Часть 15. «Эски»

      Сталкеры, которых привёл Фауст в этот раз, отличались друг от друга разительно.       Первый был совсем ещё пацан, напомнивший Двупалову того сталкера, с которого и началась вся канитель про Фауста: такой же худощавый, мелкий и немного нелепый. Второй, коренастый темноволосый бородач, явно был из матёрых сталкеров. Оба пережили пси-воздействие от фаустова излучателя довольно спокойно, только мелкого подёргивало порой слабым тремором. Фауст, впрочем, упомянул, что тому и первое пробуждение от Монолита добавило немного безобидных странностей, так что Двупалов не удивился. Походило на индивидуальную реакцию на пси.       Осмотрев обоих и удовлетворившись увиденным, Двупалов вытащил из кармана маркер.       — Этого как зовут? — он кивнул на первого. Фауст ответил за одурманенного монолитовца:       — Сава.       — Опять на «с»? — Двупалов раздражённо цокнул языком. Ну, в принципе, можно было и без буквы назвать, одной только цифрой. — А зомбаков сколько было? Пять?       — Не помню, — сказал Фауст. Врёт и не краснеет, подумал Двупалов, но махнул рукой: раз один на «с» уже был, то этот будет «С2». Мелкого слегка потряхивало, поэтому номер на нём получился кривовато.       — А этого как? Только не говори, что Сергей.       Фауст, помедлив, самую малость смущённо отозвался:       — Семён…       — Да ты издеваешься! — вспылил Двупалов, обернувшись к нему. — Какого чёрта ты набрал всех на «с»?!       — Дубный, — благоразумно добавил Фауст. — Если по фамилии.       — Что, имя с фамилией помнил, после Монолита-то? — теперь он был в настроении как следует поворчать. Впрочем, это не помешало начиркать маркером на предплечье бородача номер «С3». Теперь уже как-то неэлегантно было бы нарушать сложившийся порядок.       — Помнил, — без тени раздражения ответил Фауст, — но только их.       — Ну-ну, — мрачно буркнул Двупалов, — уникум. И чем эти двое знамениты?       Он вышел из комнаты, подальше от работающего излучателя, и достал блокнот — записать номера-клички подопытных.       — Они оба — достойные бойцы Монолита, — сказал Фауст. Он не мог разобрать, что записывает Двупалов, только слушал шорох карандаша. — Семён был помощником Бродяги на Диком острове. Он занимался безопасностью базы, в том числе — защитой от внутренних угроз.       — У вас там диверсанты водились? Помимо тебя.       Фауст тихо, почти неслышно вздохнул.       — Случались разные инциденты. И… он не будет рад меня видеть, профессор.       Двупалов поднял на него взгляд поверх очков.       — Семён подозревал меня дольше всех, — добавил Фауст, — ему только не хватало доказательств моей вины, чтобы предъявить их Бродяге. А Бродяга был мне другом. Я пользовался его доверием, и он защищал меня от обвинений до тех пор, пока не стало слишком поздно.       Двупалов покачал головой и уткнулся обратно в блокнот. Стоило ожидать, что история с Серпом убедит Фауста только в необходимости повторить удивительный опыт.       — А кто-нибудь из полденцев вообще будет рад тебя видеть?       — Сава.       — «Эс-два».       — Вы можете называть их как угодно в ваших записях, — негромко сказал Фауст, не обвиняюще, а даже наоборот — почти виновато, — но я не могу не видеть в них своих братьев.       — Значит, надо учиться, — твёрдо отрезал Двупалов. — Это не для меня делается. Так надо. На время эксперимента — надо, а потом уже делай что хочешь. Понимаешь или объяснить?       Фауст отвернулся.       — Понимаю, — сказал он.       — Так и что по «эс-два»?       — Он был добросовестным работником, в основном помогал братьям на базе и на СПО. В боевые вылазки не ходил, не мог.       — По какой причине?       — Боялся крови, — сказал Фауст, — до обморока.       Двупалов засунул блокнот в карман.       — Крови боялся. Сталкер. В Чернобыльской Аномальной Зоне.       Бывший проповедник только развёл руками. Предсказать побочные эффекты длительного пси-воздействия, настолько глубокого, как Монолит, не под силу было даже контролёру.       Двупалов задумчиво поскреб пальцами щетину. Пора было побриться, да руки не доходили со всей этой вознёй.       — Одновременно работать с обоими не сможем, — поразмыслив, произнёс он. — Выбирая между вторым и третьим «эской», я бы поначалу взял третьего: он без истории побочных эффектов от пси. Со вторым вполне можем провозиться. Ещё вопрос: куда потом девать их будешь?       — Отведу домой. На Дикий остров. Профессор Лодочка их не бросит, я в этом уверен.       Двупалов невесело вздохнул.       — Что ж у тебя все планы такие надёжные…       Фауст повернул голову и непримиримо сверкнул на него глазищами в ответ:       — Я в этом уверен, профессор. Если вы сами уверены в моих способностях, вам нет нужды и сомневаться в моих словах.       — Зубастый, — удивился Двупалов. Но сдал назад — насущный вопрос не стоил долгого спора. — Ну, как знаешь, контролёр. Домой так домой.       Скорее всего, Фауст и сам собирался туда же. На Дикий остров, на старую полденскую базу, которую он, видимо, рассчитывал кое-как восстановить с помощью — кого он там назвал? Лодочки? Фамилия Двупалову не показалась знакомой, этот явно уже был из новоприбывших, из «Малахита» или НИИЧАЗ.       Всё правильно. Он вовсе не обещал и даже не заговаривал никогда о том, чтобы остаться. Да и для чего ему оставаться? Самогонку гнать на аномальных артефактах? Тут один профессор, там другой, да не хрен бы с ними, невелика разница.       Он не успел ещё прочувствовать толком пустоту, ждавшую его за этим осознанием, как Фауст заговорил снова:       — Может, им ещё найдётся там место. Мне… уже нет.       — Почему? — посерьезнев, спросил Двупалов после короткого молчания. Говорить так о месте, которое служило домом без малого десяток лет, было опрометчиво, но Фауст не был склонен бросаться словами зря.       Тот только едва заметно пожал плечами. Дёрнул уголком рта, неуклюже пытаясь изобразить усмешку:       — Вам лучше знать, профессор, как контролёры выбирают себе дом.       — Они идут туда, где безопасно, и где есть разумные существа, которых они могут принять в свою сеть. Ты прожил без второго пункта десять лет, так что тебя это не касается.       Не прожил — промучился, мелькнула мысль мгновением позже; вытерпел только ради мечты, надежды или долга, каким бы словом он ни назвал Монолит в этот раз. И безопасно на Диком острове для Фауста было, только пока он молчал о своей природе. Не особенно, видно, был уверен в братской любви.       Это место никогда не было для него домом. И всё же он оставался там долгих десять лет.       — Наверное, контролёры, которые могут найти для себя такое место, счастливы, — проговорил Фауст. По его лицу скользнула непривычная тень, но тут же исчезла, сменившись обычным для него спокойствием.       — Не могу я сейчас твоё пси, — сказал Двупалов. — Ну не могу, никак. Потерпи недельку.       Он принял блокаду чуть раньше, чтобы защититься от излучателя, который держал монолитовцев под контролем. Фона хватало и рядом с работающей аппаратурой даже на меньшей мощности, а Двупалов сейчас предпочитал перестраховаться, чем заполучить ещё одну дозу. Слишком хорошо знал, как — и как незаметно — это кончалось. Надо было передохнуть, дать организму восстановиться, прежде чем подвергать новым нагрузкам.       Фауст моргнул. Помедлил секунду, прежде чем заговорить, — как будто по-настоящему не ожидал услышать ничего подобного.       Сейчас начнёт ходить вокруг да около, подумал Двупалов, но после недолгой паузы бывший подопытный только усмехнулся, в этот раз — чуть искренней. Двупалов запоздало вспомнил, что блокада мешала тому считывать его пси-фон только в первые минуты, а потом только препятствовала активному воздействию. Фауст по-прежнему читал его почти так же легко, как и всегда.       — Контролёры нечасто слышат такое от своих… жертв.       — Со словами поаккуратней, — проворчал Двупалов, с трудом удержавшись от смешка, — сто двадцать второй.       Фауст улыбнулся снова, уже по-настоящему. Он не добавил больше ни слова, и без телепатической связи Двупалов не мог точно сказать, что было у него на уме, но молчание рядом с ним всегда ощущалось правильным.       — Ладно, — кашлянув, сказал Двупалов, — давай второго в камеру, а третьего к вариометру. Посмотрим, что да как.

