Часть 8. Равенство права на счастье

      — Вот здесь поискать надо. Тут чего только нет.       Пыльный раздрай в мастерской безмолвно подсказывал, что задача не будет лёгкой. Двупалов неосторожно наклонился над одним из ближайших ящиков, вдохнул уйму пыли и оглушительно чихнул. Всё здесь так и валялось нетронутым в том числе и потому, что здешние сокровища охранялись бронированной дверью с электронным замком, на который за эти годы не нашлось дешифратора.       Код он вспомнил. Знал его наизусть в две тысячи шестом и сейчас набрал не глядя, доверив моторике то, что нельзя было доверить осознанной памяти.       Фауст, явно озадаченный оказавшимися перед ним горами барахла, осторожно заглядывал за шкафы и ящики. Он выспался, и после утренней порции углеводов в виде бессмертных макарон ему немного полегчало. За чай он поблагодарил простым «спасибо», на что Двупалов ответил таким же коротким «пожалуйста» — только тянущую пустоту на краю сознания залило далёким, но безошибочно ощутимым теплом восстановленной пси-связи.       — Что это за место?       — Карданово царство, — сказал Двупалов, пробираясь по узкой тропинке к рабочему столу. — Он чинил здесь всё то, что мы на экспериментах ломали. Или доламывал, тут уж как выходило.       — Он был вашим другом?       Двупалов кашлянул, пряча смешок.       — Ну, вроде того. Со… товарищем.       — Понятно, — сказал Фауст.       Двупалов смахнул ладонью пыль со стола, оставив на потемневшей поверхности яркий, светлый след, и неслышно, сам себе вздохнул.       С Карданом их поначалу объединила водка. Научный персонал «Агропрома» по большей части не имел к ней пристрастия, которое удовлетворило бы естественную жажду человека к совместному пьянству и задушевным разговорам, а аспиранты, хоть и всегда были рады составить компанию, до задушевных разговоров обычно не досиживали. Досидеть до состояния чистой синхронизации разумов с Двупаловым из всей Х5 могли только Кардан и, под настроение, Стриж, но на Стрижа водка действовала пакостно — его тянуло буянить. Двупалов же под градусом обнаруживал в себе неожиданную доброту к миру и глубокую тягу к концептуальности, требующую выхода в виде рассуждений с живым и понимающим собеседником. Со Стрижом водка его не роднила, а вот с Карданом — другое дело.       В Проекте Кардан после саботажа «Поводка» тоже не остался надолго. Завел компанию с какими-то молодыми сталкерами и махнул куда-то в сторону Затона, звал с собой, но Двупалов отказался — к сталкерским приключениям у него не лежала душа. После того, как открылся проход в Припять, Кардан ушёл и с Затона. По пути заглянул, принёс в подарок наконец-то доработанную гаусску и потом, пьяный вдрызг, рассказывал, как не сумел даже похоронить своих сталкеров — один угробился у Соснодуба, кровососы подъели, что осталось, а другой в пещерах с аномалиями. Опять звал с собой, в этот раз уже на север, к Янову, и Двупалов снова отказался.       Вроде и чуял уже тогда, что точно так же не похоронит Соловья, а верить в это не хотел до последнего. Думал — может, пронесёт. Соловей у него вон какой удачливый был, целыми рюкзаками ошейники ему таскал, всю Зону от Химзавода до Залесья знал наизусть до последнего камешка.       Не пронесло.       Заказы на ошейники он тогда и перестал сталкерам выдавать. Хватит с него и тех, соловьиных.       — Профессор, — вдруг окликнул его Фауст, отвлекая от воспоминаний, — вы вчера сказали — сорок один псиА… это хороший результат?       Двупалов моргнул, пытаясь переключить мысли на совершенно иной вопрос, и бросил на контролёра короткий взгляд. Тот бездумно перебирал детали полуразобранного прибора, словно пытался прочесть касаниями пальцев то, что не мог ощутить чутьём.       — Хороший. У тебя очень интересные показатели были — разница уж очень большая оказалась, поначалу еле-еле тащил, а в конце почти до прежнего максимума дотянулся.       — А говорили — не помолодел.       Фауст сказал это так серьёзно, что Двупалов рассмеялся с лёгким опозданием, когда разобрал в его словах неуклюжую шутку. Первую, наверное, услышанную от Фауста за всё то время, что они провели рядом.       — Тяжело было? — ещё улыбаясь, спросил он. — Сорок один выдать…       Помедлив, Фауст молча кивнул, и Двупалов посерьезнел.       — Видишь, какое дело: первые замеры Чубко проводил в самом начале, когда ты ещё только учился новым способностям. Они у тебя приобретённые, не врождённые, а это — огромная разница. Потом ты провёл немало времени в «Монолите», где, конечно, тебе постоянно приходилось их тренировать — и чутьё, и способность к излучению. А потом был «Полдень», где ты всё это выбросил на ветер. Что-то осталось, конечно, не ушло и за годы… вот, лёг под обручи — плотину прорвало. Но до прежних результатов ты не дотянул. Может, ещё дотянешь и выше, а может, твой пик уже позади. Не знаю. Без промежуточных данных, сам понимаешь, это угадайка. — Двупалов вздохнул. Жалко было — такой потенциал, и так бездарно Фауст его тратил столько лет. — Тебе бы заняться этим нормально. Сейчас все твои затраты на излучение — контролёрская сеть, и только на меня одного, а это совсем мало, тебе нужна хорошая, здоровая нагрузка… ну и жрать не одни только макароны. Ты б тогда, может, все пятьдесят на тестировании показал.       Фауст улыбнулся уголком рта — искренне, но с неожиданной грустью.       — Не все переносят пси так легко, как вы, — будто бы невпопад отозвался он, но Двупалов понял, о чём на самом деле были его слова.       Речь шла совсем не о пси-защите. Сталкеры контролёров боялись как огня и предпочитали не спрашивать, чего от них хочет мутант, способный телепатически выварить им мозги. Двупалов понимал; специалистов по пси-излучению в Зоне было не очень много, а те, что были, предпочли бы скорее вскрыть Фаусту череп и покопаться внутри, чем позволить тому свободно использовать пси по своему усмотрению. Это для него самого Фауст был — особый проект, особая гордость, а для них?       И ведь прятаться бесконечно он не мог — молчание и одиночество убивали контролёров медленнее, чем пули, но с той же надёжностью. Только в «Монолите» и нашлось для него место.       — Дураков на свете много, — наконец проворчал Двупалов. — Иди сюда и помоги мне вытащить с полки вон ту хреновину. Позанимайся физическим трудом.       Хреновину, напоминавшую корпус с переключателями, подписанными совершенно невразумительными для него сокращениями, в одиночку ворочать было тяжело — по ощущениям, начинка у него была свинцовой. Фауст, едва сдвинув ту с места, отстранил Двупалова и вытащил весь ящик сам, с натугой опустил на пол и молча распрямился. Двупалов смерил его взглядом.       — На вас, монолитовцах, хоть цемент вози.       — Химотходы, — не очень радостно улыбнулся Фауст уголком рта. — Десять лет на станции переработки, посменно.       — Это ты сам выдумал или у вас в «Полдне» так принято было? — скептически осведомился Двупалов. Отодвинув Фауста, он заглянул в шкаф, бесцеремонно распихивая всяческую дрянь, которой Кардан забил всю свою мастерскую.       — Это Бродяга. Он считал, что так мы помогаем Зоне и себе.       Двупалов сдавленно засмеялся в усы. Истории про полденские будни у Фауста были одна краше другой, сколько бы он ни пытался им не удивляться.       — А «арбайт махт фрай» над входом не написал?       