Часть 11. Перекаленная сталь

      Закоротило Серпа всего-то раза два — один раз совсем мимолётно, просто передёрнуло, как от несвоевременного дежа-вю; в другой — он застыл, не понимая, что ему делать, не слушая и не слыша ничьих голосов, кроме молчащего голоса Монолита. За пару минут его мозг сам переключился обратно. Фауст потом сказал Двупалову наедине — это выглядело почти как первые минуты пси-блокады, будто всё сознание человека разом стёрли ластиком, оставив взамен пустой лист.       Монолит, добавил он, ощущался совсем иначе.       Они больше не говорили про Монолит при Серпе. Было вполне понятно, почему, — тот тонул в своём экзистенциальном кризисе, и Фауст старался не вовлекать Двупалова в эти разговоры. Впрочем, участвовать в них он и сам отнюдь не рвался. Куда хуже было другое: резистентность Серпа к пси неуклонно начала падать до катастрофических уровней, и Фауст, не дожидаясь случайного инцидента, вернулся к своей вынужденной немоте. Даже пси-связь, без которой раньше не мог, оборвал бесследно, боясь зацепить полденца; сам Двупалов, хоть и не был контролёром, остро ощущал пустоту на месте телепатической сети, накрывавшей его раньше.       Снова хотелось курева, но хуже — водки. Старую зависимость больше не приглушало пси.       Он ругался с Фаустом наедине: самого себя же мучаешь, дурак; тебе нельзя эту немоту, ты не предназначен для неё, ты сделан по-другому. Тот не стал даже спорить, потому что спорить тут было не о чем, только и сказал — он мой брат, профессор.       Он манкурт монолитовский, ответил Двупалов, а братьев у тебя нет и не было никогда. Кончились они все в этой лаборатории моими стараниями.       Оглядываясь назад, он подумывал порой — может, и зря не сдержался тогда и высказал всё настолько прямо, а с другой стороны — что было скрывать от контролёра? Фауст и без пси-связи всё это знал. Потому и не разозлился даже, только сверкнул своими нечеловеческими глазищами и ушёл, оставив каждого из них при своём.       Серп по-прежнему жил в чужой камере совершенно чужую для него жизнь и всё ещё не пытался раскроить себе голову о подходящий угол. Всё остальное, если оно и было, съедали бетонные стены — от споров до молитв.       — Вы тоже служили Монолиту раньше?       Чужой голос, слишком звонкий, чтобы принадлежать Фаусту, выдернул его из рабочего потока. Двупалов отложил ручку, с которой сидел над черновым журналом, поднял голову и глянул на визитёра.       Видеть Серпа одного, отдельно от своего проповедника, было редкостью; Фауст снял с него ошейник, как только Двупалов — нехотя — разрешил, и с тех пор почти не оставлял того в одиночестве, опасаясь неприятностей. Сам Двупалов бы взвыл благим матом через пару дней, если б это его стерегли вот так вот, а Серп ничего, не жаловался — в «Полдне» бывшие монолитовцы привыкли к тому, что рядом постоянно кто-то был. Для него, скорее, казалось бы странным обратное.       Участвовать в этом воспитательном процессе Двупалов не имел ни малейшего желания и не участвовал. Пару раз он поднимался на поверхность передохнуть от подземных помещений, но чаще всего просто работал в своём старом кабинете. Работалось хорошо. Данных от экспериментов осталось предостаточно для того, чтобы покрутить их как следует в голове; да и от бывших коллег достались в наследство неопубликованные статьи и недоказанные гипотезы. Было понятно, что рано или поздно ему придётся поговорить с Фаустом, что тот собирается делать дальше, но сейчас было всё же скорее рано. У них было полно времени. Сколько угодно.       — Нет. На кой чёрт О-Сознанию монолитнутые учёные? Им и обычных нас хватало.       Серп попытался улыбнуться. По-своему, по-полденски — получилось неловко, неумело, как будто монолитовская амнезия забрала даже это.       — Да. Я помню. Пси-иллюзия на ЧАЭС, установка вроде ваших лабораторных. — Он подошёл ближе. Скользнул взглядом по прибитой к стене исписанной мелом доске; записывать всякую промежуточную мелочь так было удобней, чем тратить бумагу почём зря, пусть полденец и вряд ли понимал хоть что-нибудь из написанного. — Хороший получился эксперимент… правда?       Двупалов наблюдал за ним сквозь стёкла очков. Отвечать он не стал — не было смысла.       — Что вы сделали с Фаустом?       — Когда именно? — прохладно уточнил Двупалов.       — Он отрёкся от Монолита, — сказал Серп. Едва ли он заметил иронию в его словах. — Никто из нас не умел верить так, как он. Десять лет он пытался дать нам услышать Его голос! Что могло случиться, чтобы из всех нас утратил веру Пророк Монолита?       «Запоздалые проблески разума».       Двупалов не стал говорить это вслух. Он не был уверен, что это было бы благоразумным поступком рядом с бывшим монолитовцем, которого больше не удерживали стальные фиксаторы.       — Это было его собственное решение. — Он постарался произнести это хотя бы немного мягче. Хотя бы ради Фауста, вложившего столько стараний в своего полденца. — Точно такое же, которое предстоит принять тебе — уже по собственной воле.       — Я принял своё решение годы назад, — неожиданно жёстко ответил Серп, — как и Фауст. Что вы сделали с ним?       — Ничего, — сказал Двупалов. Правдой это было только наполовину, но полденцы не умели улавливать полутона. — Сам подумай: что бы я мог с ним сделать, если бы он сам этого не хотел?       Всего один раз Фауст попался на чужую удочку, и только потому, что не знал о пси-нейтрализующих свойствах аномальной самогонки. Тогда с ним, пьяным, что угодно можно было делать — он не мог выжать из себя ни капли излучения, не мог ощутить ничего через пси, ему почти полностью отключило контролёрскую часть мозга. Можно было загнать его в клетку, оставшуюся от кровососов Щербы, нацепить ошейник, не приближаться без действующей блокады… закончить работу, начатую пятнадцать лет назад…       Он удержался. Не стал.       Фауст никогда не припоминал ему тот день, но понимал, что могло случиться тогда, так же ясно, как и сам Двупалов. Может, и доверял — поэтому.       — Но я не хотел, — с беспомощной злостью наконец выговорил Серп. Его голос едва слышно подрагивал. Это тоже было странно: обычный сталкер не вёл бы себя так; это говорила полденская амнезия, оставившая только крохотное десятилетие памяти в его голове. — Я этого не хотел. Если он… верит теперь в свою свободу… если он лгал все эти годы… пусть! Для чего вы заставили меня забыть Его голос? Что вам до меня?       «Ничего. Просто было интересно».       Едва ли полденец мог это понять. У него с этим делом было туго.       — Фауст попросил меня.       — Он вам не друг. Он никогда не подпускал к себе вольных и не говорил всей правды даже собственным братьям. Что вам его просьба?       — Вольных, может, и не подпускал, — задумчиво заметил Двупалов, покручивая в пальцах шариковую ручку, — а меня подпустил. Вот тебе, сталкер, задачка — подумай как следует.       — Я не сталкер. — Серп, повернувшись, взглянул на него в упор. — Я был бойцом Монолита.       — Ты был марионеткой людей, с которыми я работал, изыскивая способы внушать другим то, что нам хотелось. Я бы тебе показал, только теперь пси тебе мозги выварит даже с малых доз. — Этот разговор переставал его увлекать. — Иди, спроси своего проповедника, как он дурел под «Ромашкой». Меня только не донимай.       Серп глядел на него ещё несколько секунд, словно хотел сказать ещё что-то, но так и не заговорил снова. Развернувшись, он вышел из кабинета; злое эхо его шагов выдавало всё то, чему он не сумел подыскать слова.       Двупалов проводил его взглядом и задумался, неслышно постукивая тупым концом шариковой ручки о страницу раскрытого журнала. Полденца мучил откат от недавнего монолитовского счастья; он проснулся от него, как от прекрасного сна, и обнаружил, что лишился и дома, и братства, и надежды. Обещанное проповедником будущее оказалось фальшивкой — он цеплялся за обрывки тумана, не понимая, что тот тает в его руках.       Было бы проще, если бы можно было подкармливать его хотя бы искусственным блаженством, понемногу снижая дозу, чтобы не швырять в откат вот так сразу. Мешало этому только одно: Серп вернулся к обычному состоянию полденцев, и его пси-резистентность упала до критической отметки. Если бы он и пережил воздействие излучения, то как бы оно сказалось на нём — Двупалов не рискнул бы предположить. Оставался только вариант Линии Лебедева, но на Линии Лебедева Серпа заклинило бы снова на монолитовском сигнале из Ноосферы, и всё оказалось бы зря.       Фауст как-то обронил: время лечит, и сам горько улыбнулся уголком рта, понимая, что это только наполовину правда. Двупалов отозвался, мол, водка лечит, а время — так. Оглянешься и не заметишь, где были эти пятнадцать лет.       Это тоже было только отчасти правдой, и Фауст понимал это так же ясно, как и он сам.

