Часть 10. Вопросы свободы

      Подопытный монолитовец был чуть моложе Фауста или, может, попросту выглядел моложе. Белобрысый и коротко, по-военному стриженный, он немного напоминал того даже внешне — даже глаза, остекленевшие под пси, казались такими же слепыми.       Изловил его Фауст только благодаря их старой договоренности, необходимой для осуществления планов по возвращению «Монолита»: группировка полденцев во время своей диверсий использовала одним им известные сигналы и схроны, переговариваясь через сеть шифрованных М-КПК. Он верил мне, сказал Фауст, и под воздействием Монолита он всё ещё верил мне.       Пришёл за своим проповедником и попался контролёру. Двупалов только хмыкнул: он слыхал истории и похуже.       — Фиксируй его. Я пока настройкой займусь.       Это сейчас монолитовец выглядел тихо и смирно — с ошейником, подавляющим осознанную деятельность. Но на программу стимуляции памяти ни ошейнику, ни верной «Ромашке» для монолитовца не хватило бы мощности — они находились в зале, где немногим раньше под обручами лежал сам Фауст. Только вариометр, подключенный к массиву излучателей, мог бы комфортно выдать нужное значение псиА и ещё оставить резерв про запас.       С вариометром Двупалов обращался бережно: в прошлый раз спаленную аппаратуру чинил Кардан, а теперь Кардана рядом не было. Сам Двупалов вполне здраво отдавал себе отчёт, что самогонный аппарат — это вершина его собственных технических навыков, да и в ремонтные таланты Фауста ему верилось слабо.       Закончив с настройкой, он вышел из экранированной комнаты проверить обручи и удовлетворенно кивнул: подопытный был зафиксирован правильно и надёжно.       — Всё, можешь идти. Дальше ты тут ни к чему, только отвлекать будешь.       Фауст чуть повернул голову.       — Раньше вы меня не прогоняли, — мирно сказал он, не предпринимая никаких попыток двинуться в сторону двери.       — Раньше подопытные были тебе до фонаря. — У Двупалова кончалось терпение объяснять очевидные вещи. — Ты над ним вон как трясёшься, куда тебе ещё опыты ставить? Найди себе занятие, не стой над душой.       — Я никуда не уйду, — так же мирно и спокойно ответил Фауст. — Я не буду вас отвлекать, профессор.       Вот же упрямый идиот. Кажется, Двупалов непроизвольно пробормотал это вслух.       Так тоже было нельзя, это уже давным-давно врезалось в подкорку: никаких лишних людей во время операции или эксперимента. И ладно бы Фауст, если ему так нравится — пусть смотрит, как его монолитовского подопечного наизнанку выворачивает под пси; Двупалов только не хотел отвлекаться от работы сам. На подопытного бы не отвлёкся, привык: конвейер есть конвейер, а на Фауста, на своего контролёра, мог вполне. И это если тот сам не начнёт дуреть, не дёрнет его пси-приказом и не вмешается в опыт.       Чёрт с ним, помедлив, всё же решил Двупалов. Один неудачный эксперимент научит куда большему, чем десять удачных.       Успеть бы только вовремя, как со Щербой…       Вернувшись в комнату наблюдения, он записал в журнале время и, вместо привычных цифр, букву «С», по кличке безномерного монолитовца. Писать кличку целиком он не собирался, но раз уж номера у того не было, то приходилось обходиться буквой. Отложив ручку, подобрал со стола КПК и отключил ошейник.       Подопытного слегка дёрнуло от слишком быстро угасшего потока пси — медленного отключения в ошейниках не было предусмотрено. Их никогда не планировали надевать на людей.       Двупалов наблюдал, как обмякло тело под обручами и как — не прошло и полминуты — напряглось снова. Монолитовец попытался повернуть голову и не смог, удерживаемый стальными фиксаторами. Человек бы замер или затрепыхался, как рыба на берегу, — Двупалов насмотрелся и на первое, и на второе за время Проекта, а этот сосредоточился, сжался, как пружина, и рванулся изо всех сил. И снова. И снова — пока ещё находились силы.       