Часть 12. Право на выбор

      Он никогда не думал, что всё обернётся вот так. Пуля — да, это вполне можно было представить; сердечный приступ, случайная аномалия, да всё, что угодно, только не это.       Излучатель ошейника жёг позвоночник фантомным холодом. Таймер смертельного пси-разряда на нём был выставлен на шесть часов. Чтобы ты не задерживался, сказал Серп; Фауст говорил — ты хороший учёный, ты обязательно что-нибудь придумаешь.       — Почему не подходит этот излучатель? Зачем для этого вариометр?       — «Ромашке» может не хватить мощности, — сказал Двупалов. Он произносил слова машинально, почти на автопилоте, только чтобы не дразнить Серпа почём зря; сам же думал о том, как выбраться из дерьма, в которое его загнало фаустово человеколюбие.       Столько излучателей вокруг. Любой рубильник дёрнуть — и чокнутому монолитовцу вскипятит мозги. Только вот ошейник на горле останавливал его; таймер был подвязан на серповский М-КПК с монолитовским шифрованием, и Двупалов понятия не имел, как вскрыть его без добровольного участия владельца. В этом и заключалась страховка Серпа на случай, если возвращение в Монолит пойдёт не по плану: использовать ошейник для передачи приказов через пси-излучение он не рискнул, побоялся, а с таймером всё было гораздо проще. И ребёнок бы справился.       «Фауст говорил, ты хороший учёный». Иронию в этот раз сумел оценить даже полденец.       — Твоя программа сработает? — Серп внимательно вглядывался в его лицо.       Полсекунды на раздумия.       — Не знаю. Я не проверял её лично.       Может быть, он сумеет передать на Линии Лебедева приказ отключить таймер… но на создание такой программы под индивидуального полденца времени было слишком мало, и в этот раз у него не было права на ошибку. И если Серпу всё же перекосит мозги, он попросту не сумеет вспомнить пароль от собственного же КПК.       Ещё когда Серп только надел на него ошейник, Двупалов спросил — какой резон мне помогать тебе; монолитовцы убивают всех чужаков без разбора. Ты убьёшь меня, как только я перестану быть тебе нужен, с ошейником или без. Докторская степень для такой нехитрой дедукции вовсе не требовалась.       Серп пожал плечами: воля Монолита решит. Ты ещё можешь понадобиться тем, кто несёт Его слово.       Сейчас он был слишком далеко за гранью благоразумных суждений, чтобы с ним можно было договориться, и Двупалов не стал и пытаться. Простота монолитовской религии была наживкой, которую Серп заглотил вместе с крючком: Фауст не говорил ему о деталях исследований, которые они успели провести в Х5, но догадаться было легко. Если нашёлся способ «отключать» монолитовцев от Монолита, возможно, мог найтись и способ добиться обратного. Представить, что будет дальше, было нетрудно: услышав Монолит снова, Серп продлит таймер, отыщет случайного невезучего сталкера, приведёт его в лабораторию и скажет подключить к Монолиту и его. И продлит таймер ещё на сутки. А через день ещё на сутки. Эдакая жизнь в долг на электрическом стуле.       Он знал, что должен был сделать, — это вовсе не было трудно понять, это было бы правильно, это было бы справедливо. Наверное, это было бы справедливо. Но легче от этого не становилось ничуть.       Чёрные стены экспериментального павильона смыкались над их головами.       — И что ты скажешь Фаусту, когда он вернётся? — аккуратно и медленно выбирая слова, спросил Двупалов. Он почти не сомневался, что наводка на координаты монолитовцев была фальшивой — Серп просто хотел избавиться от контролёра хотя бы на время. Фауст не забрал с собой ключ-карту, уходя из лаборатории, и теперь герметичная дверь в Х5, запирающая основной вход и выход, была закрыта.       Серп не знал о ходах, прорытых мутантами, и аварийных тоннелях. Двупалов не имел ни малейшего представления, в каком состоянии находятся эти тоннели, но Фауст был контролёром — он мог отыскать их куда быстрей, чем обычный сталкер. Или монолитовец.       