Часть 9. Камера с белым потолком

      Двупалов курил у старых ворот «Агропрома», когда заметил людей на холме — всего двоих, но ещё слишком далеко, чтобы разглядеть что-то, кроме их фигур. Сигарета была последней из его пачки, так что расставаться с ней до срока он ни в коем случае не собирался, только отошёл за ворота, поглядывая в щель: случайные сталкеры могли и обойти НИИ стороной, а неслучайные…       Пискнул КПК, оповещая о возвращении знакомого передатчика в зону действия, и Двупалов расслабился, выглянул снова, неспешно затягиваясь и глядя, как движутся по склону холма далёкие фигурки людей. Впереди был Фауст — Двупалов предложил ему забрать ОЗК из запасных, что сохранились в Х5, но тот отказался — мол, уж очень такой костюм бросается в глаза; так и ушёл в своей драной майке и раздолбанных берцах. Оттого так легко было отличить его от человека, идущего следом в полном комплекте брони.       Монолитовской, чёрт бы её побрал. Вот же отчаянный дурак; подстрелят не разбирая. Неодобрительно выдохнув дым и затянувшись снова, Двупалов всё же невольно засмотрелся, привычно подмечая, как уверенно вёл за собой монолитовца Фауст: быстро и безошибочно находя тропу, не оглядываясь и не задерживаясь ни на секунду. Выучился. Никогда военным не был, может, от армейки в своё время и откосил, сбежав в Зону вольным сталкером, — а всё-таки научиться пришлось, не на Большой, так здесь.       Это сейчас он ютился в забытой лаборатории, а в «Монолите» он вёл за собой людей. Как ему и полагается, со странной гордостью подумал Двупалов, контролёру.       Он успел докурить и ещё подождать, пока те подошли ближе к воротам. Фауст остановился, не доходя до входа на территорию НИИ; солдат, идущий за ним шаг в шаг, встал как вкопанный.       Я не могу выключить излучатель, профессор. Вам нужно уйти.       Пси-фон вокруг них наверняка стоял бешеный. Двупалов кивнул — чтобы Фауст расслышал его слова, пришлось бы кричать, а кричать в Зоне было скверной привычкой — и, развернувшись, двинулся ко входу в Х5.       Саднящее тоскливое одиночество, время от времени выгонявшее его на поверхность глядеть на холмы вокруг «Агропрома», отступило бесследно. Как бы ни устал Фауст вести за собой монолитовца под постоянным контролем, его хватило на коротенький пси-привет.       Подопечного Фауст оставил в экранированной комнате с большим переносным излучателем. Маленький, что нашёлся в мастерской и который он протаскал на поясе туда и обратно, разрядился напрочь за дни использования и теперь стоял на подзарядке.       Двупалов деловито копался в фаустовом рюкзаке — тот, не будь дураком, свистнул по пути немного съестных припасов, и спрашивать, откуда те взялись, Двупалов не собирался. Запрятанным поглубже нашлось сокровище — банка консервированных вишен в виде чего-то среднего между вареньем и омерзительно-сиропным желе. Просрочка и, судя по всему, тот ещё подарочек, но в Зоне и такое считалось за лакомство высшего сорта.       Сам добытчик сидел за кабинетным столом и медленно отходил. По нему было видно, что он умаялся за время похода, хоть и держался неплохо.       — Зачем вы поднимались наружу? — безошибочно ощутив чужой взгляд, спросил Фауст. — Вам опасно выходить без меня. Там могли оказаться сталкеры или мутанты.       От связующей нити пси веяло теплой, легкой укоризной. Волновался, подумал Двупалов. По-своему.       — Ты мне ещё тут поконтролёрствуй, — отрезал он, открыл банку с вишнёвой жижей и подсунул её поближе к Фаусту. Тому надо было восполнить затраты глюкозы, ушедшей на излучение. — Ну как? Нормально всё получилось?       Фауст кивнул.       — Да. Я вначале ошибся с диапазоном… часть заряда потратил зря… потом настроил. Вы были правы, профессор. Мне удалось заглушить Ноосферу, но Серп… не приходит в себя. Мне пришлось держать его под глубоким контролем, чтобы не допустить неприятностей.       