Обручи не поддавались, но программирование Монолита не учитывало такие детали. Каждый солдат был разменной фигурой, и если он не мог выполнять отданный ему приказ, он должен был умереть. Если же он не мог умереть… пожалуй, оставалось только раз за разом пытаться.       Машинально поправив очки, Двупалов мягко повернул ручку контроля мощности вариометра. В компьютерных системах Х5 до сих пор хранились программы, которые должны были автоматически рассчитывать безопасный рост нагрузки, но он так и не привык доверять это программам. Да и людям, пожалуй, доверял в этом далеко не всем. Слишком много существовало индивидуальных факторов, которые требовалось принять во внимание; пси было тонкой, капризной наукой, не прощающей случайных оплошностей и огрехов.       Он бросил короткий взгляд на Фауста. Тот предпочёл остаться в экранированной комнате, чем наблюдать за экспериментом в зале.       — Сюда не проходит пси.       Фауст кивнул. Стекло, отделяющее от них подопытного, зафиксированного перед массивом излучателей, было для него совершенно непрозрачным.       — Вы не волнуетесь, — сказал он, безошибочно догадавшись, о чём на самом деле был непрозвучавший вопрос, — значит, всё хорошо.       Вот как.       Неторопливо сдвинув ручку контроля мощности на следующее деление, Двупалов сел за стол и хлебнул заранее заваренного кофе. Работа предстояла поначалу долгая и монотонная, хотя Фауст с присущим одному ему нечеловеческим чутьём сильно в этом помог — ничего не понимая в научной стороне пси, умудрился подыскать подходящую для монолитовцев мощность для воздействия в диапазоне Линии Лебедева. Параметры, которые Двупалов снял с его переносного излучателя, давали очень расплывчатые данные, поскольку Фауст излучал и сам, а в нём, к сожалению, автоматического счётчика встроено не было — пришлось прикинуть «на глаз». Пересчитывая приблизительную мощность в псиА, Двупалов только мысленно хмыкнул сам себе: вот же, пригодился ещё раз тот опыт, не зря тогда настоял на своём.       Они оба умели стоять на своём. Недаром же Фауст остался здесь, предпочтя непроницаемый ящик экранированной комнаты — чтобы успеть остановить его, если сочтёт нужным. Что бы он сделал, оставшись снаружи со своим безномерным монолитовцем? Постучал бы в запертую дверь?       Двупалов бросил взгляд на часы и мягко поднял мощность до запланированной стартовой. Следом вступил компьютер, начиная заранее подготовленную программу — ту, что он написал после эксперимента с зомбаками.       — Ты думал о том, что скажешь ему, если он очнётся?       — Правду.       Двупалов хмыкнул. Он спрашивал совсем не об этом, и Фауст, скорее всего, понял, просто увильнул от ответа.       — И что ты дашь ему вместо Монолита? — всё же настоял он. — Ошейник с программой вознаграждения?       Бывший подопытный ответил не сразу. Он не знал правильного ответа, и Двупалов понимал это так же ясно, как сам Фауст понимал его вопрос.       — Когда доктор Кайманов говорил о свободе, — наконец тихо произнёс Фауст, — о её ценности, о том, как она определяет личность, он верил в свои слова. И верить ему было легко. Но быть свободным спустя столько лет…       Он качнул головой, слепо глядя куда-то в стекло, мимо Двупалова и мимо монолитовца под обручами.       — Это как держать в ладонях целый мир. Что мне с ним делать? Ему не место в моих руках, я не знаю, куда деть его, и боюсь даже нечаянно стиснуть пальцы. Я отдал бы с радостью свою свободу тому, кто воспользовался бы ею с толком, если бы не знал сам, что это неправильно, что я должен научиться… я отдал бы её с радостью.       Он не лгал ни единым словом. Двупалов знал.       