Шутку Фауст переварил с большим опозданием; память о Большой земле у него явно притупилась за прошедшие годы, оставив только самое основное. Невесело хмыкнув, он вернулся в другой край мастерской и принялся копаться в ящиках.       Искали они хоть один рабочий переносной излучатель, достаточно компактный, чтобы его можно было нести долгое время в пути. Тот, что Двупалов вытаскивал наружу для зомбаков, весил изрядно и не поместился бы даже в рюкзак, не говоря уже о том, чтобы пристегнуть его к поясу, а мелкокалиберные излучатели все до единого запропастились чёрт знает куда. На карданову мастерскую Двупалов питал большие надежды — если излучатель не отыщется здесь, придётся шерстить нижние этажи, а снова туда лезть ему совсем не хотелось.       Какое-то время они перерывали горы запчастей в тишине. Двупалов периодически заставлял себя выпрямиться ненадолго, чтобы дать спине отдохнуть. По ощущениям, карданова берлога в недрах Х5 превратилась в одну здоровущую аномалию, куда неодолимо влекло самый разнообразный хлам из деталей, проводов, инструментов, сломанных и запасных, починенных и забытых, спаянных, склеенных, свинченных и перемотанных изолентой. У Кардана, особенно под градусом, были золотые руки, но в эту минуту Двупалов искренне желал старому товарищу засунуть их туда, где не светит солнце, и никогда оттуда не вынимать.       — Это что, — немного удивлённо пробормотал Фауст из своего угла мастерской, — холодильник?       Двупалов оглянулся. И действительно, с монолитовской дотошностью Фауст пробрался через ящики к тихо гудящей коробке, скромно припрятанной в уголке.       — Так Кардан её всё-таки починил! — изумился Двупалов.       — Её? — Фауст с любопытством приоткрыл крышку. Его окатило медленной волной пара: температура внутри была куда ниже, чем могло казаться.       — Это морозильная камера наша лабораторная… сдохла, зараза, а в оставшуюся ну никак всё было не запихать. Кардан с ней так долго возился, что Стриж задолбался наши жалобы слушать и новую раздобыл.       — Профессор, — тихо сказал Фауст, — подойдите сюда.       Двупалов насторожился. Такой тон у бывшего проповедника был практически уникальной редкостью. Перешагивая через разбросанный хлам, он добрался до Фауста и заглянул тому через плечо в распахнутый зев морозильной камеры.       — Кардан, хрен ты старый… — шепотом выдохнул Двупалов, не в силах сдержать нарастающий внутри благоговейный восторг. — Целый мешок спёр…       В морозилке гордо лежал нетронутый двухкилограммовый мешок пельменей.       Пятнадцатилетней давности.       — Тут минус пятьдесят, — не слишком уверенно пробормотал он после недолгой паузы, — может, ничего с ними и не…       Очень хотелось, чтобы «не». Тушенка давным-давно кончилась, и смотреть на макароны с каждым днём становилось трудней.       У бывшего подопытного, в отличие от него, сомнений было куда меньше.       — Меня убережёт Монолит, — с несокрушимой верой сообщил Фауст и полез в морозилку. Двупалов незамедлительно дал ему по рукам, после чего дурной монолитовец неохотно стащил с себя обноски, которые когда-то были лёгкой курткой, обмотал ладонь и вытянул мешок из ледника, образовавшегося в камере за пятнадцать лет без разморозок.       Захлопнув крышку, Двупалов очень внимательно оглядел всё вокруг. Он знал Кардана не чтобы многие годы, но уж точно достаточно, чтобы понимать, что его запасы на чёрный день не могли ограничиваться пельменями.       Фауст, положив обледеневший мешок оттаивать прямо на запчасти, внимательно и неподвижно следил за тем, как он яростно распихивает в стороны нагромождение ящиков.       — Профессор?       