***

      Чужой разговор он услышал почти случайно; возился в старой операционной и замер, услышав голоса. Лампы горели по всей лаборатории, поэтому свет не выдал его, а в экранированном лабиринте Х5 фаустово чутьё было почти что бесполезным. Наверное, стоило бы пошуметь, чтобы выдать себя говорившим, но он не стал. Не подумал об этом сразу, а потом было уже поздно.       Это был далеко не первый спор между Серпом и Фаустом, которому он стал свидетелем — искры вспыхивали то там, то здесь всё чаще, даже в случайных разговорах за обедом, только Фауст всегда старался уйти от прямого конфликта. На полденца у него нашлась неисчерпаемая бездна терпения, которым Двупалов искренне восхищался: он сам уже послал бы дурного упрямца хоть к Монолиту, хоть ещё куда. На этот счёт бывший подопытный неизменно говорил одно и то же: он мой брат, и Двупалов только догадывался, что дело не только в этом. Серп был правой рукой Фауста, первым помощником, когда тот только готовил свою диверсию с Сигналом — молодой полденец верил ему, как не верил никому больше.       Предательство этой веры надломило его, как перекаленный металл.       — …твои проповеди, — голос Серпа, острый и злой, эхом отозвался в коридоре. — И твоя свобода, и твоя помощь. Где теперь Бродяга? Фома? Тебе некого стало хоронить, что ты прибежал сюда, где тебя держали на цепи, и попросил этого — вольного — подыскать тебе ещё кого-то?       Фауст ответил слишком тихо, чтобы Двупалов мог разобрать слова. Говорившие были слишком далеко от входа в операционную.       — Я хоронил тебя после «Дуги», — сказал Серп. В его злости сквозило отчаяние. — Мы не могли вернуться за твоим телом, но я молился за то, что ты теперь един с Монолитом. А ты предал Его и всех нас. Фауст… брат… твоей голове впору быть на шесте у нашей базы. Мне впору было бы вбить этот шест в землю.       — Если тебе хватит на это сил, — едва различимо ответил Фауст.       — Молись со мной, брат. — Голос Серпа был разгорячённым, точно в лихорадке. — Молись Ему, и ты заслужишь прощение. Мы сможем вернуться. Ещё один раз.       Он заговорил, торопясь, слова короткой монолитовской молитвы. Все воззвания к Монолиту разнились и одновременно были похожи, как капли воды; пси-воздействие, которому были подвержены прошедшие через Выжигатель, провоцировало в мозгу отклик, походящий на религиозный экстаз. Далин не планировал рисковать, собирая для своей защиты армию ручных фанатиков; он не гнушался грязных приёмов.       Но голос Серпа звучал в одиночестве.       Звучал — и прервался, едва произнеся последнее слово. Молитва почти уже была не слышна от нараставшего отчаяния, что превращало голос молодого полденца в хриплый полушёпот.       Он больше не произнёс ни звука перед тем, как уйти. Говорить было больше не о чем. Двупалов слушал удаляющиеся шаги — в этот раз отчётливо принадлежавшие одному человеку — и думал только: так ломается сталь. Не предательством друга, а наведёнными иллюзиями, перепрошившими случайных сталкеров и искалечивших их разумы до неузнаваемости. Выжигатель мозгов — производство манкуртов, поставленное на поток. Фабричная лента. Конвейер, почти такой же, на котором он сам работал в Х5…       В тишине зазвучал ещё один голос — едва различимый.       Двупалов замер, изо всех сил напрягая слух.       Фауст читал монолитовскую молитву в пустом коридоре; он знал её наизусть, он жил ею одной больше десятка лет, вкладывая в неё всю веру, которая держала его изнутри. Двупалов не мог разобрать ни слова — так тихо она звучала.       И так же тихо оборвалась, не дозвучав до конца.       Чёрное беззвучие лаборатории резало будто ножом. Двупалов моргнул, глядя на пси-«указки» у операционного стола и едва осознавая, на что направлен его взгляд; мысленно повторяя только: уйди, пожалуйста. Уйди. Поднимись на поверхность, вдохни настоящей, живой весны; свари себе макарон с прогорклым старым кофе; займи себя хоть чем-нибудь, наконец, только не оставайся в этом чёрном лабиринте среди чужих мертвецов, тебе нельзя такое одиночество, ты же контролёр, тебе нельзя…       Бетонные стены отвечали ему молчанием.       Он вздохнул, не стараясь соблюсти тишину, и заставил себя выйти из операционной.       Фауст, нелепо коленопреклонённый в пустом коридоре, поднял голову и посмотрел на него, шаря слепым взглядом по темноте. Двупалов остановился, не подходя близко; он давал Фаусту шанс заговорить первым, но тот не стал.       Ничего толкового не приходило на ум. О чём он мог сказать контролёру, что тот не знал бы сам? Фауст мог бы придумать за него каждое его слово.       Он сделал ещё шаг, и Фауст его не остановил, и ещё шаг, и ещё, пока не оказался совсем рядом. Отчего-то это казалось до боли смешным: двое человек в чёрном коридоре, всего двое живых на всё подземелье мёртвой лаборатории, не считая амнезийного дурака, и даже сейчас дыхание спирало от одиночества, в котором они оба прожили столько лет. От отчаяния, которое ушло и оставило за собой только пустоту и тоску о том, что когда-то — они ещё помнили об этом — когда-то было иначе.       Тонкая ниточка пси коснулась его разума так осторожно, что Двупалов едва ощутил её, едва почувствовал тепло, подступившее с дальних уголков сознания. Фауст перед ним медленно, рвано вздохнул.       Молодец, подумал Двупалов, легонько стиснув ладонью его плечо. Соврал бы, если бы сказал — не сомневался; но как же он гордился им в эту минуту.       Фауст ответил ему благодарностью, в которой не прозвучало ни слова, но какой же искренней она была.

