдой, но Двупалов не двинулся с места. Так было надо. В памяти отчего-то некстати всплыл Щерба, одуревший от пси и чарующего исследовательского голода, всплыл и исчез, оставив только тёмный экспериментальный зал, металлическую конструкцию кушетки с креплениями и Фауста, которого с обманчивой мягкостью обнимали блестящие полоски стали.       Его Фауста. С которым делали чёрт знает что, пока его не было на проекте.       Двупалов закурил одну из оставшихся сигарет, стоя рядом, цинично бросив взгляд на нарисованный над дверью знак «не курить». Пси-связь бесновалась где-то на задворках в его голове. Это не было страшно: как только он зайдёт в экранированную комнату, нить между ними оборвётся, и он сразу же выпьет блокаду.       Он не будет слышать Фауста, но будет видеть его через стекло. Для самого контролёра эта комната, наверное, походила на идеально чёрную коробку: неестественный кусок ледяной пустоты, который вырезали откуда-то из космоса и приделали сюда, в подземное нутро Х5.       — Скажи, когда начинать, — сказал Двупалов, стряхивая пепел в сторону.       Фауста выдала только пауза перед тем, как он ответил:       — Как докурите.       Двупалов кивнул, сам не зная зачем, и затянулся снова. Он не торопился, но и не тянул нарочно; тлеющий бычок, погасив о металлический край панели, выбросил уже в комнате наблюдения. Глянул через пыльное стекло в экспериментальный зал: Фауст лежал под обручами неподвижно и казался почти расслабленным. Спокойным, как и всегда.       Чувство утраты, первый симптом оборванной пси-связи, начинало понемногу зудеть в голове. Двупалов забросил в рот таблетку блокады и запил водой, прежде чем начать настройку излучателя; к тому моменту, как программа была готова к запуску, он успел позабыть о ноющей пустоте и о своём беспокойстве.       Бросил взгляд на часы, записал в журнале время и перевёл переключатель на панели в положение «пуск».       Пульс Фауста ускорился сразу же, но ещё долгие двенадцать секунд он противился нарастающему излучению, прежде чем выдать первый выплеск пси. Он больше не казался расслабленно лежащим под обручами; график прибора, фиксирующего его собственное излучение, шёл острыми, рваными волнами вверх-вниз. Показатели были больше чем на десяток псиА ниже, чем пятнадцать лет назад. Как у обычного, среднего контролёра-мутанта.       Двупалов записал максимальный показатель во время короткой передышки между первым и вторым этапом: двадцать четыре псиА против прежних тридцати пяти. Это был плохой показатель. На «Дуге» Фауст пользовался дополнительными излучателями: один всегда носил при себе, на поясе, а остальные были расставлены по всему центру, который он оборонял, это могло бы дать ему недостающую мощность… но почему так просели показатели?       Он нашёл ответ раньше, чем успел полностью сформулировать вопрос. Фауст провёл десять лет в «Полдне», боясь выдать себя лишним всплеском пси. Его контролёрские способности атрофировались, как мышцы, на которые долго не приходилась нагрузка.       Второй этап дал максимальный показатель в двадцать девять псиА. Третий, заставивший его практически выгнуться под обручами, — тридцать семь.       Двупалов насторожился.       Фауст тяжело дышал, глядя в потолок, и не давал себе расслабиться даже на десять секунд перерыва: он помнил, что за ним последует. И не ошибся; четвёртый этап был мучительней всех прошлых, излучение на Линии Лебедева прошивало его насквозь, как кромка железа, идущая по стеклу.       Он не выдержал. Закричал; Двупалов не слышал ни звука — только видел из-за стекла. Стрелка на счётчике пси безостановочно дрожала у самого рубежа сорока псиА.       Лучший показатель после четвёртого этапа равнялся тридцати девяти.       Фауст обмяк под обручами, едва только излучение оборвалось — остро, как обрезанная стальная нить, с контролёрами не было нужды обходиться по-человечески. Он попытался повернуть голову к комнате наблюдения, но обручи не позволили ему; тогда он заговорил снова. Двупалов по-прежнему не слышал ни звука, но догадка не требовала умения читать по губам.       