Часть 14. Старые знакомые

      В Х5 нашлось много старых вещей, не считая его рабочего халата. Это не был именно его халат, но раз уж у лаборатории больше не было начальства, то Двупалов, выходило, оставался единственным действующим сотрудником и таким образом — согласно протоколам Проекта — временно заведующим всей Х5.       Долго он пытался от этого откреститься, а всё-таки не вышло. Двупалов то и дело подумывал — это всё тот выплеск пси, так прижало, что в голове всё перевернулось; или пси, или Серп, или всё разом. Как будто вернулся в старую рутину, в знакомую колею: и тяжелей, и легче одновременно. Признать Фауста своим было проще, естественней, а признать и принять целую Х5, со всем её прошлым, со всем его прошлым — куда трудней, и всё-таки в итоге так и случилось.       Не вышел он отсюда по-настоящему пятнадцать лет назад. Из Проекта-Х не уходили по собственному.       Фауст бродил где-то на поверхности, периодически скидывая свои координаты с коротким сообщением на КПК — когда связь пробивалась. Искал своих монолитовцев и скоро уже должен был вернуться. Двупалов был даже рад его отсутствию в этот раз; им надо было побыть в одиночестве друг от друга и выдохнуть хоть ненадолго. Он и сам чаще поднимался наверх, не покурить, но пройтись по пустым и всё же таким знакомым этажам «Агропрома» старым маршрутом, повторить привычки пятнадцатилетней давности. Спасение в рутине: она даже тогда помогала не рехнуться.       Чужие кабинеты открывал уже без сомнения, только личные вещи по возможности не трогал, а если и брал что из надобности — старался быть аккуратней. Он не знал, что стало с персоналом Проекта-Х; часть из бывших сотрудников погибла, часть, наверное, сбежала из Зоны, а остальные разбрелись, попрятались, где пришлось. Вряд ли кто-то из уцелевших собирался возвращаться в Х5, да он сам тоже ведь не собирался — ну так и что с того?       Два ОЗК из запасных, ни разу даже не использованных, отложил в сторону: Фаусту и себе, его старый защитный костюм пылился на складе и изношен был уже давно. Старое издание Гёте, так и оставленное им когда-то на полке в комнате сто двадцать второго подопытного, тоже забрал, на память. Не столько поэма, сколько именно эта книга будила в памяти колкие и сладкие воспоминания: о долгом и упорном труде, о призрачной, невесомой нити, связавшей его с Фаустом — живым, не книжным. Живым, точно так же ошибающимся, точно так же не умеющим сдаваться. И горько и сладко было видеть в нём всё то же, что он годами наблюдал в себе самом; при том, насколько разными они были во всём прочем, такая схожесть была поистине аномальной.       Если бы он только остался тогда в Проекте…       Двупалов взял в руки мел, так и лежавший у доски в комнате совещаний. На свободном от записей кусочке написал по памяти формулу, по которой рассчитывал программу воздействия на монолитовцев; к формуле добавил кратенькую приписку, поясняя значение константы, обозначенной заглавной лямбда — так в документах Проекта значилась длина волны на Линии Лебедева. Всё равно приходилось принимать во внимание индивидуальные факторы — колебания резистентности, психическую устойчивость — но теперь, когда опыт наконец оказался успешен, формальное описание пси-программы он считал условно правильным. Повторение эксперимента могло подтвердить это или опровергнуть.       Было над чем подумать, было что испытать на прочность. Двупалов отложил мел и рассеянно потёр пальцы, привычно стирая сухую белую пыль.       