Но успеть за четверть суток?..       — Он мой брат, — наконец сказал Серп. Голос выдавал его; полденцы плохо умели врать. — Когда он вернётся, он вернётся к Монолиту.       Не вернётся, подумал Двупалов. В этом он больше не сомневался — теперь уже нет. Фауст скорее сгинул бы в Зоне; кто сумел бы его поймать и принудить к чему-либо? Монолитовские манкурты, у которых своей памяти оставался жалкий огрызок лет?       Разве только…       — А ты решил, что я ему помогу?       Серп, войдя следом за ним в зал с массивом излучателей, остановился. Двупалов обернулся, чтобы видеть его лицо.       — Не делай вид, что тебе есть дело до чужой свободы, вольный. Я видел одного такого, как ты. Он всегда стоял в стороне, но хотя бы не пачкал руки… а ты — когда ты вскрывал моему брату череп, тебе было плевать, кем он был. Ты убил его не раздумывая, так же, как нас, прошлых, убил Выжигатель, а из остатков собрал, что тебе хотелось. И я заставлю тебя сделать это снова, клянусь светом Его.       Двупалов почти что чувствовал спиной спящий массив излучателей. Десять псиА, и хватило бы полуминуты. Тридцать — и монолитовского идиота скрючит на месте от невыносимой боли, пока пси вываривает в кашу его мозги.       Он отвернулся, глядя на комнату наблюдения за экранированным стеклом. Страх, сковывавший каждое его движение поначалу, уходил, сменяясь холодной, леденящей кровь злостью, поднявшейся из какого-то далёкого прошлого, такого далёкого, что и вспоминалось с трудом. Так старательно он забывал его пятнадцать лет, заливая водкой до края и через край, чтобы сейчас стоять здесь, с собственным же ошейником на горле, рядом с амнезийным дураком, рехнувшимся на откате от своего великого счастья.       Был бы один — не сдержался бы. Как тогда, со Щербой. Потом вылил бы в себя остатки водки и ждал, пока дотикают отведённые ему шесть часов, — в алкогольном дурмане, в блаженном забытьи оно и не страшно. Счастье в неведении; сиди и гляди в потолок, не думая, что электронные часы в прицепленной на шею полоске металла отсчитывают минуту за минутой. В Зоне нет времени. Оно всё вышло пятнадцать лет назад.       Был бы один…       Но он не был.       — Ты здесь стоять собираешься? — Двупалов двинулся к двери, ведущей в экранированную комнату. — Это тебе «газик», завёл и поехал? У любого массива с вариометром восемь интервалов прогрева до достижения допустимой стабилизации.       Фауст обучил Серпа паре трюков, как цирковую собачку. Но контролёрского чутья у него не было, и враньё он определял с переменным успехом — скорее даже, помогая себе некоторой долей самовнушения, что не ошибётся. Ему было простительно: от всей жизни у него остался всего-то десяток лет. Не так уж и много для наработки нужного опыта.       — Почему восемь? — спросил Серп откуда-то сзади. Он был явно сбит с толку количеством малознакомых слов.       — Компьютерщики делали, — сказал Двупалов, поднимаясь по коротенькой лестнице в комнату наблюдения, — у них спроси.       Он менял параметры с каждым тестовым прогоном вариометра: смещал диапазон, рассинхронизировал излучатели, занимался полнейшей чушью, которая только походила на тонкую настройку приборов. Вариометр выдавал полную мощность — шестьдесят псиА — на каждом тестовом прогоне по тридцать минут. Двупалов из последних сил надеялся, что тот наконец перегорит и выбьет предохранители, но вариометр держался. Седьмой прогон, а он всё держался, хотя предупредительная лампочка, сообщавшая об экстремальной нагрузке на системы, не гасла уже второй час.       На такой мощности пси протекало в комнату наблюдения через экранированные стены и защитное стекло — по капле, но протекало. Серп морщился: у него болела голова. Двупалов и сам ощущал сдавившую виски тяжесть, но ему, с его резистентностью, было куда легче. Серп не дал ему выпить блокаду, но это не имело значения; подыхать под блокадой или без неё, разницы не было никакой.       