***

      Моменты ясности у третьего приходили такими же урывками, как и у Серпа, только отчаяния в них было куда больше. Это был уже не страх перед неизвестным, которого ожидал Двупалов от человека, очнувшегося в незнакомой лаборатории в стальных фиксаторах, если только лаборатории и койки с фиксаторами не были личным ночным кошмаром подопытного под номером С3.       Фауст понял, что что-то пошло не по плану, ещё когда Двупалов только наблюдал за тем, как третий рвался из обручей. Сам разглядеть через экранированное стекло не мог, но почуял в его собственном изменившемся излучении:       — Что-то не так, профессор?       — Реакция у него странная, — сказал Двупалов, сощурившись. — Тот крови боится, а этот что, больниц?       Третий выкрикивал в тусклый полумрак павильона ещё бессвязные возгласы — то угрозы, то имена; Двупалову показалось, он разобрал через стекло кличку Бродяги, но остальные не узнал. Фауст замер рядом, напряжённый, как натянутая струна.       — Я могу выйти к нему? — спросил он. Двупалов пожал плечами.       — Можешь, но толку-то. Его сейчас опять переклинит.       Не ответив, Фауст отпер дверь комнаты наблюдения и быстрым шагом вышел в зал. Двупалов поспешил запереть дверь снова — он строго следил за приёмом блокады ровно в срок, но ловить лишнюю дозу сейчас не хотел даже с ней.       Третий замер, услышав шаги: повернуть голову под обручами он не мог. Первые фразы, которыми он обменялся с подошедшим Фаустом, Двупалов не расслышал из-за стекла, а вот последующие расслышал хорошо — полденец крыл названого брата родным трёхэтажным вполне по-сталкерски. Только совсем не по-родственному.       По хребту пробежало мелкое, гаденькое предчувствие, что рассказали ему далеко не всё.       Фауст так и стоял там, рядом, не пытаясь вставить ни слова, пока минутная ясность сознания у подопытного не сменилась монолитовским трансом. Двупалов смерил его взглядом, когда контролёр вернулся в комнату наблюдения.       — «Не будет рад тебя видеть».       Если бы не обручи, третий вцепился бы Фаусту в глотку быстрей, чем Двупалов успел бы выговорить «осторожно». И это совсем не походило на слом, как случилось с Серпом, — это больше напоминало ненависть. Пусть и импульсивную, отчаянную, но ненависть.       — У него есть на это повод.       — Да ну, — прохладно заметил Двупалов, — и ты решил об этой маленькой детали не упоминать? Ну, действительно, ты же один здесь, о ком ещё тебе волноваться.       Фауст дёрнул уголком рта.       — Он вас не тронет, профессор. Я обещаю.       — Ты уже много кому много чего пообещал. Иди-ка ты, родной… — продолжать Двупалов не стал — захлебывающаяся тирада полденца ещё звенела в голове. Отвечать контролёр не стал тоже, сел обратно на своё место и уставился слепыми глазами в пустоту, и Двупалов выкинул его из головы; мысленно только сделал пометку перепроверить камеру третьего. Ещё не хватало, чтобы подопытный сбежал и устроил им ещё одну весёлую ночь, как в своё время Серп.       Существовал слабый шанс, что реакция третьего была вызвана шоком от резкого пробуждения — в «Зеркале» и докторам наук под пси-воздействием случалось бросаться на людей хоть с ножом, хоть без него. Двупалов на такое насмотрелся. В какой-то момент в Проекте он перестал воспринимать людей под пси как людей — от разума под излучением ничего не оставалось, и предъявлять к ним какие-либо обвинения за совершённые во время пси-воздействия поступки было попросту бессмысленно.       