Ему вдруг стало смешно от того, какой нелепой оказалась судьба Проекта. Набсовет, спонсировавший всю эту затею, теперь охотился за всеми, кто в ней участвовал, а Группа, так искусно и нагло водившая спонсоров за нос, невольно добилась почти полного уничтожения прежнего персонала. Только Проект никак не хотел умирать. Всё цеплялся за жизнь, за «вечные генераторы» в их лабораториях, за таких, как он сам, дурных, сходящих с ума от такого же вечного любопытства, от жажды испробовать все тайны мира. Попытаться описать вот так, мелом на доске в пару строк, каждый его закон.       Он рассмеялся от лёгкости этой мысли — так же радостно и легко, потому что сейчас всё того стоило, все пятнадцать лет одиночества, все долгие годы вины. И смеялся, счастливый, почти пьяный без единого грамма водки, пока хватало дыхания.       — Профессор!       Двупалов вынырнул из головокружительного дурмана воспоминаний с трудом. С таким трудом, что даже голос распознал не сразу, пришлось обернуться, сощуриться поверх очков.       — Опять ты… — пробормотал он, не сдержавшись. И удивиться толком не вышло — приставучий аспирант, скользкий, как собака, куда угодно бы без мыла пролез.       Щерба развёл руками. Лицо его выражало самую крайнюю степень негодования.       — Я вас целый месяц искал! С ног сбился!       — Ты как сюда прошёл? — с подозрением спросил Двупалов, ничуть не впечатлённый таким заявлением. — У тебя же второй карты не было.       — Ваш Фауст за собой двери не запирает, — буркнул Щерба. Он явно был обижен, что его заботу никто не оценил, но обижался аспирант так часто, что не было никакого резона обращать на это внимание, даже если бы Двупалов когда-либо собирался это сделать. Он снова в полном возмущении развёл руками, явно не в силах подобрать слова. — Значит, вот так вы! И с Проектом, и с ним… я голодный, между прочим.       Вот же дурной. В одном только малахитовском якобы полевом костюмчике — и как только до Х5 живым добрался.       — Пошли, — благодушно проворчал Двупалов, — у нас как раз ужин… макароны дают… уже месяц как.       Насчёт месяца он не был уверен. По ощущениям, макароны давали уже целую вечность подряд.       Головокружительная лёгкость в голове мешала слушать, о чём там трещит неугомонный аспирант, и Двупалов «уплывал», не заботясь о том, чтобы сосредоточиться — Щерба ничего особо важного и не говорил. Что он мог рассказать? Про НТЦ, разграбленный «Вартой», или про то, как путешествовал от «Малахита» до «Агропрома»? Ерунда. Всё ерунда.       — И всё-таки вы его не остановили.       Его вышвырнуло прочь из рассеянного счастливого тумана точно щелчком.       Двупалов заставил себя сфокусироваться.       Щерба так и не притронулся к своим макаронам. Сидел, серьёзный, и глядел на него, почти непохожий на себя.       — А меня прогнали, — сказал Щерба. — Только бумажку из-под колбасы и оставили.       — Не прогонял, — возразил Двупалов. Но возразил только из принципа, без огонька: это было не совсем правдой. Он не прогонял аспиранта прочь, но и не хотел, чтобы тот оставался; и Щерба не остался — невмоготу ему было находиться рядом с человеком, которого держал под прицелом. Это с непривычки тяжело давало по совести. Щерба ушёл обратно в «Малахит», забрав свои наработки, скомканно попрощавшись и напоследок зачем-то пообещав «заходить». Двупалов не особенно ему поверил.       — Но с ним — остались.       — Он — не ты, — сказал Двупалов. — Вас, аспирантов-сталкеров, здесь как мух… толку-то. А Фауст…       — Он нарушил правила, — заметил Щерба. — Он делал глупости, но его вы не остановили, потому что хотели, чтобы он понял всё сам. Приняли на себя вину, хотя никогда больше не собирались этого делать. Согласились остаться, потому что он попросил. Он не особенно-то хочет у вас учиться, это вы сами хотите его учить.       