Хватит. Пожалуйста. Хватит.       Он колебался, глядя на столбцы значений. Тридцать девять псиА — всего на четыре значения ниже максимального…       Можно было выжать ещё. Посмотреть, где проходит предел. Всего полминуты.       Фауст захлебнулся на полуслове; передышка в десять секунд кончилась раньше, чем Двупалов решился протянуть руку к переключателю. Струящееся с игл-«указок» излучение хлынуло в него волной боли. На данном этапе спутать эту реакцию было невозможно ни с чем; Чубко всегда был сторонником простых, действенных мер — взять хотя бы и «Радугу», которую он зажёг над Х10… что бы ещё ни входило в запрограммированный им пси-коктейль, боль была его немалой составной частью.       Это ради блага Монолита, сказал бы Фаусту руководитель лаборатории.       Это ради блага людей, сказал бы Представитель О-Сознания Вадиму Чубко.       Двупалов не знал, что сказать ему самому.       Он вышел из комнаты наблюдения, когда программа завершилась сама по себе, и показатель пси на счётчике упал до нуля. Максимальный достигнутый так и отображался на экране — сорок один. На два псиА меньше, чем пятнадцать лет назад.       Фауст не двигался, когда Двупалов раскрыл фиксирующие обручи. Точнее, осознанно он не двигался — трясло его до сих пор; Двупалов тронул его за плечо и убрал руку, когда Фауст дёрнулся, точно от нового приступа боли. Вся его нервная система была перегружена и напоминала провод, через который пропустили слишком сильный ток.       По факту, так оно и было.       — Сорок один, — сказал Двупалов. Он старался говорить тише, мягче, чтобы не вызвать нового отторжения. — Ты молодец. Справился. Первое время будет дёргать, ты не волнуйся… пройдёт…       Фауст рвано, хрипло дышал, не отвечая. Двупалов достал блокнот, чтобы занять себя хотя бы записями о завершении эксперимента: реакция подопытного по окончании опыта была не менее ценной деталью, чем реакция в процессе.       Чувствовал ли Фауст, что первый эффект блокады уже сошёл? Думал ли о том, что человек в непроницаемо-чёрной комнате видел, как он просит остановить опыт, и не стал этого делать? Наверное, да. Об этом невозможно было не думать, находясь на месте подопытного.       Заговорил Фауст только спустя несколько минут. Он был монолитовцем, его организм до сих пор восстанавливался с необычайной скоростью, хотя даже с учётом этого его начинала бить дрожь лёгкой гипогликемии.       — Теперь вы сможете настроить излучатель?       — Да, — ответил Двупалов, отвлекаясь от блокнота. — Только посчитать осталось.       Фауст с усилием поднялся на ноги. Он не попросил о помощи, пусть даже первые шаги дались ему нелегко.       — Вам ещё что-нибудь нужно от меня, профессор?       — Нет. Иди, отдохни как следует.       Он молча кивнул, прежде чем направиться к выходу из экспериментального зала. Двупалов проводил его взглядом; непривычно было наблюдать у Фауста настолько нетвёрдый, осторожный шаг.       Сам он вернулся в комнату наблюдения, где оставался журнал и невыключенные приборы. Надо было всё-таки закончить записи как полагается и провести оставшиеся расчёты.

***

      В кружку чая он положил две ложки сахара, сколько наскрёб. Взятого в дорогу сахара больше не осталось, но жалко не было — Фауст нагенерировал столько пси, что сжёг немало своих запасов глюкозы.       Он в самом деле спал, когда Двупалов зашёл в лазарет. Методы Чубко всё же были действенными; пусть против своей воли, но Фауст выжал из себя всё, что мог. Прыгнул выше головы. И не проснулся, хотя контролёрский инстинкт должен был немедленно разбудить его внутренним сигналом тревоги, едва только почуяв рядом чужака.       Даже сейчас он не мог быть истощён настолько. У загадки был ответ куда проще — Фауст больше не видел в нём чужого, осознавая это сам или нет.       Двупалов осторожно поставил жестяную кружку на тумбочку рядом с койкой и вышел, стараясь не шуметь.