Часть 17. Братство

      Ошейник с третьего сняли, только когда тот уже был под фиксаторами. Тот заморгал, приходя в себя; Двупалов оглянулся на Фауста:       — Дай ему пару минут, потом замеряй.       Надо было замерить текущую пси-резистентность подопытного, прежде чем запускать монолитовскую программу. Выжигатель мозгов прославился тем, что даже из здоровых людей его переживали без потерь далеко не все.       Фауст подошёл ближе. Он хотел, наверное, попрощаться, и Двупалов не стал мешать. Он выслушал уже слишком много чужих разговоров, чтобы оставаться подслушивать ещё один. Да и что можно было сказать человеку, которого собирался насильно лишить единственного, что ещё осталось ценным в его жизни, помимо самой жизни? Найти подходящие слова было бы нелёгкой задачей даже для контролёра.       Вряд ли пси-программа могла бы забрать всю личность целиком; мозг сохранял привычные паттерны, да и какие-то базовые знания наверняка остались бы, родная речь, может, случайные вспышки воспоминаний — непрошеные дежа-вю, ноосферные галлюцинации. Прокатить человека дважды через Выжигатель мозгов было рискованной затеей, но Двупалов надеялся, что правильно подобранная интенсивность излучения снизит риск достаточно, чтобы из третьего не получился ещё один Серп.       Он видел через стекло, как недоверчиво замер полденец, слушая своего брата. Как недоверие сменилось яростью; Семён бился под обручами, пытаясь высвободиться даже вопреки пониманию, что человек не может ничего сделать с несколькими полосами стальных фиксаторов. Фауст стоял рядом. Он говорил что-то, но через стекло не было слышно ни слова — только брань полденца, да и та скоро иссякла, и Семён заговорил почти так же тихо, как его бывший проповедник.       Не было больше смысла в номерах. То, что они собирались сделать, не было научным экспериментом — не больше, чем дурацкая затея Щербы, пытавшегося сотворить своего собственного Фауста из случайного сталкера. Это было…       Сложно было говорить о самозащите, глядя на человека, прикованного к койке подопытного. Они просто шли по протоколам Проекта: обеспечение безопасности исследований и персонала. Было над чем усмехнуться — проект «Контролёр» ведь когда-то и должен был обеспечить персонал Проекта защитниками, которые бы охраняли их тайны и их самих… охраняли так тщательно, как не могли ни собаки, ни люди.       Фауст за стеклом обернулся к нему и кивнул: начинайте. Двупалов, тихо ругнувшись под нос, выглянул за дверь.       — Иди сюда, — позвал он, — на Линии Лебедева тебя тоже зацепит.       — На такой мощности не страшно, — сказал Фауст. — Я останусь.       Семён дёрнулся под обручами.       — Тебе жалко для меня даже пули? Счастье, что Бродяга уже помер, не видел, в кого ты превратился… контролёр…       Фауст положил ладонь полденцу на плечо. Он ещё с утра оборвал всякую пси-связь, замкнувшись в своём молчании, и Двупалов догадывался, что дело вовсе не в опасении зацепить излучением братьев.       — Я никогда и не был никем другим, — тихо сказал Фауст. Семён замолчал. В его молчании не было примирения; это было молчание человека, стоящего спиной к дулам расстрельной команды и знающего, что нет смысла просить пощады. — Начинайте, профессор.       Уговаривать его было бесполезно. Двупалов знал по себе.       Так было нельзя; контролёр чувствовал бы через пси всё, что происходит с человеческим разумом, пока излучение выжигает память подопытного наживую. Так было нельзя, но именно поэтому Фауст и собирался остаться. Он был должен.       — Отойди к стене, — сухо велел Двупалов. Излучение вариометра было сосредоточено в центре; в стороне контролёру должно было быть хоть немного легче. Мощность действительно была слишком низкой, чтобы оказать на Фауста серьёзное влияние на Линии Лебедева или в остальном спектре, но он не хотел, чтобы…       Чтобы это было хуже, чем то, что ему и так предстоит.       Фауст послушался его, когда понял, что Двупалов не отступится. Его ладонь соскользнула с плеча Дубного, и он отошёл к самой стене зала; Двупалов вернулся в комнату наблюдения, только когда убедился, что контролёр стоит так далеко от центра пси-поля, как только возможно.       Ему самому Семён не сказал на прощание ни слова. Что ещё было говорить?       