Монолит предлагал то, что когда-то предлагали все религии на свете — простоту и счастье, эйфорию без тени ответственности, праведность из греха. Для него оставался только один грех: сомнение; чем Чубко вытравил его из Фауста? Обещанием светлого будущего?       — Монолит действует как наркотик, — сказал Двупалов, — пусть и лёгкий, но ты сидел на нём много лет. Твоя нейрохимия полностью изменилась под его воздействием. Неудивительно, что восстановление даётся таким трудом: это требует осознанного волевого усилия.       Поэтому Фауст так долго цеплялся за прошлое. И только уже у самой цели понял, что О-Сознание бросило его под колёса своей грандиозной идеи, исчерпав в нём нужду; и что сама эта цель была фальшивой, а путь, от которого он так долго отворачивался, остался единственной дорогой вперёд. Поэтому, может, и вернулся к нему — сам не осознавая толком, зачем; растерянный и цепляющийся за любые соломинки в огромном живом океане, в котором для него больше не было ориентиров. Может, тогда ему и пригодился пси-отпечаток, вплавленный в его подсознание со времён операции: хоть что-то, что осталось неизменным в шторме, который переломал весь мир и выбросил обломки к его ногам.       Может, будь дело сразу после две тысячи двенадцатого, не удержался бы. А так — в нём осталась тоска, но тоска глухая, мёртвая; не отболевшая, но уже слишком отчётливо несбыточная, чтобы поддаться ей снова.       Для монолитовцев, едва-едва очнувшихся от своих ноосферных иллюзий, этого времени не будет.       Двупалов отхлебнул ещё кофе и, задумчиво покрутив в пальцах карандаш, вернулся к своему журналу.

***

      Первые проблески у подопытного случились на второй день, когда Двупалов наконец подобрал подходящую мощность, которая не грозила пережечь монолитовцу синапсы и при этом обеспечивала максимальную эффективность пси-программы. Остальное он доверил компьютеру. Двупалов едва успел бросить взгляд на часы, чтобы запомнить время; Фауст, ощутив незримую перемену, тут же очнулся от своего пассивного наблюдения и подался вперёд.       Безномерной дёрнулся под обручами, но уже совсем по-человечески, с отчаянием, быстро переходящим в страх. Очнуться посреди экспериментальной лаборатории в стальных фиксаторах — своеобразный жизненный опыт. Окликнул кого-то — Двупалов не расслышал за прочным стеклом, да и вряд ли бы узнал клички.       — Профессор?.. — негромко спросил Фауст. Двупалов оглянулся.       — Иди, поговори с ним. Пусть успокоится. Только учти, его может переклинить в любой момент.       Излучатели ещё работали, но контролёру это было не так страшно, как человеку. Фауст вышел из комнаты наблюдения быстрым, тихим шагом, не засомневавшись ни на секунду; Двупалов поморщился на мгновение, когда в голове помутнело от ударившей в открытую дверь волны пси. К счастью, дверь за Фаустом закрылась быстро, и звенящий туман в голове рассеялся, стоило только пару раз сморгнуть.       Фауст за стеклом подошёл к подопытному в обручах, слегка наклонился, чтобы дать тому разглядеть лицо; о чём он говорил — Двупалов не слышал. Только видел, как недоверчиво замер безномерной. Замер и что-то спросил в ответ. Потом ещё и ещё.       И потом — рванулся навстречу уже совсем не как человек.       Сталь удержала его снова, а Фауст только едва заметно дёрнулся, перебарывая рефлекторное желание отпрянуть. Он отошёл от койки, на которой пытался высвободиться из фиксаторов монолитовец, и ещё долго не мог отвернуться, чтобы наконец уйти.       Двупалов не стал задавать вопрос вслух, когда тот вернулся в комнату наблюдения. Между ними не было сейчас пси-связи, во время экспериментов Двупалов всегда принимал блокаду, даже находясь под защитой экранированного стекла; но для таких вещей не нужны были телепатические переводы.       Фауст, проповедник, предавший Монолит, не стал ничего отвечать вслух — знал, что это тоже было ни к чему. К тому времени, как эффект блокады сошёл до конца, в связующей их двоих нити почти невозможно было разобрать горечь — там была благодарность и только.       