Не замечая ничего другого, Фауст снова повернулся к бронированному стеклу, открывающему обзор комнаты, где неподвижно сидел на койке подопытного монолитовец. При том уже не осталось ни брони, ни оружия — только потрёпанные обноски вроде фаустовых. На майке ещё частично виднелась намалёванная когда-то маркером эмблема, в которой Двупалов распознал только кривую букву «пси».       Сам Фауст не мог ничего разглядеть через стекло — пси оно не пропускало — а разворачивало его туда всё равно. Как стрелку компаса на север.       — Не знаю, что делать, — сказал он. — Ведь вы же не можете находиться рядом с работающим излучателем — на такой мощности и на Линии Лебедева. Даже под блокадой. А я без излучателя не могу.       — У тебя диапазон другой. Да тут нетрудно — ошейник на него наденем и всё. — Двупалов подключил кипятильник к розетке и засунул металлическую спираль в воду. Обычно этим занимался Фауст, но сейчас тому явно было не до чая.       — Ошейник? — глухо переспросил он.       Двупалов бросил на него короткий взгляд.       — Ну да, ошейник. Там система хитрая, излучатели крохотные, но воздействие идёт через спинной мозг… думали вначале прямо на череп сетку излучателей крепить, но уж очень мутантам она мешала, постоянно пытались стащить. Да и с размерами морока. А с ошейниками легко, отрегулировал и готово.       Фауст молчал. Его первая радость по возвращении, сквозившая в восстановленной пси-связи, растаяла без следа.       — И на меня… вы тоже ошейник надевали? — наконец спросил он.       — На тебя — нет, — сказал Двупалов, перекладывая кипятильник в другую кружку, — ты у меня особенный был. И послушный — хоть на шелковой ленточке води.       Толку только от тебя никакого не было, не стал добавлять он, а всё остальное было — и особенный, и послушный. Кто-то идею с ошейником предлагал, но Двупалов отмёл её кагорично и сразу: боялся навредить настолько грубым воздействием, испортить результат успешного эксперимента. Фауст, тогда ещё — сто двадцать второй, был первым таким и оттого — таким ценным. Не было никого, кто мог бы его заменить.       Да и сейчас тоже не было. Вон как смотрел в экранированную комнату — не отрываясь, как будто мог что-то разглядеть за чёрным прямоугольником, не пропускающим ни капли пси.       Фауст перехватил его за запястье, едва только Двупалов подобрал со стола маркер и повернулся к двери; слова «ну пойдём, посмотрим» ещё толком не успели даже мысленно сформироваться в цельную фразу, а контролёр уже почувствовал, уже знал всё наперёд.       — Постойте, профессор, — заговорил Фауст снова. Он волновался. Это чувствовалось не столько в его голосе, сколько в напрягшейся, погорячевшей нити пси между ними. — Постойте. Его зовут Серп. Он мой брат и близкий друг. Мы знакомы очень давно, с тех пор, как Бродяга впервые отыскал меня и позвал с собой. Он верил в Монолит… верил мне. А я верил ему. Все операции, что я проводил втайне от «Полдня» — я не мог часто покидать базу, поэтому мне помогали Серп и Фома, я доверял им и исполнение, и командование. Фома погиб, не дождавшись Сигнала, а Серп… дождался.       Двупалов молчал.       В его голове крутился один и тот же вопрос, который прозвучал бы вслух слишком грубо, чтобы он задал его кому-то вроде Фауста, и поэтому он молчал — но контролёр знал всё и так.       Фауст улыбнулся — с неясным отчаянием, словно пытаясь подыскать слова, которые никогда не звучали ещё в стенах Х5.       — Перед вами не материал, предназначенный для экспериментов… перед вами человек, профессор. Я не вижу его, но знаю, что вы видите. Он мой брат.       Он замолчал ненадолго, вслушиваясь в одному ему понятный ответ, который дала ему тишина.       Так не бывает, подумал Двупалов. Для исследователей, как для врачей, так не бывает. Всё, что попадает на кушетку подопытного или на операционный стол, уже не человек — пронумерованный механизм в его форме, отлаженный или сломанный, изящный или неуклюжий, но всегда неодушевленный и не имеющий права на то, чтобы иметь вообще хоть какие-то права. Фауст так не мог: даже человек-эмпат едва ли сумел бы так, что говорить о контролёре.       — Я прошу вас.       — Уймись. — Двупалов высвободил руку; Фауст разжал пальцы, не пытаясь удержать его. — По-другому нельзя. Он либо подопытный, либо нет, понимаешь?       Как будто эта грань не стёрлась для него давным-давно.       — Со мной тоже было нельзя, — тихо сказал Фауст, — но вы не слушались и приходили всё равно. Только не включали диктофон, чтобы никто не знал — что вы с мутантом… по-человечески.       Двупалов, замерев, поглядел на него.       Помнил? Всё-таки помнил?       Может, одно только это и сберёг в памяти, пронёс и через тошнотную муть Х5, и через сияние Монолита; может, только так и выискал его, по-собачьи, мутировавшим чутьём. Не ломать же теперь всё то, что таким трудом вылепил из него когда-то…       — Я исследователь, — наконец сказал Двупалов, — а ты контролёр. Сам знаешь, что тебе делать.       Он вышел из комнаты наблюдения, по старой привычке покручивая в пальцах маркер; сам только догадываясь, стоит ли ожидать рывка, что дёрнет его обратно, или шёпота, который заставит его перестать быть собой. Это уже выходило за пределы разумной осторожности, которую стоило бы проявлять естествоиспытателю, лишённому всякой защиты перед испытуемым, но в одном Фауст не ошибся: старым правилам больше не было места в Х5. Для них двоих — не было.       Ошейники нашлись там же, где их и оставили когда-то — на складе запасной аппаратуры. Двупалов подобрал первый попавшийся и проверил заряд батареи: передатчики должны были проработать много лет, но и прошло их уже немало.       — Сгодится, — удовлетворенно вынес он вердикт. — Только надо настроить. С твоего переносного излучателя параметры возьмём — покажу, как их для ошейника адаптировать, там интересное преобразование… математику ты, конечно, уже всю позабыл к хренам?       Вопрос был риторический, и контролёр, тихо следовавший за ним, понятливо смолчал. Его пси так и шумело на грани сознания аритмичным прибоем — не успокаиваясь.       — Я лучше пойду в лазарет, — сказал Фауст. — Серпу тоже нужно будет спать.       Двупалов, смешавшись, вскинул на него взгляд.       — В лазарете, что ли? Совсем сдурел?       — Он ведь будет в ошейнике. Фонового излучения от него почти…       — Да чёрт с ним с излучением! — яростно рявкнул Двупалов, не сдержавшись. — А если ошейник сбойнёт? Если выключится? Если этого закоротит, как зомбака?! Ты сам говорил — ремни его не удержат!       — А где ему спать? Он не зомби, чтобы держать его на «Агропроме», — с неожиданной силой воспротивился Фауст, тускло сверкнув белесыми глазами.       — В Х5 два этажа камер, — тяжело сказал Двупалов. Он не любил озвучивать вслух очевидное. — Любую выбирай на свой вкус.       Фауст замер, глядя в пустоту. И нить, связывающая их, замерла, натянувшись.       — Нет. Эти клетки не подходят даже зверям.       — Ну тогда проваливай вместе с ним на «Агропром» и не морочь мне голову.       — Есть ещё одна комната, куда вы не возвращались, профессор.       Двупалов выпрямился, бездумно поглаживая большим пальцем металлическую полоску ошейника. Скользнул взглядом по Фаусту сверху вниз, впервые уже за многие дни так остро отмечая каждую мелочь, каждое тонкое различие между ним — прошлым и настоящим.       — Там окно на полстены. Незарешёченное. А охраны больше нет.       — Вы никогда бы не полагались только на охрану, когда речь идёт о контролёре.       Это было правдой. Тот участок коридора мог быть легко изолирован экранированными бронированными дверьми, открыть которые изнутри было бы невозможно теми средствами, что нашлись бы у охранников или у научного персонала.       Фауст склонил голову набок, точно вслушиваясь.       — Вы не хотите, чтобы там жил кто-то ещё, — тихо произнёс он. — Там слишком много… памяти.       