***

      Огнестрел они оставили в мастерской Кардана. И дробовик, и монолитовскую винтовку, что была с собой у Серпа, когда тот попался на контролёрскую удочку, и пистолет, который носил с собой Фауст — скорее по сталкерской привычке, чем по делу. Мастерскую было не отпереть ключ-картой Двупалова, а код знал только он сам. Пришлось сказать и Фаусту — на всякий случай.       Тот говорил, что Серп не решится; говорил, что ясно видел это уже тогда, когда тот только напомнил ему о каре, полагающейся предателям. Братство, что связало их за годы, было сильней монолитовских заповедей.       Двупалов не был в этом так уверен, но пришлось довериться контролёрскому чутью. Убрать оружие Фауст, впрочем, согласился; только напомнил, что и без оружия любой монолитовец, даже бывший, остаётся крайне опасен.       Тогда Двупалов спросил, почему бы Серпу не отправиться наконец на все четыре стороны и побыть свободным человеком где-нибудь за пределами Х5. Ему не было здесь места; Фауст показывал ему приборы и массивы излучателей, под которыми побывало множество подопытных, но у Серпа те не вызывали ничего, кроме отторжения. Он не понимал самого главного: для чего на самом деле была построена эта лаборатория и почему здесь соглашались работать люди. И не мог понять. В нём не было нужной детали, искры, и оттого Двупалову он был интересен не более, чем безымянные зэки с прошедшего через его руки конвейера экспериментов.       Фауст всё ещё позволял себе только пару минут пси-связи — наедине, точно украдкой выкуренную на двоих сигарету. Даже во время сна он старался не забываться: в «Полдне», он сказал, ему пришлось спать отдельно от братьев, чтобы не зацепить их случайным выплеском пси. Кошмары не спрашивали, когда им приходить.       Что сто двадцать второй подопытный видел в кошмарах, Двупалов спрашивать не стал. И так всё было понятно.       Не было понятно только, что делать с Серпом.       В этом он сердился на Фауста; как оказалось, никакого плана по возвращению полденцев в реальный мир у того не было, в чём как никогда ясно читался почерк Кайманова — свобода для всех, и будь что будет. База на Диком острове опустела с уходом монолитовцев, и один человек не сумел бы поддерживать её в жилом состоянии, а Серп к тому же не знал ничего об устройстве местной техники — этим занимался Хорс, невесело сказал Фауст, а другие только помогали. Двупалов предложил отыскать незаменимого Хорса, прополоскать его в пси на Линии Лебедева и отправить домой вместе с Серпом, но выяснилось, что сталкерская пуля нашла Хорса быстрее них.       Полденцы были попросту никому не нужны. На Диком ещё оставался выходец из «Малахита», когда-то приютивший у себя Бродягу с горсткой амнезийных монолитовцев, но Серп не желал возвращаться к нему. Он мечтал вернуться к Монолиту.       Свобода оказалась куда горше на вкус, чем ему бы хотелось, и на поверку вышло — вовсе ему без надобности. Он был лишним в этой свободе, как незваный гость в чужой койке, как старый знакомый, пришедший невовремя — и не выгонишь, и не приютишь. Турист на обочине, опоздавший на поезд, а второго поезда нет и уже не будет ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо вообще.       Горечь этого осознания была Двупалову слишком хорошо знакома. В этом он понимал монолитовцев как никто другой.       Он воспользовался снова своей карточкой, включил старые системы наблюдения — какие ещё работали; картинку они передавали неважную, только силуэт и читался в черно-белой статике, повторяющей очертания комнаты. Серп лежал на койке в чужой камере, слепо уставившись в потолок, и лежал так в полной неподвижности всё то время, пока Двупалов листал исследовательские журналы, иногда вспоминая глянуть на монитор. Фауст, мутант из подземной лаборатории, неудержимо рвался на поверхность, а этот — человек — оставался здесь.       Двупалов подумывал окликнуть его через громкую связь; никто не заслуживал такого одиночества, в конце концов, и уж тем более — по идеалистичной глупости эмпата-контролёра, который не мог иначе. Подумывал, но не стал. Он не нанимался нянчить амнезийных идиотов, чтобы вытаскивать их из монолитовских откатов. Это Фауст у него был особенным. А этот был с конвейера, даром что безномерной.       Вернулся к журналам — и выбросил монолитовца из головы.