У него кончалось время, и он не знал, как ещё его продлить.       Он выждал пару минут, для вида, и запустил вариометр снова.       — Восьмой, — сказал Двупалов, не оглядываясь на монолитовца, — последний.       Они сидели здесь уже несколько часов. Двупалов не был уверен полностью, почему у Серпа до сих пор не лопнуло терпение; либо тот в самом деле был полным идиотом и поверил в «восемь прогонов для стабилизации», либо ему было всё равно. Серп сидел вместе с ним в маленькой комнате наблюдения так же неподвижно, как до этого в отведённой ему камере днями напролёт пялился в потолок; эта нечеловеческая неподвижность выдавала его, монолитовца, как ничто другое. Двупалов уже и не смотрел на него — незачем было.       Захлестывающая паника отпустила уже давно. В таком состоянии нельзя было находиться долго — парасимпатическая нервная система отобрала вожжи, переработала выплеск адреналина и норадреналина; остаточный страх был приглушённым, фоновым, как за матовым стеклом. Всё было словно за матовым стеклом, кроме кристально ясного понимания, что рано или поздно ему придётся сдаться и хотя бы раз в жизни сделать то, что он должен был.       Надежды, что восьмой запуск всё-таки спалит прибор, у Двупалова уже не осталось. Видимо, после давней поломки Кардан присобачил к вариометру что-то, от чего тот приобрёл небывалый запас прочности.       — Я жил без надежды много лет, — неожиданно сказал Серп за его спиной, — пока Фауст не дал её мне. Я долго не мог поверить его словам.       Пауза была слишком долгой, и Двупалов обернулся, но Серп ещё не закончил — он глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь прогнать дурман в голове от проникающего в комнату пси.       — Так… ощущается жизнь без надежды, вольный. Как удушье в одиночной камере. Сколько бы ты ни тянул время, с каждой минутой становится… только яснее, что ничего не изменится.       Двупалов молча смерил его взглядом. Он уже не пытался скрыть отвращение, пробившееся наружу; то же отвращение, с которым он когда-то смотрел на обнаглевших братков с Большой, перебравшихся в Зону и пытавшихся навести здесь свои порядки. И — пока ещё воспринимал их как людей — на зэков, которых приводили в Х5 в качестве биоматериала.       Монолитовский выкидыш Выжигателя, пытавшийся рассказать ему о своём экзистенциальном кризисе, был ничем не лучше.       — Избавь меня от своей блядской философии, — сказал Двупалов. — Дай дожить спокойно мои полтора часа.       Серп поглядел на него и понял. Это было видно в его глазах: он понял его с начала и до конца, как все люди, готовые убивать, всегда понимали друг друга.       Не было разницы, сколько часов они просидят здесь. Серп прекрасно это знал. Он понимал их дилемму предельно ясно, но не видел для себя особенной разницы между тем или иным исходом.       — Я для тебя не человек. — Он усмехнулся. — Для тебя даже он — не человек. Так, удачный… проект. И все те, кого ты убил в этих камерах, не были людьми. Мы называли братьев по номерам и всё равно считали их братьями! Мы не помнили ничего, кроме последней весны, а это помнили! Правду Фауст говорил про вольных. Вы забываете слишком легко.       Двупалов не стал отвечать. Привычное бесцветное безразличие, ставшее родным за пятнадцать лет, мешалось в голове с подступающей злостью, серой и тяжёлой, как кипящий металл; он уставился туда, где потолок сходился с плоскостью стены под прямым углом, невидяще, как слепой. Голос Серпа, с каждым словом наполнявшийся таким же бессильным гневом, отдалился в бубнящее радио на фоне — в бессмысленный поток фраз, из которых Двупалов машинально вылавливал только отдельные элементы.       Это всё пси. Это всё пси.       Скоро всё кончится, подумал он, он поорёт и успокоится. Вариометр выключится, Серп выйдет и ляжет на койку с фиксаторами, которые Двупалов не станет даже закрывать; Серп поблагодарит его за понимание, на что он ответит… наверное, ничего не ответит. Просто вернётся в комнату и запустит излучатели снова, чтобы те окончательно выжгли монолитовцу мозги за пару секунд.       