С безномерным обходиться надо было аккуратней, чем с зомби, поэтому и работать приходилось осторожно — делая перерывы, постепенно снижая мощность облучения, чтобы не пережечь ничего в и без того пропеченной пси голове подопытного. Двупалов пару раз поговорил с ним сам, точнее — прошёлся по списку стандартных вопросов, чтобы установить, насколько велико повреждение памяти и насколько помогает экспериментальная программа. С вопросами в основном помогал Фауст, подсказывая, когда ответы были правильными, а когда нет; он поначалу удивился неверным ответам, в которых его подопечный, казалось, был так уверен, а вот Двупалов — ни капли. Повреждённый мозг пытался восстановить утраченное всеми силами, пусть даже выдумывая новые, фальшивые воспоминания взамен настоящих.       Фауст на это, поразмыслив, кивнул и спросил, отчего о прошлых своих «пробуждениях» безномерной чаще всего не помнил. Двупалов пожал плечами — такая пси-нагрузка на гиппокамп была что ластик, начисто вытирающий кратковременную память. Восстанавливать эти воспоминания монолитовцу было неоткуда, и потеряны они были навсегда. Может, только дёргать будет при виде койки с фиксаторами, так, что сам не поймёт, отчего, а в остальном…       Он не вовлекался в разговоры Фауста с безномерным. Ему не с чем было сравнить, да и любопытства особого он к истории очередного монолитовца не испытывал, кроме научного интереса — удастся ли довести эксперимент до конца и будет ли итог удачным. Куда любопытней было наблюдать за самим Фаустом; ничего подобного Двупалов за ним раньше не замечал. Ответственность за названых братьев была вколочена в него наглухо, да и вколачивать, похоже, особенно не пришлось; Фауст принял её легко, как должное, не по человеческому, а контролёрскому наитию — защищать и держать рядом «своих». У него вообще было очень строгое разделение «своих» и «чужих», границы которого Двупалов начал примерно осознавать совсем нескоро от начала их знакомства — а только когда Фауст накрыл его своей контролёрской сетью. Когда тот перестал просыпаться, почуяв его рядом; когда нить пси-связи, поначалу едва ощутимая, стала прочней и ярче — настолько, что порой ему трудно становилось различать, где кончаются ощущения чужого разума и начинаются его собственные.       Контролёру, конечно, это давалось куда легче; естественно, как дыхание. Только свобода не давалась ему легко. Теперь Двупалов видел и это тоже: Фауст не знал, что с ней делать, при том, как глубоко и ясно он видел живую красоту мира, при том, как день ото дня он сбегал на поверхность хоть ненадолго, в этом чудесном свободном мире найти себе места он не мог. И возвращался, снова и снова.       В очередной раз Двупалов не спал допоздна, задержавшись над найденной в Х5 исследовательской статьёй, которую он уже не застал во времена Проекта — неопубликованной работой Вишневского о роли телепатии в социализации контролёров. Увлекшись чтением, он даже не сразу заметил выросшую в коридорном проёме тень; Фауст всегда ходил тихо даже в своих берцах. Отложив бумажные распечатки, Двупалов снял очки и, зажмурившись, устало потёр пальцами веки.       — Опять со своим безномерным сидел?       — У него есть имя, профессор, — заметил Фауст без тени угрозы или укора.       — Это не имя, а символ коммунизма, — хмыкнул Двупалов, — во всяком случае, половина его…       Подопытным не полагалось имён. Проще было отделаться так, чем по новой заводить старый спор на ночь глядя.       Периоды просветления у безномерного становились всё дольше и осознанней — Фауст не упускал из них ни минуты. Выслушивал, скорее всего, он одно и то же. Пару раз Двупалову становилось любопытно, что же делает его драгоценный сто двадцать второй с амнезийным полденцем, и он подумывал о диктофонах, которые можно было бы спрятать заранее в экспериментальном павильоне, но неизменно отмахивался от этой мысли. Любопытно было, но не настолько.       — Устал? — спросил Двупалов неожиданно сам для себя.       Фауст сел на свободный стул у стены и, помедлив, точно так же неожиданно кивнул.       Он возился с подопытным не меньше — страховал на случай, если тому снова переклинит мозги на Монолите; водил из экспериментального павильона в камеру и обратно, следил, чтобы тот ел и спал. Работа была неблагодарная и нелегкая, но на неё он не жаловался ни разу.       — Такое вообще возможно, профессор — заставить кого-то быть свободным?       — Тебя же заставили.       Фауст невесело усмехнулся. Запрокинул голову, оперевшись затылком о стену; холодный свет кабинетной лампы стекал по его коже, яснее прежнего очерчивая проступившую усталость. Заговорил он не сразу.       — Я дезертировал после «Дуги». Сбежал в Рыжий лес, к Доктору… к доктору Кайманову, и оставался там до тех пор, пока не осталось с кем оставаться. Вы сами знаете, что такое одиночество для контролёра, а такого одиночества я не ощущал годами. Я не мог вернуться к братьям — я пошёл против воли Монолита, они убили бы меня. Я решил, что будет лучше, если меня сочтут мёртвым… и те, и другие. Все. Голос Монолита стих на «Дуге», и никто больше не слышал его. Поэтому я так легко поймал Серпа — я позвал его, и он пришёл, думая, что я спасся и снова смогу вести братьев за собой. А я сломал его волю так же, как когда-то делал с неверными.       Он закрыл глаза.       — Кого мне просить о прощении, если бога больше нет?       — От того, что ты попросишь о прощении, толку не будет. Или ты в «Монолите» научился воскрешать мертвецов?       — Тогда для чего вы собирали свои ошейники?       — Чтобы их не использовали во вред дураки вроде тебя.       Фауст засмеялся, тоскливо и глухо.       — Хотел бы я жить как вы, профессор… чтобы не было больно — не верить. Но не могу. Хоть во что-то, но мне надо верить: в то, что поступаешь правильно, или хотя бы в то, что завтра встанет солнце. В то, что свобода не может быть злом… какими бы путями к ней ни шли…       — Это тебе говорил Кайманов?       Фауст не ответил, но телепатическая нить дрогнула безмолвным подтверждением. Двупалов покрутил в пальцах карандаш, почти машинально вдавил тупым концом в бумагу.       — Ты перенял у Группы одно очень опасное свойство, которое они делили на всех, — наконец сказал он. В собственном голосе ощущалась странная, непривычная тяжесть. — Каждый из них был в чём-то идеалистом.       — Опасное, да, — согласился Фауст, — но вы не называете его дурным. А вы сами — знаете, что роднило вас с Группой?       Двупалов снова крутанул в пальцах карандаш. Сто двадцать второй спрашивал не для себя; он всё увидел уже давно, а понял и того раньше.       — Да, — наконец ответил он, — но когда я хотел изменить мир, мне хватило тебя. А тебе такого будет мало. Тебе надо весь мир целиком, и чтобы никто не ушёл обиженным.       — Мне не для себя, — почти беспомощно сказал Фауст, словно оправдываясь. — Но как бы я мог иначе?       Никак.       Двупалов вздохнул и отложил несчастный карандаш в сторону. Он уже приблизительно понимал, что на самом деле вышло из проекта, который был закрыт как провальный, и теперь становилось всё яснее, что полденцами дело не кончится. А кончится, скорее всего, как кончалось всегда.       В Зоне всё с самого начала летело к чертям, и чем дальше, тем веселей. Он не нашёл в себе желания удивиться, а желания вмешаться не стал и искать — это же не ворованный опыт Щербы, в конце концов. Это его.       — Ты с самого начала должен был быть свободным, — негромко произнёс Двупалов, не глядя на Фауста. — Так что деваться некуда. Привыкай.