***

      — Профессор.       Двупалов, разом очнувшись от только начавшего накатывать сна, проморгался.       — Какого чёрта тебе не спится?       Серп, полностью одетый в свои грязно-серые камуфляжные тряпки, стоял у входа в лазарет. Двупалов коротко глянул на кровать Фауста — та была пустой; М-КПК Серпа недавно поймал монолитовские частоты совсем рядом с «Агропромом», и Фауст охотился. Хотел поскорее привести кого-нибудь, чтобы хоть так разбавить одиночество полденца, освобождённого от Монолита. Двупалов ещё поддразнил его на прощание: настоящий мутант, мол, по ночам бродишь, сталкерню шугаешь, осталось только личных зомбаков завести.       — Я хотел узнать, — сказал Серп с исключительно полденской прямотой, — как запустить Сигнал.       — Сигнал? — Двупалов потёр ладонью глаза, ещё толком не отдохнувшие от дня работы. — Ты сдурел? Прошлого раза не хватило?       Он успел только заметить краешком глаза: шаг, ещё шаг, а потом мир перевернулся перед глазами, зазвенел горячо и остро. Закричать от внезапной боли не вышло — из легких вырвался только неразборчивый матерный выдох, когда Двупалов встретился с оказавшейся слишком близкой и слишком твёрдой каменной плиткой.       Он зажмурился, пытаясь прогнать яркие пятна перед глазами. Замер, не шевелясь, послушно ткнувшись лицом в пол: этому Зона учила быстро.       — Отвечай на вопрос, — сказал Серп откуда-то сверху. Из его голоса не исчезла прежняя человечность — он всё ещё был «здесь», его не переклинило, просто…       Сорвало, подумал Двупалов.       Поэтому они запирали подопытных в клетки.       — Без «альфы» — никак, — глухо выговорил Двупалов, не двигаясь. — А «альфу» вы разрядили на «Дуге».       Он взвыл, когда Серп перехватил его за левое предплечье, выкручивая в болевой захват. Боль была слишком неожиданной и слишком яркой. У монолитовца хватило бы сил искалечить ему суставы и сломать кость голыми руками, если бы он только захотел.       — Точно? — спросил Серп, на мгновение ослабив хватку. — Отвечай.       — Да, — сквозь зубы выдохнул Двупалов. Перед глазами всё плыло. — Всё… уже кончилось… что б ты ни делал.       Чудовищное давление на его руку исчезло, позволив ему судорожно глотнуть воздуха. Двупалов подавился этим глотком, когда монолитовец пинком перевернул его на спину; глухо закашлялся, пытаясь унять резкую боль под рёбрами. Та горячо гудела внутри, но и только. Его не пытались убить. Его не пытались убить.       Он пытался повторять себе это на разные лады, но страх вытряхивал из головы все лишние мысли.       — Ты заставил меня перестать слышать Монолит, — сказал Серп. — Ты можешь вернуть мне Его голос?       Двупалов, замерев на секунду, слабо мотнул головой.       — Ты не переживёшь излучения.       Серп глядел на него сверху вниз: яркий силуэт на фоне белых стен лазарета, неподвижный, впечатанный в пространство чёрным клеймом.       — Фауст учил меня распознавать, когда люди врут, — сказал он. — Смешно, что это пригодилось мне теперь.