Потом он, наверное, найдёт остатки водки, чтобы не умирать в отвратительно трезвом одиночестве, и после этого ждать станет легко. Да и останется уже совсем немного.       Всё было понятно и просто, и Серп кричал на него только от того, что у него не было за спиной половины века, а был только жалкий десяток лет, и он никак не мог поверить в сущую несправедливость, что на этом десятке всё и закончится. Что нет никакого светлого будущего и надежды на него тоже нет, а есть только его дурной друг, который не мог вытерпеть чужого несчастья, и люди, которые не могли вытерпеть несовершенства мира вокруг — по большей части мёртвые, но некоторые ещё нет. Стоило пятнадцать лет заливаться водкой, чтобы не думать об этом, и в конце концов привыкнуть к саднящей в груди пустоте на том месте, где когда-то был вечный полыхающий апрель — боли больше не было, по крайней мере, такой страшной, непереносимой боли.       Он подумал про Фауста и понял, что ошибся. Эта боль ещё не успела стать привычной; ему пришлось сказать себе, что новая вина перед ним будет не больше старой, только запить фальшь было нечем — она выдавала себя. В каждой попытке оправдаться, в каждом доводе, который он мог привести.       У него просто… не осталось ничего получше.       Двупалов закрыл глаза на секунду, чтобы послушать, как шепчутся на задворках сознания слабые голоса пси. Если сосредотачиваться на них, они обретали силу, достаточную, чтобы заглушить всё прочее. В «Зеркале» они учились никогда так не делать, но что ему оставалось терять?       Темнота обрушилась на него Ниагарским водопадом. Запищала аварийным сигналом, замигала красной лампочкой в углу под потолком.       — Основные генераторы отключены, — пошипев немного, сообщила старая запись из ожившего динамика. — Повтор. Основные генераторы отключены. Повтор. Основные генераторы отключены.       Двупалов открыл глаза. В голове медленно прояснялось: обесточенный массив излучателей затих, и в комнату наблюдения больше не пробивалось пси.       Серп моргал, словно его только разбудили от глубокого сна.       — Что… — он с трудом поднялся на ноги. Монолитовец или нет, пси подпалило ему моторику; он двигался неуверенно, осторожно, точно с похмелья. — Почему отключены?       Рядом не было часов, чтобы посмотреть время. КПК пришлось оставить в лазарете.       — Ручной перевод в аварийный режим.       Серп поглядел на него.       — У него была другая ключ-карта?       — Нет, — сказал Двупалов, — у него была голова на плечах.       Все двери в аварийном режиме блокировались, чтобы остановить подопытных от побега или причинения вреда персоналу сверх того, что уже был, возможно, причинён. На ключ-карту самого Двупалова не было подвязано нужного доступа, чтобы перехватить управление — двери контролировались только охраной лаборатории. Фауст запер их в экспериментальном павильоне, обесточив излучатели. На короткое время, конечно; только пока система не переведёт Х5 на запасные источники питания, но добраться от кабинета охраны до экспериментального павильона было куда проще, чем добраться от холмов вокруг «Агропрома» до лаборатории через тоннели мутантов.       С какой-то стороны ему было даже любопытно поглядеть, как тот будет расхлёбывать кашу, которую сам же и заварил.       — Он никогда не мог смириться со своими мертвецами, — с неожиданной тоской сказал Серп. — Даже ты не смог этого у него отнять. Иди вперёд, вольный. Пусть он сам выбирает, кого ему хоронить.       — Удивительно братская любовь, — пробормотал Двупалов сквозь зубы, но поднялся. В голове помутнело на мгновение, но просветлело почти сразу; ему всё ещё было проще пережить лёгкий пси-фон, чем полденцу.       Серп вывел его из комнаты наблюдения наружу, к затихшему массиву излучателей. Двупалов устало опёрся о койку подопытного; Серпу было наплевать — он смотрел на дверь. Ждал.       