Часть 13. Последний долг

      Сутки выпали из памяти почти полностью, оставив только отдельные моменты, уцелевшие в пси: льющаяся на него холодная вода, оглушительно звенящая о потрескавшиеся плитки душевой, окликающие его коллеги, мучительный озноб, бросающий его то в жар, то в холод. Потом озноб с мигренью потихоньку стали сходить на нет, а вот чувствительность восприятия всё ещё оставалась выше нормы; звуки и цвета спутались в один искрящий клубок. Расторможение обратной связи в затронутых ретино-кортикальных путях, догадался потом Двупалов, пси пронеслось электрическим штормом по коре головного мозга и оставило в подарок временную хроместезию.       Не худшее, что могло произойти. Пси-воздействие почти всегда сопровождалось сбоями восприятия, и не всегда — такими невинными.       — Ты идёшь? — с лёгким нетерпением окликнул его Кардан из коридора. От его голоса в проходе загорались мягкие, неяркие вспышки, точно перемигивающиеся друг с другом. — Не дозваться тебя. Все уже ждут.       Двупалов смотрел в потолок, не отвечая. Дурным тоном было разговаривать с такими лёгкими галлюцинациями, не оформившимися даже в зрительный образ. Эти навредить ему никак не могли, только мешали, отвлекая от попыток заснуть; игнорировать их было полезней, чем идти у них на поводу. Давно ему не пригождались когда-то вбитые в голову протоколы безопасности, принятые на пси-объектах. Он сам когда-то и участвовал в их формулировании.       — Где тебя носит?! — прогремел грязно-оранжевым всполохом голос Стрижа. — У нас расход биоматериала из-за тебя…       Соответственно амбициям эксперимента, огрызнулся бы Двупалов в две тысячи шестом, будь они наедине. В две тысячи шестом ещё казалось — не зря. А в двадцать первом…       Он скосил глаза на единственный уцелевший в лазарете стул, не вслушиваясь в чужие голоса, расцветающие тусклыми кляксами где-то на периферии. Фауст, не увидев, но почувствовав его взгляд, повернул голову.       Они не обменивались вопросами о самочувствии. Во всяком случае, с тех пор, как мучимый чудовищной головной болью Двупалов в ответ на такой идиотский вопрос послал его прямо и доходчиво — не до того было.       — Что будешь с ним делать?       Собственный голос до сих пор звучал хрипло, с непривычной тяжестью. Фауст помедлил, прежде чем ответить; он не стал уточнять, о чём спрашивал Двупалов — прекрасно понял всё и сам.       — За мной много долгов, — наконец откликнулся Фауст, — в том числе и перед ним. Я обязан выплатить хоть один.       Горечи в его словах не чувствовалось — так много её было вокруг. Его голос окрашивал комнату сине-серым. Кажется, такие у него были глаза, пока цвет радужек не скрыли молочные бельма; точно вспомнить сейчас не получалось.       — Каждый раз, когда ты берешься за благое дело, выходит чёрт знает что, — сказал Двупалов, снова уставившись в потолок. — В меня пошёл, что ли…       Фауст не ответил.       Контролёр был здесь с тех пор, как Двупалов очнулся. Отлучался порой, но не сказать чтоб надолго — не больше чем на час; и было отлично ясно, почему. Для телепата находиться рядом с близким другом, которому искалечило разум до неузнаваемости, должно быть, было подобно пытке. А так — было куда сбежать, было где оказаться нужным; Фауст сказал, Двупалов разок пытался уйти непонятно куда вслед за несуществующими голосами, пришлось остановить силой. Сам он этого даже не помнил.       — Куда ты его засунул? — помолчав немного, спросил Двупалов.       — В соседнюю камеру, — тихо ответил Фауст.       