Но после Серпа он был куда менее склонен доверять шансам. После Серпа гораздо больше хотелось следовать протоколам Проекта, чем дурацким идеям контролёра-эмпата, помешанного на всеобщем счастье.       — Если подопытный угрожает жизни и здоровью научного персонала Проекта, персонал вправе и обязан применить все доступные средства контроля, чтобы устранить опасность, — по памяти зачитал он пункт из общих положений безопасности. Те были будто запаяны где-то внутри, сколько бы он ни топил себя в водке, а протоколы Проекта помнил наизусть до сих пор. — Из моих списанных штуки три вот так… списали. Чтоб я его без ошейника не видел, ты понял? Или будешь и его к сноркам волочь.       Фауст облокотился о стол, прилегающий к панели управления массивом излучателей. Спорить он не стал.       — Со мной тоже так было? — негромко спросил он.       — Нет, — сказал Двупалов, — я уже говорил. Ты смирный был. Одно удовольствие опыты ставить, не то что эти.       Он умолчал о том, что после первых списанных впустую в Проекте быстро научились держать подопытных под контролем всё время. Риск для персонала был минимизирован настолько, насколько это было возможно: биоматериал был заменим, а с персоналом было куда сложнее.       Его слова вызвали у бывшего подопытного глухой, тихий смешок.       — И с шёлковой ленточкой…       — И с ленточкой. — Двупалов, крякнув, уселся поудобнее на своём стуле, зорко наблюдая за показаниями приборов. — Сходи-ка мне за кофейком, раз уж тебе пси нипочём…       Фауст, тоже только-только устроившийся с относительным комфортом, неохотно, но безропотно поднялся.

***

      Пси-программа работала без огрехов. Пару раз пришлось подкорректировать параметры по мелочи, чтобы подогнать под индивидуальные особенности подопытного — Двупалов не отказал себе в удовольствии пригасить немного стрессовую реакцию, хоть из-за этого третий и напоминал теперь то ли похмельного, то ли угашенного лёгкой дозой транквилизаторов. Фауст явно догадался, в чём дело, но возражать не стал. По крайней мере, теперь третий не всегда встречал его матерным монологом — иногда сил на это у подопытного не находилось.       Двупалов больше не стеснялся использовать прослушку, установленную в экспериментальном павильоне. Ему было плевать на полденские секреты, но в этот раз он должен был вмешаться вовремя, когда всё пойдёт не по плану — а в том, что оно пойдёт, сомнений практически не было. Подопытным не полагалось частной жизни, смешно было даже представлять такое, и он выбросил из головы всякие приличия; им было не место в Х5.       Из бессвязной речи третьего в моменты, когда тот приходил в сознание, и из того, что отвечал на его слова Фауст, он понял достаточно. История была в лучшем духе Группы, в чём, конечно же, не было ничего удивительного, ведь Фауст во многом был их воспитанником. Втайне от любимых братьев договорившись с подотчётной О-Сознанию «Искрой», больше напоминавшей на тот момент религиозный культ, нежели исследовательскую группу, Фауст великодушно позволил полденцам организовать отчаянный и заранее обречённый штурм НИИЧАЗ — Двупалов даже не сразу сообразил, на кой чёрт Институт понадобился бы «Полдню», и только потом припомнил слухи о том, что в Институт приволокли пси-установку с ЧАЭС. Тот самый Монолит. Чокнутые амнезийные идиоты решили, что если уничтожить его в НИИЧАЗ, то второго никто никогда не построит, и вот тогда-то и настанет светлое будущее.       