Часть 16. Хорошие дела

      Второй из «эсок», как и предполагалось, выдался подопытным проблематичным.       — Хелп… френдс… шайзе…       «Эс-два» бестолково ерзал под обручами. Двупалов, поднявшийся со своего места, чтобы рассмотреть второго получше за экранированным стеклом, глянул ещё раз на приборы — убедиться лишний раз, что не запустил что-нибудь не то.       Приборы утверждали, что всё в порядке.       — Он у вас что, — наконец спросил он, поправив очки, — иностранец?       Фауст покачал головой. Он был в таком же совершенном недоумении.       — По Броку и Вернике, что ли, ему прилетело… — пробормотал Двупалов. Второй путал все языки, которые знал, мешая английский с русским, украинским, ужасающе исковерканным немецким и вообще всем, что слышал хоть раз в жизни, и даже те слова, что можно было разобрать, не укладывались в слитные предложения. — Ну, иди, угомони этого полиглота.       Угомонить полиглота, как смутно подозревал сам Двупалов, будет не такой уж лёгкой задачей, и так и вышло — своего проповедника полденец узнал с первого взгляда, а вот слова сливались для него в одну сплошную тарабарщину. Пришлось пригасить излучатели, чтобы не спалить бедолаге остатки речевых центров. Задумавшись, Двупалов едва заметил, как Фауст вернулся — и тут же спросил:       — Ты английский знаешь?       — Не очень, — честно сказал бывший проповедник. Двупалов бросил на него колкий взгляд поверх очков.       — За железным занавесом рос?       Фауст как ни в чем не бывало сверкнул глазищами.       — Я же не профессор.       — Ну-ну. Острить вздумал, а, ассистент? — мрачно осведомился Двупалов.       — А вы английский знаете? — мирно спросил Фауст в ответ. Он явно не хотел доводить дело до словесной перепалки.       Двупалов призадумался.       — Только по части технической литературы, — наконец оценил он сохранившиеся в памяти знания. Когда-то это было чистой правдой, но с годами навык подзабылся, так что оценка даже по самым оптимистичным прикидкам вышла довольно щедрой.       Фауст задумчиво посверкал глазищами туда-сюда.       — А немецкий? Может, он на немецком поймёт?       Двупалов хмыкнул. Его познания в немецком пришли далеко не из академических источников и были, хотя и выразительны, в остальном крайне скудны.       — Поймёт-то может и поймёт, тут понять несложно… только вот иностранным коллегам я бы такого не говорил. Да и этому вроде пока не за что.       «Ассистент» явно уловил намёк и предлагать дальше не стал. Двупалов вздохнул и сел обратно за своё место — дорабатывать пси-программу. Заниматься этой ерундой ради случайного дурака-сталкера совсем не хотелось, но Фауст явно не был готов заполучить пациента с афазией вместо… как его там по имени.       — Не елозь тут, — сумрачно сказал Двупалов, уставившись в журнал. Контролёр маялся бездельем и хотел помочь, но в науке не разбирался, поэтому толку от него сейчас было бы примерно нисколько. — Иди, займись чем-нибудь. И без тебя работы хватает.       Фауст выслушал мудрое предложение с неизменной вежливостью каменной стены и уже привычно предложил взамен:       — Кофе будете?       Уж скорее рухнула бы Х5, чем неуёмный сто двадцать второй оставил без наблюдения чужие опыты над своими полденцами. Одно его спасало — контролёрская проницательность.       Двупалов, уже собиравшийся было шугнуть «ассистента» подальше, чтоб не мешал, решительно передумал и согласился:       — Буду.