Двупалов отодвинул в сторону неприглядный корпус сломанного радиоусилителя и замер. В громоздкой пластиковой коробке что-то тихо звякнуло совершенно неметаллическим образом.       — Ну Кардан, ну умница…       Под крышкой в корпусе от усилителя скрывались, заботливо уложенные рукой техника, две непочатые бутылки водки.       — Разве в секретных лабораториях Проекта-Х не было запрещено распитие алкоголя? — спросил Фауст.       — Глупостей не говори, — строго отозвался Двупалов, вытаскивая бутылки, — конечно же, было. Тут всё-таки наука, а не колхоз.       Запрещено в Х5 было много что. Был запрещен алкоголь, а его всё равно тайно таскали в лабу, пусть и через охрану — коррупцию изобрели не вчера. Всю работу надлежало проводить в подземных недрах Х5, пока отдыху был отведён стерильный, фальшивый «Агропром», где нельзя было даже заговорить о Проекте — и тогда они стали кучковаться вечерами по кабинетам, потому что постоянное напряжение, вездесущее пси выжимали мозги, как мокрую тряпку. Стали срываться. После пары таких случаев руководивший «Агропромом» Стриж понял, что нельзя закручивать гайки слишком уж туго — персонал надо было беречь любой ценой, и после этого наземный НИИ окончательно превратился в театр декораций для изредка приезжающих ревизоров, а научный персонал Проекта ходил туда только спать и выглядывать изредка на улицу. Чтобы не забывать, что где-то там, за бетонными стенами и стальными клетками, всё ещё светит солнце.       В «комнату совещаний», переоборудованную давным-давно, Двупалов зашёл и замер, едва сделав шаг; осматриваясь, словно впервые. Воспоминания проскреблись через ледяную корку давностью в пятнадцать лет и грохотали в висках, как пси.       На столе у дивана так и стояли кружки с недопитым кофе. Жестяная с полустертым нарисованным яблоком — общая, керамическая, с цветочками — Мельниковой, она даже в Х5 наотрез отказывалась из жестянок, по-сталкерски, кофе пить. У стены пылилась старая гитара, никем не тронутая: её когда-то притащил в Х5 аспирант Кравченко, большой любитель бардовских песен, и героически отстоял своё право на музыкальное искусство перед обалдевшим Стрижом. На стене напротив висела огромная доска, к которой до сих пор был приколот листочек почётной грамоты, которую невесть как получил НИИ «Агропром» за вклад в развитие сельского хозяйства по липовым отчётам Стрижа об их передовой научной деятельности. Двупалов тогда ещё пошутил, мол, ошибки тут никакой нет — в Х5 завозят людей, а вывозят овощи, чем не сельское хозяйство. Стриж посмеялся — чувство юмора тут у всех было схожим — и присобачил грамоту на доску: хоть улыбнётесь лишний раз, агрономы.       Агрономы-нейроинженеры. Где ещё таких сыскать, как не здесь.       Надпись на доске, сделанную его рукой — яростно выведенную мелом «ПОДАВИТЕЛЬ В 12 КАБИНЕТ — ВЕРНУТЬ!», так и не стёрли, даже обвели в аккуратный гордый овал на память о том дне, когда у Двупалова окончательно лопнуло терпение от того, что единственный рабочий прототип Подавителя бесконечно кочевал по всей лаборатории и никогда не оказывался там, где нужно, ко времени запланированного опыта. Он орал, шугал аспирантов, жаловался Кардану и всем вокруг, накатал официальную кляузу Чубко, а какая зараза свистнула Подавитель в тот раз — так и не выяснил.       Закроешь глаза и проснёшься в две тысячи шестом. И не было ни Сверхвыбросов, ни расстрелянных капсул, ни звонка о мёртвом Соловье, ни пацана, пришедшего за этим самым Подавителем, чтобы убить Фауста, ни Щербы, тычущего пистолетом ему в лицо…       Пси нежно шептало ему что-то на самом краю сознания, а он уже почти и не мог разобрать.       Двупалов моргнул, прогоняя воскресшую перед глазами память, и повернулся.       — Чистые кружки вон там, в шкафу, — сказал он, — достань две штучки.       