Двупалов задумался над этими словами прежде, чем успел ответить рвущейся с языка колкостью, и уже через мгновение было поздно — он ощутил в них правду, как серебряную иглу под сердцем, которую было не оспорить ничем.       Да. Он хотел бы его учить.       Хотел бы бросить позади осточертевший склад с самогонкой и вернуться к работе, своей самой важной работе, и никогда больше не оглядываться назад.       Двупалов потёр лоб ладонью.       — С каких пор ты в психологи подался, аспирант?       — Я есть хочу, — ни с того ни с сего сказал Щерба.       Двупалов посмотрел на него и на полную миску макарон перед ним.       — Есть, — повторил Щерба. — Я хочу есть.       Лёгкость, наполнявшая виски, мешала думать. Через неё приходилось продираться, как через зоновский аномальный туман.       — Как ты сюда зашёл? — снова спросил Двупалов. Щерба ни капли не изменился в лице.       — Ваш Фауст за собой двери не запирает. Я уже вам говорил. Он голодный? Он ест так много. За версту увидать можно.       Адреналин ударил в кровь. В голове прояснилось — на считанные минуты, может быть.       «Пси-фантомы опасны».       «Они могут и попытаются навредить вам».       Двупалов поднялся из-за стола. Во рту было сухо. В памяти, как заевшая пластинка, крутились выученные ещё в «Зеркале» уроки, те самые, из-за которых он так не хотел брать в руки дробовик, зная, что может находиться под пси-воздействием. Слишком легко было спутать человека с фантомом.       Неужели какой-то излучатель остался включенным? Или — Фауст?..       Если он ещё провёл не так много времени под пси, фантом мог исчезнуть после приёма блокады. Двупалов поднялся из-за стола, не сводя глаз со Щербы; аспирант поднялся следом. И шёл за ним, не отступая ни на шаг, пока Двупалов медленно пятился к шкафу — там лежала аптечка со всевозможными препаратами, которые только могли экстренно пригодиться в Х5. Ему пришлось отвернуться, чтобы открыть её, и его мозг не справился с оптическими трюками; в стекле дверцы шкафа Щерба не отразился.       Ему на плечи легло касание — нечеловеческое, словно одна огромная ладонь накрыла разом оба его плеча, легонько придавив к земле. Двупалов постарался отрешиться: это пси, этого нет, он выпьет блокаду и всё исчезнет.       Он никак не мог найти нужный блистер. Руки дрожали; он вывернул аптечку над столом, не церемонясь, и уставился на раскатившиеся по столешнице банки. Он не узнавал ни одной этикетки. Раскрутил ту, что казалась похожей, и вытряхнул таблетки на стол. Раскрутил другую. Вытряхнул.       Все таблетки были одинаковыми на вид. Одинаково белые круглые таблетки без единой маркировки.       Кто-то потрогал его за плечо. Ткнул, осмелев. Двупалов обернулся, напрягшись для удара, но бить было некого — Щерба стоял дальше от него, чем мог бы дотянуться. Как будто для фантома это имело значение.       — Я положил тебе макароны, — сказал Двупалов, стараясь не выдать страх в собственном голосе, — садись и ешь.       — Там пусто, — ответил аспирант, — я уже давно всё съел.       Его пальцы блестели от жира.       — Ты меня ещё покормишь? — спросил Щерба. Так же жалобно, как выпрашивал у него когда-то ключ-карту Х5, так, что на мгновение показалось — нет никакой Х5, они на складе за речкой, дурак-аспирант опять припёрся к нему от самого «Малахита»…       Голова начинала кружиться. Ему приходилось моргать чаще и сглатывать воздух пересохшей глоткой.       — И даже налью, — сказал Двупалов. — Как же мы… без водочки за встречу…       Только бы дойти.       