***

      Компьютер, подключенный к массиву вариометров, послушно гудел. Вторая экспериментальная программа — записанная в этот раз в память на чипе ошейника — ждала включения.       Двупалов смотрел через экранированное стекло, как Фауст возится с безномерным, аккуратно регулируя на том металлическую полоску ошейника. Долгие сеансы облучения, подавлявшие связь с Ноосферой, дали свои неизбежные плоды; резистентность подопытного к пси падала всё ниже, а вместе с тем — и требования к мощности облучения. Массив с вариометром больше был не нужен, чтобы удерживать того в своём уме и вне влияния монолитовского сигнала, зацикленного в Ноосфере.       Это обещало множество удобств — теперь, когда ту же работу мог выполнять ошейник, можно было забыть о койке с фиксаторами. Двупалов подумывал, что и ошейник не понадобится надолго; восстановление шло хорошо, память безномерного до сих пор была нарезана причудливыми лоскутами, но гибкость человеческого разума вполне могла позволить тому самостоятельно заполнить пробелы. Не то чтобы в повседневной жизни «Полдня» можно было упустить что-то особенно ценное.       Фауст, закончив с ошейником, повернулся в сторону наблюдательной комнаты и показал большой палец: готово. Двупалов мягко повернул переключатель мощности, постепенно гася большие излучатели. Ошейник должен был включиться автоматически, стоило только уровню пси в зале упасть до нужной отметки.       Он подождал, пока фон за стенами комнаты не стабилизируется на приемлемом уровне, прежде чем отпереть дверь и выйти. Безномерной, уже в сознании и не удерживаемый обручами, лежал на койке и медленно крутил головой: подняться он ещё не мог, вестибюлярный аппарат приходил в себя после пси-воздействия.       — Вы кто? — спросил подопытный. — Вы тоже Его служитель?       Ему было трудно говорить. Его голос был куда звонче фаустового, только вот его растерянность было не скрыть ничем.       — Можешь называть меня профессором, — сказал Двупалов после того, как пауза затянулась на неуместно долгое время. Он предпочитал не говорить с подопытными, если ему самому не было это нужно, но как-то же должен был обращаться к нему этот проклятый полденец, раз уж Фауст собирался сделать из того свободного человека.       Фамилию он предпочёл оставить при себе. Из благоразумной осторожности.       — Профессором, — повторил Серп. — Хорошо. Если благодаря вам жив Голос Монолита, я…       Он зажмурился на секунду, вынужденно прижавшись затылком к койке. Его всё ещё штормило.       — Слишком… тихо. Почему я больше его не слышу?       — Я здесь, — сказал Фауст. Сейчас он говорил совсем не так, как в личных беседах; теперь он в самом деле звучал как проповедник, многие годы служивший монолитовцам командиром и поводырём. — Слушай мой голос, брат.       — Я больше не слышу Его, — повторил Серп. В его голос просачивался страх — по каплям сквозь трещины, но трещины ширились всё сильнее. Двупалов отстранённо прикинул, что фиксаторы так рано можно было и не раскрывать. — Почему?       — Потому что теперь мы одни, — ответил Фауст с прежним спокойствием, — и мы свободны.       Серп молча смотрел на него несколько секунд, а потом рвано, недоверчиво засмеялся, как мог бы засмеяться приговорённый к расстрелу.       Двупалов не удивился. На его памяти безномерной проделывал это почти каждый раз, когда приходил в себя и узнавал, что вся его прошлая жизнь только что потеряла смысл.