Странный, иррациональный страх снова напомнил о себе; на этот раз Двупалов боялся не за себя, хоть и понимал, как это глупо, контролёр мог одним пси-выплеском превратить полденца в ходячий труп. Как и Серп, тот был бывшим монолитовцем — знал, чего ожидать… и всё же. Всё же.       Уже дважды он хоронил Фауста: пятнадцать лет назад, уходя из Х5, и совсем недавно, когда отпустил того дурака-сталкера с чертежами Подавителя. Он не собирался делать этого в третий раз.       Пси коснулось его прежде, чем он успел повернуть голову на звук открывающейся двери; натянулось разгорячённой, непривычно напряжённой нитью. Если бы не пси-связь, он никогда бы не сказал, что Фауст встревожен; его шаги были такими же тихими, движения — такими же осторожными.       Выглядел он донельзя хреново: мокрый и перемазанный в грязи. Похоже, тоннели всё ещё были частично затоплены.       — Выбирай, брат, — сказал Серп. Фауст молчал, и ему пришлось заговорить первым. — Я устал от твоей веры наполовину.       Фауст подошёл ближе. Он шёл медленно, но нарочито открыто — не скрывая пустых рук, не пытаясь заслониться.       — Разве ты сам не сомневаешься? — в его голосе не было ни тени удивления. Словно он давно уже ждал, когда наконец доломается то, что держало Серпа в одном куске всё это время; словно давно уже чуял этот надлом, пролёгший внутри, как не мог не чуять всякий контролёр…       Дурак, отрешённо подумал Двупалов. Господи, какой же ты слепой дурак. Со своей наивной верой, которой так легко воспользовался Кайманов, наговорив тебе чуши… но эта чушь понравилась тебе так сильно, что ты заменил ею свой прекрасный сияющий Монолит.       Потому что правда была неприглядной. Правда была в том, что Серп не хотел свободы. Он никогда её не хотел. Он предпочёл бы пулю, петлю или смерть под излучателями; и это то, чего ты не мог принять. Ты думал, что сумеешь его заставить.       Тебя же заставили.       Двупалов поднялся на ноги, стараясь сделать это как можно тише.       — Ты сам знаешь, что это ни к чему не приведёт, — негромко сказал Фауст. — Тебе не нужен мой голос, чтобы выяснить, где правда. Ты уже её знал.       Серп шагнул ему навстречу. Рядом с контролёром, извечно спокойным и обманчиво медлительным, он казался резче, жёстче, точно пружина, сжатая до предела.       — Монолит мёртв, — сказал он. — Нет больше богов.       — Мёртв, — эхом повторил Фауст.       — Тогда и мы все мертвы. Наша жизнь была служением. На что ты потратишь её теперь — будешь рыться в грязи, как собака, чтобы продать за пачку бумаги найденный мусор? Или будешь сидеть на цепи у этого вольного, гавкая, когда он велит? Хорошая жизнь! Доброй тебе свободы, брат! Ты врёшь о ней так же, как врал всегда!       — Не надо, — тихо сказал Фауст. Он произнёс это так быстро и так невпопад, что Двупалов ощутил кожей — контролёр чуял за словами что-то ещё. Что-то другое. — Прислушайся. Прошу. Слушай мой голос: пойдём; нам нужно выйти из этой комнаты.       Пси-шлейф.       Он несколько часов гонял на полной мощности целый массив излучателей, конечно, здесь остался пси-шлейф; тонкий, неощутимый для него самого, но для Серпа…       — Ты врал десять лет, — сказал полденец. Он не слышал чужих слов — не мог услышать. — Ты никогда не был верен Ему.       Серп метнулся вперёд. Как пружина, сорвавшаяся с держателя. Двупалов не смог бы вмешаться, даже если бы хотел — слишком быстрым было движение, слишком стремительным был удар. Фауст успел только повернуться боком, но устоять на ногах не сумел; только увлёк Серпа за собой, падая. Секундой позже уже было не разобрать, кто из них в грязно-буром человеческом клубке пытается убить другого; ещё парой секунд позже Серп оказался наверху, прижав Фауста к полу.       Ударил — слепо, как зомби. Моторная память ещё пробивалась к нему, и этого хватало: он был сильней худощавого контролёра; тот уже не пытался вырваться, только заслониться.       