В его собственной было слишком много лишних предметов. Что придёт в голову зомбированному, не мог предсказать даже контролёр; отчего-то Двупалов не сомневался, что отдавать Серпу никаких телепатических приказов Фауст не стал. Просто оставил в пустой комнате и ушёл.       — Дурак, — пробормотал Двупалов. Прежняя злость выгорела, оставив только сухое разочарование и мутную, удушающую трясину старой вины. — Дожми его уже, чтоб не мучился.       — Ему можно помочь? Пусть даже без полного восстановления? — спросил Фауст.       — Пулей в голову можно ему помочь. Да ты и без пули справишься…       — Профессор.       Двупалов устало выматерил его, не стесняясь. От зомбирования не существовало лечения и в привычном понимании не могло существовать, и даже за свои пятнадцать лет в Зоне он не не слыхал о чудесах, что могли бы вернуть зомбаку разум. Всё, что делало Серпа человеком, исчезло под разрушительным натиском пси. Контролёр не мог этого не видеть, только верить не хотел. Всё цеплялся за свою несбыточную надежду на лучшее.       Как будто мало людей она убила чужими руками.       Вина за ещё одну смерть тошнотворной кислинкой стыла под языком: не смыть и не отплеваться. Поздно было что-то исправлять, когда Серпа уже сорвало, но он должен был разглядеть, к чему всё идёт, гораздо раньше. Должен был вмешаться. Притормозить, пока всё не зашло слишком далеко. Фауст остановиться не мог — его эмпатия была как кость в горле, он видел, как Серп неуклонно приближается к точке слома, и верил — не мог не верить — что после кризиса всё повернётся к лучшему. А единственный, кто мог бы вовремя встряхнуть его и остановить от непоправимой ошибки, был…       И ведь не был пьян. В трезвом уме и твёрдой памяти был старший нейроинженер Двупалов, а не вмешался только потому, что привык не вмешиваться с тех пор, как ушёл из Проекта. Пятнадцать лет — достаточно, чтобы привыкнуть.       Хотелось нахлестаться до умопомрачения, а было нельзя.       — Вы зря вините себя, — вдруг негромко произнёс Фауст. — Это… моя ответственность.       Телепатической связи между ними не было — после недавно пережитого шторма пси даже столь слабое воздействие причинило бы серьёзный вред — а контролёрская чуткость осталась. Даже вопреки отравляющей разум боли утраты.       — Без тебя разберусь, — сказал Двупалов, но грубоватые слова прозвучали с горечью, которой он не хотел. Просто не сумел вытравить её из голоса.       Фауст сгорбился на своём стуле, уставившись слепыми глазами в пол. Планшет Серпа, оставленный им на столе, тихо пиликнул и погасил экран: батарея разряжалась.       Двупалов не знал, что ещё сказать. Не существовало слов, которые лечили бы такое горе, и любые извинения были бы фальшью, которую он сам никогда бы не простил себе. Как извиняться перед человеком, чьего друга собственными руками превратил в слюнявого идиота с интеллектом ниже собачьего? Была в этом смешная и злая ирония: за зомбаков думали контролёры, как сам Фауст когда-то думал за своих монолитовцев.       Двупалов тяжело, с усилием приподнялся и сел на кушетке. Зажмурился, пережидая вспышку головной боли и тусклые фейерверки перед глазами — фальшивые, иллюзорные мороки перегруженной зрительной коры.       — В какой он камере?       Фауст распрямился.       — Я сам, — сказал он, поняв его без лишних слов. — Он мой друг.       Именно поэтому.       Двупалов молчал, не повторяя вопроса; друзья не должны были убивать друг друга, зомбированные или нет. Каким бы дураком ни был его бывший подопытный, он не заслуживал ещё и такой вины. А сам Двупалов — что он; он уже убил Серпа один раз, ему было бы легко уговорить себя — это больше не человек, это списанный мусор. Отработанный материал и дальше по протоколу.       Фауст поднялся на ноги.       — Я должен, — упрямо и твёрдо сказал он. От сухой горечи глубокую синеву его голоса размывало в серый наждак.       Пси-связь не была нужна, чтобы понять его сейчас.       Двупалов, помедлив секунду, отступил в сторону.       — Пойдёшь один? — всё-таки спросил он. Фауст кивнул.       — Да.       Говорить больше было не о чем. Двупалов слушал его удаляющиеся шаги до тех пор, пока те окончательно не смолкли в тишине коридоров.       Надо было, наверное, остаться в лазарете — на случай, если интенсивность галлюцинаций возрастёт, но сейчас его тошнило от потолков родной лаборатории над головой. Каждая минута в чёрном безмолвии Х5 была невыносима. Ключ-карта оказалась здесь же, на столе рядом с серповым КПК; Двупалов подобрал её и пошёл искать подходящую одежду — его свитер, постиранный в фильтрованной воде «Агропрома», был ещё насквозь мокрым.       Над «Агропромом» только занимался яркий рассвет. Холодный, но одуряюще свежий; он не мог прогнать застрявшую в глотке вину, но приносил хотя бы фантомное облегчение. Двупалов заставлял себя дышать глубоко, размеренно, не обращая внимания на звуки, доносящиеся с холмов: ветер, перерастающий в далёкий звериный вой, переходящий в знакомые голоса, которые он не слышал уже годами. Или, хуже, слышал совсем не так давно, как Соловья, неразборчиво напевающего полузабытый мотив.       Двупалов посмотрел на свои руки. Пальцы почти не дрожали — моторику не зацепило, только восприятие, да и побочки были, скорее всего, кратковременными. Воздействие было мощным, но однократным, такое было гораздо проще пережить без последствий.       До смерти хотелось выкурить хоть одну, но ни одной не осталось. Последнюю свою сигарету он прикончил ещё тогда, когда Фауст только-только привёл Серпа на «Агропром», а Серп, паскуда, не курил, и сигарет при нём не было. Двупалов устало опёрся о низкое бетонное ограждение, безмолвно принимая ранние лучи солнца. Массивные здания НИИ потихоньку нагревались после холодной ночи, и яркий весенний рассвет казался так страшно неуместным в этот день, но Зоне не было дела до ещё одного сталкера, погибшего на её земле.       Двупалов оглянулся, заслышав шаги.       Серп выглядел плохо. Его взгляд бесцельно блуждал по всему вокруг, словно у него не было сил даже напрячь глаза; на его лице и шее остались следы от дорожек протёкшей слюны, и стойкий запах мочи не мог отбить даже свежий утренний воздух. Он брёл за Фаустом, спотыкаясь на каждом шагу — пси ударило по нему куда сильней из-за критично низкой резистентности, спалило всю начинку в его голове. Двупалов не сомневался, что зомбака тащил вперёд только контролёрский приказ.       — Я забыл спросить вас, профессор, — заговорил Фауст, — я заглянул на склад в Х5, но там не было лопат…       Двупалов моргнул.       Откуда там было взяться лопатам? Он понятия не имел, как хоронили списанных. Может, и не хоронили вовсе; чем кормили подопытных зверей, он тоже не спрашивал. Чубко всегда был осторожен и вряд ли хотел бы допустить, чтобы случайный сталкер нашёл братскую могилу пропавших в Зоне отчуждения зэков.       Отдавать Зоне своего друга Фауст не хотел. Не вышло жить по-человечески, так хоть похоронить; только вот выкопать могилу без лопаты не вышло бы, а оставленное без погребения тело нашли и сожрали бы собаки.       У сталкеров редко бывали человеческие могилы. У кого была, тем ещё повезло.       — Лопату ты тут вряд ли найдёшь, — сказал Двупалов. — Вольные своих в аномалиях хоронят.       Та ещё это была картина, и зачастую неясно было, это сталкер сам по глупости угробился в аномальном поле, или товарищи помогли. Да и выбор был невелик. Сам Двупалов не придирался, какая мертвецу разница, рассыпет его кровавым дождём «карусель» или оплавит в тошнотворную жижу «газировка», красивых смертей не бывало; но он никогда не хоронил так друзей.       