Он оставил фляжку и дробовик в своём кабинете. Тот же этаж, но надо было пройти по коридору. По прямой линии в зоне видимости контролёра.       Контролёр бы давно уже выжал его мозги, как мокрую тряпку — без блокады, да ещё и после совсем недавней пси-травмы, но ничего другого не приходило на ум. Может, трусливая и слишком умная пси-собака. Кто ещё может быть так чертовски голоден, чтобы даже фантом повторял, как заведённый, одно и то же.       Кто-то больно ущипнул его за локоть. Двупалов дёрнулся, но никого не увидел.       — Поди прочь! — рявкнул он. На голову будто рухнул обух; перед глазами пошли цветные круги, заставив его ухватиться на стену.       — Ты, сволочь, ещё мне за всё ответишь, — сказал кто-то другой совсем рядом. Двупалов разглядел его с трудом даже через очки: это был какой-то из первых номеров. Тех, которых набирали из зэков, ещё в две тысячи пятом.       Они стояли вокруг. Его списанные. Бритые налысо, с незажившими шрамами от скальпелей, со вскрытыми черепами; деформированные мутациями и обожжённые лучевой, каждый со своим номером на руке.       Щерба стоял среди них с аккуратной дыркой во лбу — такую оставляла пуля, выпущенная из «макарова».       Хотелось зажмуриться, но было нельзя, он больше не верил ни одному из своих органов восприятия. Двупалов постарался отрешиться от того, что видел перед собой: это всё фантомы, этого нет, есть только параллельные линии коридора и его кабинет где-то по пути.       Он побрёл вперёд, скользя ладонью по стене; фантомы пытались остановить его, и он заставлял себя не уклоняться от заточек и ножей, пока ещё мог помнить, что это только иллюзии. Боли не было, кроме той, что гудела у него в голове. Фантомы таяли у него перед глазами и нагоняли его снова, Двупалов смотрел поверх их голов на таблички у кабинетов, но там была написана совершенная тарабарщина — ни одной фамилии было не узнать. Приходилось открывать двери, чтобы заглянуть внутрь.       Каждый шаг давался всё тяжелее. Кто бы ни пытался остановить его, он понял, что добыча собирается ускользнуть. В висках плеснулось отчаяние, но выгорело быстрее, чем Двупалов успел ему поддаться; сменилось серой, давящей пустотой, в которой не имели смысла ни фляжка, оставленная в кабинете, ни даже ещё один шаг вперёд.       Ему вовсе не нужно никуда идти. Он дома. Теперь он навсегда дома. Повеяло запахом, которого он, думал, уже и не помнил вовсе; так много лет прошло с тех пор, как он дышал им в последний раз — тепла и свежего хлеба, и старого дерева, и новых книг. От него в груди стало светло, как он думал, уже никогда не будет…       Ещё шаг, сказал себе Двупалов. И потом ещё шаг. И ещё разок. Всего-то.       — Профессор, — позвал его Фауст. Фантомы вокруг растаяли без следа, он один стоял там, улыбаясь, как, наверное, умел до того, как в его улыбке стала сквозить непроходящая горечь. У него были настоящие, живые глаза, которые тоже ещё умели улыбаться по-настоящему. До Х5. — Я прощу вас, если вы останетесь со мной. Обещаю.       Сукин сын, почти отрешённо подумал Двупалов. Как глубоко ты залез мне в голову?       — Вы будете счастливы. И я тоже буду. Не будет больше одиночества, не будет больше вины. Только не уходите.       Это был его кабинет. Его ещё раз цепануло невидимым крюком пси; в этот раз Двупалов не удержался на ногах, но это не было важно. Его рюкзак был совсем рядом. Он нашарил в нём фляжку на ощупь и кое-как, торопясь, дрожащими руками открутил крышку.       