***

      Он забыл, как подопытные в его ошейниках кричали от боли. Эта память ушла на самое дно, затаилась в темноте, щедро залитая водкой, — и оставила его сейчас в одиночестве под тусклым светом единственной лампочки в камере, глядеть, как корчится перед ним на полу человек, который больше не мог не испытывать боль.       Чарующее всесилие Монолита ушло. Семён Дубный под номером «С3» снова был человеком.       — Ещё раз попытаешься приблизиться к двери, получишь ещё разряд, — предупредил Двупалов, крепко сжимая в ладони пульт. С КПК управление ошейниками было удобней, но медленней, а этого он позволить себе не мог.       Третий, тяжело дыша, с трудом поднялся с пола. Ошейник в несмертельном режиме действовал фактически по принципу тазера, обездвиживая субъекта посредством нейромышечного паралича — не на всех действовало пси, чтобы контролировать подопытных исключительно через излучение. Тем же контролёрам было с высокой колокольни плевать на пси.       Двупалов никогда не думал, что когда-нибудь будет снова держать палец на кнопке парализующего разряда. Наверное, в Проекте иначе просто быть не могло.       От третьего его отделяло закрытое оргстеклом окно наблюдения и — сбоку — дверной проём с выбитой кем-то дверью, так выглядела стандартная планировка человеческих камер в Х5. Здесь не было и тени той роскоши, что полагалась сто двадцать второму, его любимчику; на полу не было деревянных досок — только голый бетон, не было шкафа и холодильника, и уж, конечно, не было ни книг, ни кассетного проигрывателя, ни аккуратной посуды, ни какой-либо мебели, кроме единственной голой койки с потрёпанными матрасом и одеялом.       — Что у тебя за история с Фаустом? — спросил Двупалов. — Ответишь на мои вопросы, и я уйду.       Он принёс подопытному еды, но отдавать её за просто так не собирался. Ему нужны были ответы.       Третий вытер рот от тонкой ниточки слюны, сползшей из перекошенного рта за пару секунд паралича.       — Ты кто такой?       По-хорошему, не стоило играть в эту игру. Если бы не Фауст, Двупалов просто нажал бы на кнопку ещё раз. Один разряд приводил в чувство большинство упрямцев, а несколько разрядов — даже самых упёртых из них.       Если бы не Фауст… если бы не Фауст, он бы вообще не оказался здесь.       — Ты и есть Двупалов? — склонив голову набок, спросил третий. Двупалов мысленно ругнулся — Фауст не скрывал ни слова правды от своих братьев, ни от Серпа, ни от этого — но отвечать не стал. Всё и так было очевидно. — Значит, это ты создал эту дрянь? Монолит?       Двупалов оперся свободной ладонью о стол перед окном наблюдения.       — Нет, — неторопливо ответил он, — я работал над другими проектами в области пси-контроля.       Бывший полденец то ли кашлянул, то ли засмеялся.       — Значит, ты такая же сволочь, как и Фауст. Контролёр… гордишься?       — Горжусь, — спокойно согласился Двупалов, — чего ж мне не гордиться.       — Сука, — почти ласково сказал третий. — Надеюсь, ещё увижу твою башку на шесте рядом с его.       У монолитовцев была какая-то нездоровая фиксация на отрубленных головах. Стоило бы задать пару вопросов Чубко, вот только старый хрен в ответ бы развёл руками — пси-внушение работает, про методы запугивания подопытные помнят, а что имплементация через пень-колоду, так дорабатывать было некогда.       — Многие бы хотели на это надеяться. — Двупалов не шутил, и третий это почувствовал, сощурился, слушая. — Фауст тебе не врёт. Врал раньше, и много врал, наверное, но сейчас — нет. Если бы не он, я бы прикончил тебя через этот ошейник прямо сейчас, но он хочет, чтобы ты был живым и свободным. А я хочу, чтобы он был живым и свободным. От тебя мне нужно, чтобы наши интересы не вошли в конфликт. Понимаешь меня или объяснить?       Третий ухмыльнулся — почти оскалился. Врать он не умел и не собирался.       — Я его, — сказал Семён Дубный, — где угодно найду. В Зоне, на Большой… неважно. А потом найду тебя.       — Есть ещё выжившие из «Полдня».       Это был последний козырь в его рукаве. Тот, что он не приберёг для Серпа; по лицу третьего на миг пробежала тень неуверенности, и Двупалов понадеялся было — может, Фауст в этот раз не ошибся, может, в этот раз всё получится…       Пробежала и исчезла.       — Нет больше «Полдня». Из-за него нет. И, получается, из-за тебя.       Двупалову померещилось крохотное движение, и он предупреждающе поднял правую руку, напоминая, что пульт управления всё ещё готов к действию. Третий замер, следя за ним исподлобья. Подопытный ни на миг не сводил с него взгляда — точь-в-точь зверь, готовый к броску.       Таким он и был. Может, где-то в светлых фантазиях Фауста «Монолит» и должен был стать новым обществом, но Проекту в первую очередь нужны были солдаты, а солдат учили убивать без сомнений.       Двупалов позволил пальцу соскользнуть на соседний рычажок. Этот было трудно нажать случайно — надо было применить некоторое усилие, чтобы повернуть его в активное положение. Когда-то он вдоволь нащёлкался им, проверяя, надёжна ли функция убийства на расстоянии через его ошейники, только тогда он убивал псевдособак.       Теперь собаки носили человечьи шкуры. А натасканы были точно так же — гнать и убивать, не зная пощады.       — На столе миска, — сказал Двупалов, — Фауст её потом заберёт.       Из камеры он выходил, пятясь и не спуская глаз с подопытного до тех пор, пока перед ним не щелкнул стальной замок камеры.