Фауст, помедлив, кивнул, благодаря за ответ, и двинулся в сторону соседнего корпуса. Там ещё уцелела внешняя лестница, идущая от нижнего этажа до самой крыши. Двупалов краем глаза глядел, как две фигуры поднимались наверх; он видел порой, как над «Агропромом» вспыхивают огненные столбы, и, конечно же, Фауст с его чутьём без труда ощутил бы находящееся рядом скопление «жарок».       Плохая смерть даже для зомбака — сгорать заживо, но альтернативой из тех, что неподалёку, были только кислотные лужи. Двупалов отвернулся снова к холмам.       Сколько раз он стоял здесь вот так и курил, аккуратно стряхивая пепел, чтобы ничего не попало на рабочий халат; курил после неудачных операций и безуспешных опытов, после очередного списанного номера, очередного бесплодного дня. Говорил себе, что будет ещё апрель. Принимал вину, как рюмку на грудь, и, выдохнув, возвращался к работе. К своему Проекту. Не было больше Проекта, МОСТа и Группы уже не осталось, а он вот остался, застряв в Зоне, как жук в янтарной смоле — в ушедшем времени, в пустом «Агропроме», даже найденный в лаборатории рабочий халат и тот лёг на плечи как родной.       И Фауст его точно так же остался. Точно так же всюду чужой; из другого времени, другой надежды.       Двупалов не выдержал, глянул ещё раз на соседнюю крышу. Один силуэт стоял у самого края — высокий, фаустов; другой брёл вперёд, пока его не заслонили ударившие ввысь столбы «жарки». Крика Двупалов не услышал, да и выстрела тоже: на фаустовом пистолете был глушитель; только огонь шипел так, что доносилось с крыши.       Фауст не двигался. Ему, монолитовцу, было не привыкать к смраду горящих тел. Ждать его было напрасной затеей; он мог пробыть там, на крыше, ещё битый час, и Двупалов не хотел мешать.       Он развернулся, по странному наитию стараясь двигаться тише, и двинулся к спуску в лабораторию.       Фауст вернулся к вечеру, а заговорили они только наутро, когда Двупалов наконец ощутил полноценный здоровый голод. Хроместезия прошла бесследно, да и галлюцинации ослабли до того, что он больше не боялся в них поверить. На кофеин, впрочем, всё ещё старался не налегать: заварил себе чай, а потом, опомнившись, и Фаусту, с того же пакетика.       Контролёр ещё не пришёл в себя до конца. Это было видно даже вопреки тому, что каждый в Зоне рано или поздно привыкал терять, а монолитовцы, постоянно участвовавшие в боевых столкновениях, привыкали к этому куда быстрее. Наверное, оттого так и ударила по нему судьба Серпа: тот умер не от пули вольного, а от руки друга. От своей прекрасной свободы.       — Ну, — медленно заговорил Двупалов, болтая пакетиком в жестяной кружке, — что ты будешь делать теперь?       Этот вопрос был куда важнее, чем мог казаться на первый взгляд.       Фауст поднял голову, моргая в пустоту. Он всё ещё держал при себе своё пси, но понял, о чём он говорит, сразу и без подсказок. Это было видно по тому, как тяжело ему давался ответ.       — Я… — он помедлил, но всё же продолжил, хоть и через силу, — я не могу остановиться только поэтому, профессор. Есть те, кому я могу помочь. Я должен попытаться.       Двупалов неподвижно слушал его.       — И если у тебя не получится снова?       Фауст повернул руку предплечьем вверх. Впечатанная в кожу татуировка с номером была не его выбором, но служила хотя бы свидетельством, если не предостережением.       С него сталось бы и в этом усмотреть свою неуёмную надежду.       — Я попробую ещё, — сказал Фауст. — Я совершил уже слишком много ошибок, чтобы не пытаться исправить их хотя бы так. А вы, профессор? Вы будете помогать мне дальше?       Двупалов сел за стол, не торопясь с ответом.       Он никогда не думал, что к сто двадцать второму добавится сто двадцать третий; думал, хватит с него, оставил своих мертвецов позади, а всё остальное получится залить водкой. Новая старая вина ныла в груди слишком знакомо, чтобы не обращать на неё внимания. Если он хотел уйти, не желая брать сто двадцать четвёртую жизнь на свою совесть, это надо было сделать сейчас.       Наверное, это было бы правильно — уйти обратно на ставший уже родным склад там, через речку от Химзавода, торговать самогонкой со сталкерами и забыть всё, что произошло на «Агропроме», забыть и не вспоминать. Так сделал бы хороший человек, который не хотел бы повторять старых ошибок. За ним не было долга перед монолитовцами, он не верил в счастье для всех, и не было никакого резона не отпустить Фауста на все четыре стороны и уйти самому.       Существовала тонкая грань, отделявшая благие дела от преступных катастроф. Двупалов, в отличие от Далина или Кайманова, никогда не усматривал для себя линии, где она пролегала.       Он посмотрел на бывшего подопытного, ждущего его ответа.       — Буду, — наконец сказал Двупалов. — Но тебе придётся прекратить дурить и начать делать то, что я говорю. Или делай что хочешь со своими монолитовцами, но уже без меня.       Фауст едва заметно, безо всякой радости улыбнулся уголками губ.       — Вам подходит эта униформа.       — Это рабочий халат научного персонала Проекта, а не униформа. Как ты его разглядел-то?       — С трудом, — сказал Фауст, — но я помню, вы носили такую же одежду тогда. Помню… шорох. Запах от дезинфекционных средств. Вы носили книгу в левом кармане, в правом был ваш блокнот. Не называйте его униформой, если не хотите, но подлинная разница между ними невелика.       Двупалов не нашёлся с ответом — оспорить услышанное было нечем. Отложил в сторону пакетик, который ещё можно было использовать пару раз, и запил чаем заготовленную таблетку. Блокаду принимать толку не было, но естественное восстановление без помощи лекарств заняло бы слишком много времени. К счастью, в Х5 не было недостатка в медицинских препаратах — сталкеры, разграбившие лабораторные помещения у входа, не заходили слишком уж глубоко из разумной осторожности.       — Где будешь монолитовцев своих ловить? — спросил Двупалов после короткой паузы. — Мы от Припяти, знаешь ли, далековато…       Фауст ничуть не удивился тому, что он сменил тему.       — Где придётся. Но я останусь здесь, пока вам не станет лучше.       — Ты караулить меня тут собрался?       — Не хочу ещё раз продираться через тоннели, — спокойно отозвался Фауст, — это не самая приятная дорога в лабораторию.       Несмотря на все его старания, полностью утратить запах и цвет пройденных тоннелей его майка не могла до сих пор. Штанам, в силу порядком уже изгаженной камуфляжной расцветки, на вид приходилось полегче.       — Ты бы взял наш ОЗК, — неохотно буркнул Двупалов, — этой майке ещё при Монолите на тряпки было пора. Или, вон, рубашку подопытного надень, если она тебе симпатичней. Запасные наверняка ещё где-то валяются.       На дурацкую, неуместную шутку Фауст не ответил, но едва ощутимо коснувшееся висков пси отдавало благодарностью. Двупалов машинально поморщился от тут же кольнувшей боли, и пси исчезло снова, как не бывало.       — Следующих будем нумеровать, — сказал он, отбросив всякое веселье. — Не ты первый через это проходишь, не ты последний. Так легче будет.       В этот раз Фауст не стал с ним спорить, и Двупалов сам не знал — рад был этому или нет.