Самогон обжёг пересохшее намертво горло, но он заставлял себя глотать, вливая в себя ещё и ещё, пока наконец не закашлялся, подавившись. Зажмурившись наконец, прижался спиной к стене, содрогаясь от кашля. Попытался сосчитать от одного до шестидесяти — всего минута — а сбился, не досчитав и до двадцати.       Потом открыл глаза.       — Вот ты где, падла, — еле слышно выдохнул Двупалов.       Это всё-таки был контролёр. Слишком мелкий, не похожий на взрослую особь, и вдобавок тощий, как жердь. Его лицо уже не слишком напоминало человеческое: мутации исказили его, скомкав плоть, как глину. Он попытался выжать из себя ещё один пси-удар, но тот отозвался только глухим звоном в висках: аномальная самогонка уже делала своё дело.       Двупалов бросил фляжку и потянулся к дробовику. Подняться с пола было тяжелей, чем казалось.       Контролёр не успел уйти далеко: мутировавшее тело слушалось с трудом, он волочил одну ногу, кое-как ковыляя по коридору. И целиться не пришлось. Первый выстрел грохнул, прокатившись эхом по всему коридору; Двупалов подошёл чуть ближе к изрешеченному дробью телу и выстрелил ещё раз.       Внутри кипела бешеная, звериная злость. Ему хотелось выпустить в месиво под ногами всё, что осталось в магазине, пока кости не превратятся в кашу, хотелось выть матом, пока хватит голоса, что-то в его голове перемкнуло после пси и не отпускало. Двупалов до боли стиснул в пальцах цевьё.       Надо выдохнуть, мелькнула ускользающая мысль, когда он прислонился к стене. Выдохнуть. Выдохнуть…

***

      — Профессор, — кто-то звал его, — профессор!       Двупалов, ещё толком не очнувшись, ткнул в него стволом.       Во рту стоял мерзотный привкус. Пока он был в отключке, выпитая одним махом фляжка самогона вышла естественным путём.       Фауст замер, когда ствол дробовика нацелился ему в грудь. Он сидел рядом на корточках — наверное, пытался привести его в чувство. Это совершенно определённо был не фантом. По этому Фаусту было видно, что он хорошенько поел дерьма за свою долгую жизнь, и на лице его была не счастливая радость — только напряжённая сосредоточенность.       Незримое тепло с ощутимым оттенком беспокойства коснулось его иглой, вошедшей в висок, и Двупалов, не выдержав, оттолкнул контролёра прочь стволом дробовика.       — Убери своё пси к чёртовой матери! Сука… развелось вас… — он закашлялся; на мгновение ему показалось — сейчас вывернет повторно, но нет, пронесло.       Фауст, замерев на мгновение, отстранился.       — Простите. Я недосмотрел, — после короткой паузы сказал он. — Забыл про проход в тоннели…       Забыл.       Как этого, наверное, забыли. Двупалов ещё раз глянул на труп, размолотый двумя зарядами дроби, и понял, что не ошибся. Контролёр был совсем молодым. Судя по всему, рождённым с мутациями — грандиозный проект Мельниковой, над которым она так долго билась. Прежде контролёров создавали только искусственно, подвергая операциям людей, что выходило слишком затратно по нуждам Проекта-Х, а разводить контролёров, как пси-собак, не получалось. Видимо, в итоге всё-таки получилось.       Пацану было, выходит, как раз пятнадцать лет. Которые он как-то протянул в тоннелях под «Агропромом», подъедая объедки за другими мутантами — подчинить себе мелкое зверьё силёнок ему хватало, а вот человека…       И ведь не сунулся раньше, хоть проход в тоннели и был открыт. Знал, что тут уже обустроил себе гнёздышко контролёр пострашнее, и показаться отважился, только когда тот ушёл на несколько дней — контролёры никогда не покидали своих убежищ так надолго.       — Это был ребёнок? — спросил Фауст.       — Это был мутант, — жёстко отрезал Двупалов. Опираясь на стену, кое-как поднялся, повесил дробовик на плечо и вытер рот тыльной стороной ладони. До смерти хотелось пить. — Какого хрена их всех в камерах не перетравили…       Фауст не ответил. Он поднялся на ноги, всё так же молча глядя слепыми глазами куда-то в пустоту. Без пси-связи между ними Двупалов не мог разобрать, что творилось в голове у его подопытного, но сейчас его тошнило при одной мысли о том, чтобы снова оказаться под пси.       — Ты давно вернулся? — хрипло спросил Двупалов, наконец припомнив, зачем Фауст вообще уходил из Х5.       — Недавно, — сказал Фауст. — Я привёл двоих. Развёл их по камерам, прежде чем пойти искать вас.       Двупалов коротко кивнул: хорошо. Хоть с этим не придётся разбираться.       — Подождут, — пробормотал он. Ему было хреново после пси и самогонки, и думать о монолитовцах прямо сейчас он не собирался. — Прибери здесь. Можешь к тоннелям его отволочь, снорки не пожалуются.       Будет Фауст таскать труп сам или руками своих товарищей, было интересно, но не настолько, чтобы оставаться и смотреть. Двупалов побрёл к лазарету, держась за стену и мечтая о фильтрованной воде: хоть глоточек бы, а лучше много глоточков, поллитра каких, и ещё умыться. Водки вот не хотелось — мутило. Покурить бы, хоть он и знал, что сейчас нельзя — опять вывернет, да и сигареты ни одной не осталось.       Щерба так же своих дохлых кровососов таскал. Истерил, потом таскал, потом возил мокрой тряпкой по полу, размазывая кровь, пока Двупалов курил в стороне, чтоб хоть немного отбить запах. Сейчас подумывал — случись иначе, пришлось бы ему самому и кровососов таскать, и аспиранта с дыркой в башке.       Хреново с ним вышло, нечестно. Щерба был дурной, настолько дурной, что нигде ему не находилось места, так и маялся по всей Зоне — то в «Малахите», то ещё где. Возиться с ним Двупалов не хотел, а вот Щерба очень хотел — и про Проект выспрашивал, и про Х5, и про «Контролёра». Про Фауста Двупалов ему ничего рассказывать не стал, засел пить и пил глухо и беспробудно, и чтобы тоска не так грызла, и чтобы дурной аспирант не навредил ему слишком уж сильно, если вдруг решит поставить опыт на ком-нибудь, кого не надо было обманом заманивать в лабораторию. И вот же, пригодилось — сам Щерба к концу от вездесущего пси уже сходил с ума, сам того не замечая, а Двупалов оставался более-менее в своём уме, хоть и пьян до того, что стоять ровно не мог.       Пацан-контролёр, конечно, не знал ничего ни о Щербе, ни о подопытных, которых Двупалов списывал пачками в первые дни Проекта. Контролёры не умели видеть так глубоко. Мутант хотел жрать, а подойти боялся, только излучал тайком, прячась от его взгляда, пока не наизлучал до появления пси-иллюзий. Остальное всё было в его собственном подсознании — и облики фантомов, и их слова.       И Фауста, получается, всё ещё помнил или хотя бы мог представить прежним — счастливым и настоящим. Когда тот ещё умел радоваться так, чтобы за этой радостью не было ни капли боли. Когда он сам, может, ещё умел…       Двупалов отвернул кран умывальника в лазарете, набрал в первую попавшуюся под руку банку воды и жадно выпил. Опустевший желудок взбунтовался, пришлось подождать — его не вывернуло, но, по ощущениям, было близко. Набрал воды снова и снова выпил, уже медленнее, и в этот раз пошло лучше. Скользнул взглядом по лекарствам, стоящим на полках; в этот раз он мог разобрать названия и цвета. Высыпал на ладонь пару таблеток снотворного, запил и побрёл к кушетке — рухнуть на неё и спать, прогоняя остатки пси-морока. Сам бы не заснул, по себе знал, а таблетки всегда помогали.       Ни дня в Проекте без ЧП из-за пси, подумал он, вытянувшись на койке, но в этот раз хоть за списанного никто не спросит.