***

      Мучиться с полиглотом-полденцем, не понимающим ни слова, пришлось целыми днями. Двупалов полоскал его в пси нещадно, сколько только могла позволить монолитовская сопротивляемость, — кратковременную память подопытного то и дело вытирало начисто, но с горем пополам пострадавшие зоны Брока и Вернике удалось вернуть в приблизительно исходное состояние. Спасибо сохранившимся работам бывших коллег — хоть проект о пси-медицине и был закрыт, неопубликованные исследования остались. Двупалов в этой области сам никогда не работал, и, если бы начинал с чистого листа, потратил бы в разы больше времени, сил и биоматериала.       С последним пунктом и так была напряжёнка.       — Фауст! — Второй безуспешно дёрнулся под обручами; Фауст осторожно положил ладонь ему на грудь, почти невесомо прижимая к кушетке. Он почти не излучал сейчас, а контролёрские навыки остались — полденец послушался, затих. — Что… где мы? Где все?       — Мы в безопасности, — сказал Фауст. Он говорил со вторым куда мягче, чем с прошлым подопытным. — Всё хорошо.       — Где братья? Почему я в этих… в этих…       Второй всё ещё забывал слова. Фауст подсказал:       — Фиксаторах. Чтобы ты не навредил себе. Не вставай, я уберу их.       — Куда это ты их уберёшь? — предупредительно поинтересовался Двупалов. Он стоял в стороне, не мешая разговору, но теперь уж не вмешаться не мог; второй весь извернулся под обручами, пытаясь рассмотреть его в тусклом освещении павильона.       — Брат, кто это?       — Вольный. Он помогал вылечить тебя.       И ведь не врал ни единым словом.       Второй захлопал глазами. Вид у него был при этом настолько честный и дурковатый, что Двупалов безо всяких контролёрских способностей ощутил, что на какой-либо осознанный вред тот попросту не способен. На пользу, вероятно, тоже, но на это он в принципе не надеялся.       — Спасибо, — наконец сказал полденец. — Нам очень редко помогают вольные… спасибо. Фауст, ты всё-таки к нам вернулся, да? Мы с Хорсом так и говорили! Что вы с Бродягой помиритесь. Слушай… он будет злиться, что я об этом сказал, но тебе надо с ним поговорить, он задумал кое-что, тебе… тебе это совсем не понравится…       — Монолит, — негромко отозвался Фауст, — я знаю.       Он говорил так же ровно, как и всегда, и если бы Двупалов не пробыл рядом с ним так долго, то не заметил бы, каким трудом это даётся ему сейчас.       — Знаешь? И всё равно пришёл? Фауст…       Нестерпимо хотелось оказаться как можно дальше: за экранированным стеклом, за бетонными стенами коридоров. Он слушал разговор, который ему не предназначался.       — Ладно, — тихо сказал Двупалов, — уводи его отсюда. Если что случится, знаешь, где меня найти. Давай. Я тут сам закончу.       Чужая благодарность тускло засияла внутри, как крохотный светлячок, — Фауст боялся использовать пси в полную силу рядом с полденцами, да и с ним ещё осторожничал, Двупалов просил его пока не усердствовать с излучением. Но полностью удержаться контролёр не мог. И так долго держался.       Разговор бывшему проповеднику предстоял непростой: сперва с подопытным, а потом с ним самим. Двупалов не знал, станет ли Фауст выдумывать небылицы про Х5 или попросту откажется отвечать на вопросы названого брата, которому предстояло оказаться в одиночестве в такой же бетонной камере, как и его товарищу. Доверять правду амнезийному монолитовцу, который вполне мог захотеть убить их за это, было огромной глупостью, а в Проекте одну и ту же ошибку не повторяли дважды.