Фауст, неподвижно замерший рядом, смотрел в пустоту. Слушал. Контролёр, связанный с ним нитью пси, он, конечно же, чувствовал всё это; Двупалов только надеялся — объяснять не придётся. Как объяснить в двух словах целую жизнь, заключенную в одной комнате, где они позволяли себе хотя бы на время перерыва снова побыть людьми? Как объяснить, что он чувствовал теперь, вернувшись сюда, в забытые мёртвые подвалы секретной лаборатории, сохранившей это всё — для него?       Поэтому он до сих пор и не заходил в эту комнату. Не хотел… вспоминать.       — Почему вы ушли из Проекта? — наконец спросил Фауст, так и не тронувшись с места.       Двупалов посмотрел снова на белую надпись на чёрной доске. Всё внутри сводило сладкой, мучительной тоской по дням, которые никогда не вернутся, в преддверии будущего, которое никогда не придёт.       Было много причин: он не верил в сумасшедший идеализм Группы с их затеей перекроить человечество одним махом; он в дым разругался с начальством за «Контролёра», после чего о перспективных проектах и ведущих должностях можно было забыть; он саботировал «Поводок», чтобы поднасрать Чубко напоследок; он…       Здесь была его жизнь. И он вытащил её из себя, как окровавленные потроха; бросил позади, в спрятанных под «Агропромом» подвалах, не ожидая ни славы, ни благодарности, ни успеха оставленного проекта. Жить хотелось — свободным. И пить хотелось — хоть вой.       — Из-за тебя, наверное, — сказал Двупалов.       Фауст помолчал немного и пошёл за кружками.       Карданова заначка оказалась едва ли не лучшим подарком, который только могла приберечь для них Х5. Вкус у пельменей был, конечно, так себе, но после макарон и периода трезвости, длящегося уже чёрт знает сколько, пельмени под водочку ложились на душу как бальзам. К водочке Фауст был куда менее склонен, чем к пельменям, видать, свежи ещё были воспоминания о пси-самогонке, но Двупалов настоял: не хлестать же в одиночку.       Поллитра волшебного самогона тоже где-то ещё валялась, но её он берёг — мало ли пригодится, а водка из кардановой мастерской была самой что ни на есть обыкновенной, без каких-либо аномальных свойств. Единственная вещь в Х5, которая ни капли не изменилась. Только раньше он бы распивал её либо у Кардана, либо в собственном кабинете, а не вот так, внаглую и у всех на виду, с собственным же подопытным…       Двупалов, не выдержав, засмеялся. Жестяные кружечки были вместительные, и после второй мир уже неизбежно начинал светлеть.       — Ты представь, если б они нас тут увидели… тебя! Как мы водочку тут глушим под пельмени, — его снова прорвало на дурацкий смех.       — Меня бы тогда снова на опыты пустили, — сказал Фауст — не разобрать, то ли в шутку, то ли всерьёз. Он был немного трезвей, потому что наливал себе на полпальца, только донышко закрыть.       — Так и я… — Двупалов хмыкнул и откинулся на спинку дивана, заставив старые пружины жалобно скрипнуть. — Ну, ладно. А ты сам чего бы хотел?       Фауст тихо хмыкнул ему в ответ.       — Вы же знаете.       Он как будто ещё удерживался на той грани трезвости, где ещё можно было остановить себя, не сорваться в рвущуюся наружу неоправданную откровенность. Двупалов таких навидался за годы в Зоне. Может, потому к нему и заходили случайные сталкеры: на забытом богом складе рядом с деревней кровососов можно было не сдерживаться, не бояться, что назвавшийся другом собутыльник киданёт или обберёт до нитки, можно было не стыдиться дурацких откровений, которые у каждого находились свои. Чего тут стыдиться, если наутро, опохмелившись, уйдёшь, а вернёшься — да чёрт его знает, вернёшься ли.       — Пей ещё. Мы празднуем окончание первого этапа эксперимента, сегодня можно. Пей, говорю.       Фауст выпил. Водка у него шла тяжело.       — Это и есть ваш эликсир счастья? — спросил он, криво улыбнувшись. — Когда вам было плохо, вы пили?       — Так все нормальные люди делают, — сказал Двупалов, — пьют, а не Монолиту молятся.       — Вы не верите ни во что, и для вас это нормальное состояние. А для меня… — Фауст замолчал. Морщины у его рта пролегли глубже, врезанные в очертания его лица старой, но так и не исцелившейся болью. — Когда-то это роднило нас с Бродягой. Каждый по-своему, но мы оба верили — в лучшее, в то, что завтра будет солнечно, что однажды мы проснёмся, и всё в мире будет иметь смысл…       Он встряхнулся.       — Извините. Я разучился праздновать.       — Ничего, — сказал Двупалов, — это ничего. А на гитаре играть умеешь? Ты на лопнувшие струны не смотри, у Кравченко запасных полно было, он с Большой их притащил — на целый оркестр хватит.       Фауст покачал головой.       — А вы?       — Колхозно. — Это было предельно честной характеристикой его музыкальных способностей. — А песни какие знаешь?       — Никаких. «Полдень» совсем не похож на сталкерские базы, профессор, там… не играли песен под гитару.       Двупалов неодобрительно цокнул языком. Наверняка Фауст лукавил, должно было что-то остаться в памяти ещё с Большой, хотя, может, за столько лет и правда успел подзабыть.       — И чем же вы были так заняты?       Фауст неловко улыбнулся.       — Химотходами.       — Куда же без них… — Двупалов, крякнув, поднялся. — Я пойду погляжу, что там у Кравченко, а ты пока чайку завари.       Кравченко не подвёл. Мурлыкая себе под нос, Двупалов неспешно наматывал струну на колок взамен той, что лопнула от времени; натянув до конца, взялся за другую. Стал неторопливо настраивать на слух — конечно, после двух рюмок заниматься настройкой гитары самое то, ну да по пьяни и так сойдёт. Те ещё из них ценители.       — А вы какие песни знаете? — живо спросил Фауст. Он так внимательно слушал фальшивое треньканье струн, пока Двупалов терпеливо крутил колок, как будто в жизни не слышал звука гитары.       — Всякие, — рассеянно буркнул Двупалов, — что вспомню… что в Зоне играют? Про уток…       По гитаре был большим любителем старина Соловей. Он Двупалову когда-то гитару на склад и притащил: пусть лежит, всё ж веселее. Сам Двупалов худо-бедно знал пару аккордов с молодых лет собственного студенчества, пел так же хреново, как и тогда, но зато для души, и к гитаре неожиданно привязался. В Зоне все рано или поздно свыкались с гитарами и всем тем искусством, на которое были способны сталкерские глотки.       Для «про уток», правда, водки в нём было ещё маловато. Ну да это ничего, недаром же Кардан припрятал у себя две бутылки. Поправимо.       Он припомнил аккорды по памяти; руки вспоминали их куда охотней. Замурлыкал мелодию себе под нос, пытаясь вспомнить следом и слова; песня была из поздних бардовских, не такой и старой по его меркам, а всё одно возвращалась к нему с трудом. Она ему не подходила, эта песня, но и пел он её не для себя — может, в «Полдне» и не складывали песен, а про них песни были сложены давным-давно.       Давно он не брался за гитару. Всё равно что пить одному.       — Мой флот из двух кораблей, истина; как мне доплыть до твоей пристани…       Наконец вспомнил.       Фауст слушал, глядя куда-то мимо. На краю сознания мелькнуло странное ощущение — чужих мыслей, чужих воспоминаний; мелькнуло и ушло. Двупалов чуть повернулся, чтобы было удобней левой руке, бездумно напевая дальше.       Мой флот из двух кораблей — таинство; другим — не знаю, а мне нравится равенство права на счастье…