Ещё раз. И ещё.       — Фауст, пси! — рявкнул Двупалов.       Серп, замерев, оглянулся на его голос.       — Не надо, — хрипло выдохнул Фауст. Слова были едва различимы. — Не…       Двупалов бросился к комнате наблюдения так быстро, как только мог.       Чужая воля цепанула его, как щенка за шкирку, но контролёрский захват соскользнул, не удержавшись; он только споткнулся о ступени короткой лестницы, когда мир предательски качнулся перед глазами, рухнув в пляшущий калейдоскоп ярких пятен. Серп рычал где-то позади, кажется, он всё-таки вырвался, когда Фауст пытался его остановить, но теперь это было уже неважно.       Двупалов дотянулся до панели управления почти вслепую, надеясь только на то, что запасные генераторы уже заработали. И вывернул переключатель вариометра, насколько мог, не видя делений.       Океан в неведомо сколько пси рухнул на него с чёрного неба Х5.       Он скорчился на полу, не чувствуя ничего, кроме сокрушительной хватки тисков, сжимающих череп; не чувствуя, как закоротившая нервная система выворачивает его наизнанку, как склизкий мясной мешок; не чувствуя ничего, кроме боли, боли, боли, боли, вездесущей, всепоглощающей, сожравшей и выблевавшей весь мир боли.       Потом он очнулся.       Вместо головы был цельный комок оголённых нервов, искрящих так ослепительно, что он подумал, что сейчас сдохнет. Жаль, что не сдох.       Кто-то держал его, не давая съехать на пол по бетонной стене. Двупалов с огромным трудом скосил глаза. Фауст сидел рядом, уставившись в пустоту, и держал его, не обращая внимания на кровь пополам с блевотой, размазанную по его свитеру и полу вокруг.       — Я скормил вам блокаду и аспирин, — тихо сказал он, не поворачивая головы. Ему самому было трудно говорить; разбитые губы ещё кровили. — Теперь только ждать.       Наверное, экранированная комната всё же заслонила его, приняла на себя часть пси, хоть дверь и была открыта. Излучение залило всё внутри, но хоть не напрямую, и Фауст наверняка сразу же вырубил вариометр. Может, отделается влёгкую.       С огромным усилием Двупалов поднял руку, чтобы вытереть ладонью лицо.       — Серп? — сипло спросил он.       Фауст ответил не сразу. Наверное, потому, что не знал, как.       — Он ещё жив.       На такой мощности излучатели выжгли бы ему всё, что ещё оставалось от личности. «Жив» в этом случае было исключительно формальным определением.       Это значило, что…       Двупалов скользнул пальцами по горлу.       Он думал над этим несколько секунд, прежде чем отыскал взглядом металлическую полоску ошейника на полу — дохлую, безобидную. М-КПК Серпа лежал тут же, рядом.       Он подумал над этим ещё немного.       — Как? — наконец еле слышно спросил он. Кажется, он посадил голос, пока не отключился — горло отказывалось выдыхать звуки.       — Он оставил на своём КПК старый пароль, — сказал Фауст. — Тот, который я знал.       Двупалов моргнул.       Что?..       Серп был полностью в своём уме и ясной памяти, когда защёлкнул на нём ошейник и включил таймер. Он бы ни за что не забыл сменить чёртов пароль, зная, что Фаусту известен старый.       Он снова посмотрел на контролёра, даже не пытаясь скрыть полного непонимания в собственном взгляде.       — Почему?       Фауст беззвучно усмехнулся уголком рта, не обращая внимания на боль. Двупалов никогда ещё не видел столько опустошённой горечи в такой привычной для него усмешке.       — Наверное, мой брат был хорошим человеком. Он… старался не убивать зря.       Двупалов глядел на него ещё пару секунд. Потом прижался затылком к бетону и закрыл глаза, отрешённо раздумывая, стошнит его ещё раз от головной боли или нет.       В памяти мелькали старые воспоминания — конвейер мертвецов, прошедших через его руки, но чудовищность его вины уступала чудовищности мигрени, поэтому он не мог сейчас никак сожалеть о них. Нейробиология была той ещё аморальной сукой.