На взгляд Двупалова, дураки заслуживали своей участи. Во время эксперимента с Монолитом, который затеяли ниичазовские белые воротнички, Фауст дёрнул условный и заранее заготовленный рубильник, и через Сеть-Х пошёл Сигнал, неизбежно возвративший всех очнувшихся монолитовцев в исходное положение. Те схлестнулись с «Вартой», а затем, потрепав Институт и отступив, двинулись к «Дуге» — заканчивать начатое дело.       Идея Фауста была дурацкой, но за исполнение Двупалов готов был поставить ему твёрдую пятёрку, хоть и знал — наверняка многое из этого было спланировано О-Сознанием, вернее, тем, что осталось от них в Тонкой Материи. Пусть. Это только доказывало, насколько оправдал себя в итоге «Универсальный солдат». Странно было — гордиться этим, понимая, как бессмысленно было всё случившееся; и всё же не гордиться он не мог.       Третий не гордился. Третий крыл Фауста матом, пока не кончились силы. Потом продолжил. Потом, когда всё, что могло быть сказано, уже сказано было, — стал спрашивать о другом.       — Бродяга? — голос третьего, звучавший через динамик, был хриплым, неживым, словно даже короткие клички давались ему с трудом.       — Убит вольным в Рыжем лесу.       — Хорс?       — Убит в НИИЧАЗ.       — Завхоз?       — Жив, у Генераторов.       — Славка?       — Жив, в Припяти.       — Панцирь?       — Убит на «Дуге».       Перекличка продолжалась всё с новыми и новыми именами, которые Двупалов слушал вполуха, не стараясь запоминать; время от времени третий повторялся — сказывались провалы в памяти, но Фауст ни разу не напомнил тому об этом. Он и О-Сознание сделали немало, чтобы сократить потери среди «Монолита» во время операции, но было очевидно, что до нынешнего дня дотянула крайне скудная часть «Полдня». Скудная, сказал бы Двупалов, не только численно, но своё мнение оставил при себе.       После переклички наступила долгая тишина. Когда он был рядом с Фаустом, молчание казалось правильным; сейчас только едва слышно шипел динамик — микрофоны прослушки не улавливали звука.       — СПО — тоже твоя работа? Контролёр… сука, я говорил Бродяге… — третий зашёлся кашлем, переходящим в нервный смех. — Он не хотел и слышать… что, насмотрелся, как мы насаживаем контролёрские головы на шесты, захотел поквитаться? Тридцать человек!       — Я тут не при чём, — сказал Фауст. — Я не знал, что там объявится мутант.       — Твоя антенна! Что, падла, думаешь, мы не знали? Только Бродяга тебя покрывал!       — Семён, я не знал. Антенна была нужна для Сигнала.       — А сейчас? Кто тебе помогает сейчас? Эти выблядки из Института решили, что ещё недостаточно покопались в мозгах монолитовских зомбаков? Пообещали тебе сладкую жизнь, а, Фауст, в клетке вместе с твоими собратьями? Где ты будешь счастливым?       Фауст смолчал, и третий разразился ещё одним потоком брани, который продолжался, пока не угас вместе с оставшимися у него силами.       Двупалов задавался вопросом, на кой чёрт пытаться осчастливить кого-то, кто мечтает насадить твою голову на шест рядом с головами убитых мутантов, и не проще ли принести это счастье с помощью пули. Он всерьёз раздумывал о том, чтобы дотянуться до КПК и подать на ошейник третьего смертельный сигнал.       — Когда тебе станет лучше, я помогу тебе добраться до Дикого, — тихо сказал Фауст. — С тобой будет Сава и профессор Лодочка. Вы будете свободны жить, как пожелаете. Бродяга бы этого хотел.       — Я убью тебя, — спокойно сказал третий. — Нет больше Бродяги. Некому теперь тебя защищать… давно надо было…       — Он был и моим другом, Семён.       — Если бы он был твоим другом, ты бы сдох вместо него!       Голос полденца сорвался в хрип, и он замолчал; микрофон улавливал только резкие, сиплые вдохи, когда тот пытался удержаться в сознании. Скоро и они стихли, оставив только тихое шипение динамика, и Двупалов выключил его — он прикидывал, что следующий период осознанного просветления у третьего случится не раньше следующего утра.       Фауст возился с подопытными весь оставшийся день, пропадая на минус первом этаже, и Двупалов не ожидал, что тот скажет хоть слово о своих разговорах с третьим, которого упорно отказывался называть по номеру. Но всё же тот заговорил с ним — сам, поздним вечером в лазарете, когда Двупалов уже собирался спать:       — Профессор, контролёры могут использовать антенны «Монолита»?       Двупалов снял очки и не торопясь помассировал пальцами переносицу.       — Антенна есть антенна, — наконец отозвался он, — если она усиливает сигнал, то ей всё равно, от кого он исходит. Пришлось бы повозиться с модуляцией, может быть, но для вас это интуитивно…       — Понятно, — тихо сказал Фауст, — спасибо.       Тридцать человек, припомнил Двупалов. Немыслимое количество на одного контролёра, даже сильного контролёра, — сам Фауст не потянул бы столько без дополнительных излучателей. Не требовалось диплома по физике, чтобы понимать, какую роль сыграла в этом монолитовская антенна.       — Профессор, — неожиданно снова окликнул его контролёр. Двупалов вопросительно глянул на него. — Обещайте мне, что вы не станете списывать Семёна, если он не будет угрожать чьей-либо жизни.       — «Эс-три».       — Профессор.       — «Эс-три», — строже повторил Двупалов. — Взялся, так делай нормально, а не как всегда. Тогда не будешь оплакивать тридцать человек почём зря… может быть.       — Вы обещаете мне не списывать «эс-три»?       — Нет, — сказал Двупалов, устраиваясь поудобней на кушетке, — ты что, совсем сдурел?       — Профессор, я прошу вас. Я стал причиной слишком многих смертей. Пожалуйста, дайте мне исправить хотя бы одну ошибку. Контролёру, наверное, не полагается такой роскоши, как искупление… но я должен, понимаете? И Семёну в том числе.       — «Эс-три», — зарычал Двупалов, но, осознав всю бессмысленность этого заранее обречённого замечания, махнул рукой. — Пойми, тебе не станет от этого легче.       — Неважно, — тихо сказал Фауст. — Я просто хочу поступить правильно хотя бы раз в жизни. Одно это… уже будет облегчением…       — «Правильно» — это как? — спросил Двупалов. — Прокатить тебя через ЭШТ — было правильно? Ты вот сидишь тут, спасибо мне говоришь, значит — хорошо я тогда поступил, верно?       — Тогда как?       — Не знаю, — сказал Двупалов, отворачиваясь. — Я знаю, что я убил одного твоего друга и много человек до него, а если и сожалел — то не о них. Ложись спать. Утром полегчает.       — Обещайте мне, — упрямо повторил Фауст. — Я прошу вас, профессор.       — Мало тебя за сегодня послали, контролёр? Так я добавить могу.       Пси, разгоряченное до отчаяния, защекотало сознание в самом дальнем уголке. Двупалов подскочил на койке.       — Убери пси нахрен!       — Как ещё мне вам объяснить? — неподвижный комок на соседней кровати блестел в темноте тусклыми белыми бляшками — нечеловеческими глазами. — Я должен попытаться. Вы тоже были должны.       Двупалов глубоко вдохнул и выдохнул. Трезвость не добавляла ему понимания и доброты.       — Фауст, родной ты мой, — душевно и очень искренне сказал он, — иди-ка ты…       Кажется, с этого раза всё-таки дошло.