Пси-связь между ними не уходила настолько глубоко. Фауст понимал его так, как мог понимать только человек — человека.       — Ты провёл там почти год, — ровно сказал Двупалов.       Долгий срок для испытуемого на таком проекте. Долгий даже для испытателя.       — Я помню её до сих пор. Только не смогу отыскать дорогу… — Фауст хмыкнул со своей привычной, застарелой горечью. — Вы отведёте меня?       Рано или поздно так бы и случилось, подумал Двупалов. Рано или поздно он захотел бы вернуться — в клетку или в колыбель, где он родился заново, не так уж и важно; всё одно — домой.       Прибой пси в голове шумел тихо и горячо.       — Отведу, — сказал он.       На столе у наблюдательного окна так до сих пор и лежал журнал посещений. Компьютер стоял, выключенный; приборы, счётчик пси, запасная блокада — целые пачки. Двупалов перелистнул страницы журнала из слабого любопытства: последнее своё посещение он в журнал и вносить не стал, когда пришёл попрощаться, а новых записей с тех пор прибавилось — даты становились реже и реже, а потом вдруг зачастили снова. Это когда Чубко вспомнил про него — про готовый к списанию неудачный проект.       Строчки на прошлых страницах журнала сгрудились плотным строем, ровными рядами один к одному: вписанные его собственным почерком, твёрдым, ещё не знающим похмельной дрожи.       Двупалов захлопнул журнал. Поднял голову.       Фауст уже был внутри, невесомо водил пальцами по поверхностям: открытым полкам небольшого шкафа, где до сих пор так и лежала книга в старом посеревшем переплете; по пыльной спинке дивана, по металлической раме кровати. У него была кровать — настоящая, не койка подопытного, а с настоящим матрасом, подушкой и одеялом, как у людей. Двупалов постарался когда-то, ругался с начальством до хрипоты, но выбил для своего сто двадцать второго нормальные человеческие условия.       У Фауста тогда не было ещё ни клички, ни — уже — имени. Его так и называли — «ну тот, двупаловский, сто двадцать второй».       Неудобный был номер. Долго выговаривать.       Двупалов зашёл в комнату, подобрал книгу, раскрыл — только в этот раз, в отличие от наведённых иллюзий, сразу безошибочно раскрыл на месте, где остановился когда-то. Он прочёл Фаусту поэму целиком, а потом просто выбирал отдельные кусочки, чтобы перечитать. Тому нравилось слушать стихи. Двупалов видел это безо всякого пси, даже без слов — в танцующих линиях самописцев.       Когда Двупалов прощался с ним, Фауст ещё толком не отошёл от последнего раунда экспериментов — на него валилось одно за другим, электрошоковая, пси-воздействие невероятной интенсивности, его разум так и блуждал в Тонкой Материи, а в реальности Фауст рефлекторно жался в угол, пытаясь избежать новых мучений. Двупалов попробовал его успокоить и не сумел: это его собственный голос был предвестником боли, он сам отмерял её и сам претворял в жизнь.       Попрощался тогда и ушёл — думая, что не вернётся.       Двупалов глубоко вдохнул и тяжело, тихо выдохнул. Подумал — может, попросить Фауста пригасить немного пси, и так его накрывало этой памятью, этим муторным водоворотом вины и радости; но не стал. Не хотелось.       — И наградой за ночи отчаянья будет вечный полярный день… — тихо проговорил Фауст, так непохоже на голос Высоцкого с кассеты, который помнил Двупалов, — так непохоже, и всё же никак иначе эти слова не могли прозвучать здесь теперь. Он читал своему подопытному не только Гёте.       — Сколько ты помнишь отсюда? — спросил Двупалов. Странно: даже собственные слова прозвучали мягче, словно то, что он оставил здесь когда-то, ещё не исчезло насовсем, не вытравилось с годами.       — Ноосфера хранит многое. — Фауст осторожно расправил смятое одеяло и сел на кровать, глядя в пустоту. — Это только образы… память. Тогда я не знал разницы, я думал, что вижу вас, настоящего, а видел только слайды со старой плёнки. И не понимал, отчего вы не слышите, когда я кричал вам — я здесь, я понимаю вас, я пытаюсь ответить… но мы стояли по разные стороны зеркала и не могли увидеть друг друга. И всё равно я помнил вас с тех самых пор. Я никогда и ни с чем не спутаю ваш пси-образ — я понял это, ещё когда только пришёл к вам на склад. Не знаю, почему так. Я почти не помню других. Даже профессора Чубко — он много занимался со мной, когда учил меня служить Монолиту, но всё равно — это не ощущается… так.       Зеркало, подумал Двупалов и замер, как оглушенный.       Господи. Как он мог не подумать об этом раньше.       После операции Фауст, должно быть, глотал информацию из Ноосферы, как умирающий от жажды глотает воду — до последней капли, не зная меры. А Ноосфера не забывала ничего; и образ того, кто был рядом с Фаустом всё это время, чей голос он слышал в своём беспробудном сне, впечатался в него, всочился вместе с памятью. Так дети учатся у родителей, ещё не понимая слов. Зеркальные нейроны — подражание и эмпатия.       Поэтому Фауст тянулся к нему — через боль и страх, через память об ЭШТ, через годы и годы своего одиночества. Он не мог иначе.       — Это мой пси-отпечаток, — негромко произнёс Двупалов. — Скорее всего, ты впитал его, когда ещё только учился воспринимать пси. В первое время после операции твой мозг был гораздо гибче, чем у обычного взрослого человека… так было нужно для адаптации. Но о таком побочном эффекте я не думал.       Фауст замер, обдумывая его слова, но нить пси, помедлив, только потеплела.       — Это бы многое объяснило, — сказал он, но в его голосе не было ни тени обвинения. Словно и всего остального не было. Словно перед ним не вставали сейчас фантомы Ноосферы, запечатлившие десятки и десятки экспериментов, проведённых над ним. — Для чего вы сделали меня таким?       — Ни для чего.       Фауст улыбнулся с горькой грустью.       — Мне говорили — для Монолита.       — Да к хренам собачьим Монолит, — ответил Двупалов.       — Я убил много людей, профессор, а искалечил ещё больше.       — Чёрт с ними.       — Не могу, — тихо сказал Фауст. — Этого я не могу. Вы ведь сами знаете.       Знал. И раньше знал, а теперь, с обжигающе-горячей нитью пси, связавшей их воедино, в этом невозможно было ошибиться.       — А я не могу так, как ты, — сказал Двупалов.       Это было правдой, и ошибиться в этом тоже было нельзя.       Ошейник лёг на шею подопытного как влитой, и КПК сразу же пискнул, подхватывая сигнал встроенного передатчика. Переносной излучатель медленно гасил мощность, позволяя ошейнику перенять работу. Двупалов чувствовал отпускающее давление даже под дозой блокады.       Он наскоро замерил пульс у неподвижно сидящего на койке монолитовца, проверил реакцию зрачков, передал через ошейник несколько простых команд — повернись, наклонись, выпрямись. Всё было в порядке. Подопытный был здоров, и интенсивное облучение пси, как казалось с первого осмотра, не повредило ему слишком уж сильно.       Двупалов, не церемонясь, взял его за руку, повернув ладонью вверх, и привычно отщелкнул колпачок маркера. Припомнил зомбаков: пять штук, значит, это уже шестой.       — Профессор.       Это был голос, не пси-приказ.       Наверное, Фауст мог бы пробить блокаду, если бы хотел. Но он не хотел.       Двупалов крепко зажмурился на мгновение. Зря он ходил в ту камеру; первый эффект от таблетки уже сошёл, и перед глазами опять стоял не зомбированный монолитовец, а другой испытуемый, совсем ещё молодой — недавний пацан, полезший в Зону за приключениями. С трёхзначным номером на руке.       Он и не помнил, когда перешагнул рубеж трёхзначных чисел. Это никогда не казалось важным.       — Пожалуйста, — повторил Фауст.       Контролёр, который так не хотел силой брать его под контроль.       Да что с ним станется, что он, помрёт от этого нарисованного номера?       Помедлив, Двупалов раздражённо выдохнул и, распрямившись, защёлкнул колпачок маркера обратно.