***

      Пустой чай из одного пакетика на двоих горчил на языке. В чашке уже оставалось на самом донышке.       — Вскипяти ещё воды, — попросил Двупалов.       Фауст кивнул: хорошо.       Взялся за кипятильник. Движения у него были ровными, спокойными, как и всегда. Наблюдать за ним было приятно — может, так незаметно проявлялась контролёрская природа, а может, Фауст просто был таким, и всё.       — Он не сможет меня убить, профессор, как бы он этого ни хотел, — наконец сказал контролёр. — Как и вас. Несколько излучателей по периметру…       Двупалов подпёр голову рукой и посмотрел на него, не скрывая усталости — всей, скопившейся за месяцы работы. Тяжёлой работы. Он не назвал бы её другой.       — Потому что ты никогда не спишь и не устаёшь. Потому что излучатели никогда не выходят из строя. Потому что он не заплатит наёмникам. Потому что от пси нет никакой защиты.       Фауст замолчал.       Он был контролёром; он не мог не понимать очевидного. Там, где Серп не нашёл для себя смысла продолжать жить, Семён Дубный нашёл его в мести. Или справедливости, как посмотреть.       Сталкеры под защитой группировок могли позволить себе иметь врагов, а вольные-одиночки спасались только тем, что никто, кроме самых доверенных друзей, не знал их лиц и имён. Двупалов выучился осторожности за пятнадцать лет в Зоне — пришлось, как приходилось порой постоять за себя перед случайными бандитами, решившими поживиться легкой добычей, но он отлично понимал, что если за ним начнёт охоту бывший монолитовец, это кончится скверно. Дубный мог доставить уйму проблем и ему, и Фаусту, как бы тот ни хотел это признавать. Контролёр слишком привык к тому, что рядом с ним всегда был или «Монолит», или «Полдень».       Они молчали, не говоря ни слова, пока вода не забурлила вокруг раскалённой спирали. Фауст выдернул вилку кипятильника из розетки, разлил воду по кружкам — всё так же аккуратно, не пролив мимо ни капли. Поболтал использованным пакетиком в кипятке, подождал немного, переложил в соседнюю кружку.       — Когда-то мы были друзьями, — негромко сказал Фауст. — Много лет назад… когда братья в первый раз привели Семёна на базу, он был другим. Я сказал Бродяге, что от него будут проблемы, и так и вышло. Семён ушёл с Дикого по своей воле, ему не по душе пришлись наши правила. А потом вернулся и стал нам братом. Он никогда не оставил бы Бродягу. В этом… в этом он, наверное, был более достойным другом, чем я.       Двупалов не ответил. Фауст неслышно сел за стол, глядя, по своей привычке, куда-то мимо.       — Вы поэтому не пытались больше спасать людей?       — Знаешь этот анекдот, — сказал Двупалов, — про фальшивые ёлочные игрушки? Те, что выглядят как настоящие, только не радуют совсем. С хорошими делами так же.       Пси дрогнуло где-то на краю сознания — точно волна прошла по невидимой глади. Фауст понимал его, как понимал всегда, хотя сейчас лучше бы не понял, лучше бы моргнул и уставился снова в пустоту, отложив на потом чужие странности.       Двупалов тяжело поднялся, подошёл к другому столу, на котором высилось неаккуратное нагромождение бумаг и папок. Выбрал одну, вернулся и положил перед Фаустом, отодвинув чашки в сторону; тот, слепой, осторожно скользнул подушечками пальцев по огромной твёрдой обложке. Пси-чутьё не помогало ему читать напечатанные буквы.       — Документы по разработке Монолита, — сказал Двупалов. — Частичная копия, рассылали из припятских лабораторий. Пси-программа включала в себя стирание долговременной памяти субъектов в целях безопасности Проекта. Эту часть можно вычленить из программы Монолита и использовать отдельно.       Фауст резко поднял голову.       — У него больше ничего нет.       — Ты можешь попытаться сохранить ему жизнь, — сказал Двупалов, сев обратно на своё место, — или не сохранить ничего. Решать тебе.       — А вы?..       Двупалов смолчал, и Фауст, помедлив, убрал руку с тяжёлой папки.       — Нет, профессор. Я верю вам во всём, но не в этом… вы сами знаете, что ваше невмешательство неправильно. Даже с водкой вы с трудом заставляли себя об этом забыть.       Да. Он не мог сказать это вслух, но контролёр понял, почувствовал; только Фауст глядел в его сторону всё так же вопросительно. Ждал ответа.       Ответа он не знал. Он не был специалистом по хорошим делам.       — Я тебе помогу, — наконец сказал Двупалов. — Что бы ты ни решил. Это я тебе обещаю.       — Поможете, а потом уйдёте отшельничать и заливать водкой своё разочарование, если я решу не так, как вы хотели бы.       Двупалов пожал плечами.       — Какой есть, такой есть.       — С вами трудно, — сказал Фауст. Он не улыбался. — Наверное, Бродяге тоже было трудно со мной. Я слишком много взял от вас. Вам нужно либо всё, либо ничего, а что окажется лишним, то может хоть сгореть, хоть пропасть пропадом. Поэтому мне так трудно идти на компромисс?       Двупалов кивнул.       Не было ничего сложного в том, чтобы понять, какое решение хорошее, а какое плохое. Всякий человек, воспитанный среди людей, чувствовал это нутром. Сложность была в том, что хорошие решения не всегда вели к счастливым итогам, не всегда были правильными, и именно понимание этого отличало Фауста от его лучшего друга, погибшего в Рыжем лесу.       Он потянулся к своей чашке. Чай, заваренный уже не по второму, а по третьему разу, был на вкус немногим лучше воды, но не им было жаловаться.       — И в конце никто не будет счастливым, — сказал сто двадцать второй, — и хорошо, если будет хотя бы живым и свободным… вы бы сказали мне это ещё тогда, в две тысячи шестом, если бы остались в Проекте, и я стал бы зол и разочарован, а потом — устал и разочарован, совсем как вы.       — Нет, — тихо сказал Двупалов, — не стал бы.       Фауст поднялся из-за стола.       — Вы верите. — Не на его лице, но в голосе проскользнула странная искра — не то волнения, не то радости. — До сих пор верите, что не ошиблись тогда.       — Замолчи, — попросил Двупалов. — Сейчас наговоришь ерунды, и мне будет за тебя стыдно.       Фауст улыбнулся — по-своему, одними уголками губ. Даже это далось ему тяжелее обычного.       — Хорошо, — наконец сказал он после недолгой паузы. — Я попробую ещё раз. Знаете, Бродяга не простил бы меня за это.       — И где он теперь, твой Бродяга? — прохладно поинтересовался Двупалов.       — Семён предпочёл бы присоединиться к нему, чем лишиться единственной ценности в своей жизни, — сказал Фауст, не обратив внимания на несвоевременную подколку. — Вы когда-нибудь встречали по-настоящему хороших людей, профессор? На кого они похожи?       — Не на нас.       Контролёр засмеялся.       — Да… мне кажется, я понимаю, почему вы пили так много. Но всё-таки вы верите, что поступили правильно тогда. Уже и это кажется мне счастьем.       — Всё дело в водке, — невозмутимо отозвался Двупалов, — я тебе сразу сказал.