Лампочки на щите управления послушно зажглись, отмечая стартовый прогон вариометра. Двупалов глядел на них, не ощущая времени; две минуты прошли мимо, а он не заметил. Тускло замигала лампочка — массив готов к пуску программы, и он нажал на пуск, не раздумывая. Поднял глаза.       Смотреть было не на что. Пси-излучение не наводило ни фантомы, ни иллюзорную боль, и Семён неподвижно лежал под обручами в свете потолочных ламп; Фауст у стены казался незаметной тенью. Экран стоял надёжным щитом между комнатой управления и экспериментальным залом, как волнорез, о который разбивался невидимый океан пси: всё страшное, всё нечеловеческое скрывалось в этом океане, а исследователь за стеклом оставался безмолвным наблюдателем, свидетельствующим только обломки на берегу.       Двупалов скользил взглядом по панели управления, машинально отмечая показания автоматики в своём блокноте. Программа длилась недолго — он растянул её искусственно, побоявшись выдать махом нагрузку, которую выдавал Выжигатель. Пси-излучение накатывало волнами, раз за разом проходясь по разуму подопытного — снимая с памяти слой за слоем, шлифуя до прозрачности, до неузнаваемости, перемалывая в пыль десять лет жизни за двадцать минут. Чудеса Зоны. В Проекте, как нигде больше, умели так талантливо их применить.       Не хотелось ни кофе, ни алкоголя. Может, только перекурить быстро, да не было сигарет.       Мигнули лампочки на панели, сообщая об успешном завершении программы. Двупалов, подождав, пока система обработает все необходимые сигналы, выключил массив излучателей и поднялся.       Фауст, ощутив его взгляд, чуть шевельнулся. Каждое движение сейчас давалось ему с трудом, словно каждая из этих двадцати минут обернулась свинцовым грузом, сковавшим его в этой неподвижности.       Двупалов подошёл к подопытному. Семён спал, и спать должен был ещё не меньше половины суток; мозгу требовалось залатать нанесённые повреждения хотя бы поверхностно. Оставалось только переправить его в камеру, но с медицинскими койками в наличии проделать это было несложно.       Он обернулся навстречу тихому шороху чужих шагов. Фауст осторожно положил ладонь на потёртый каркас койки, на которой лежал его брат — если, конечно, ещё оставалось что-то от этого названого братства. Казалось, ему необходимо было чувствовать под пальцами хотя бы холодный металл, чтобы продолжать ощущать хоть что-то.       — Он пытался вспоминать, — неслышно произнёс Фауст. — Одно воспоминание, за которое он держался. Так долго.       Самое важное, которое только нашлось за минувшие десять лет. Которое ушло одним из последних, когда всё остальное уже растворилось в блаженном забвении, и о котором теперь никто уже не узнает, потому что контролёр мог только почувствовать попытку вспомнить, но не мог разобрать само воспоминание.       «И я всё это время стоял в стороне и не пытался ему помочь».       Двупалов бросил на Фауста короткий взгляд и отвернулся снова.       — Этого отвезём, — сказал он, — потом приведёшь второго. За час закончим и всё.       — Второго? — краем зрения он различил, как сверкнули в темноте глаза Фауста, когда тот повернул голову. — Он не станет ни за кем охотиться, зачем стирать ему память?       Двупалов прямо взглянул на него.       — Может, и не станет. А может, кто-то выспросит у него, кто проводил над ним опыты, и чьи голоса ему мерещились в коридорах. Или ты хочешь, чтобы он всё это помнил? Или, может, начал задаваться вопросом, почему этот, — он кивнул на Дубного, — не помнит ничего? Для чего, ты думаешь, мы придумывали все эти протоколы?       — Он не знает вашей фамилии.       — Но знает, как я выгляжу, и помнит эту лабораторию. Вспомнит мой голос, если услышит снова. Думаешь, никто не начнёт задаваться вопросами, кто принялся помогать монолитовцам — после того, как ты устроил всей Зоне кровавую баню?       Фауст моргнул. Он ещё сомневался, но это не было важно, оставалось только дожать — сейчас, чтобы потом стало легче. Так было надо. Двупалов знал, что контролёр поймёт его, пусть даже чуть позже.       — Кати койку сюда. Чем быстрее закончим, тем лучше.       Он успел ещё быстро осмотреть Дубного, прежде чем оставить его отсыпаться; показатели были в приблизительной норме, насколько это можно было ожидать от подопытного с низкой пси-резистентностью. Во всяком случае, была вполне уверенная надежда, что обойдётся без необратимого повреждения мозга. Двупалов отметил в блокноте записи датой, которую подглядел в КПК — сам он потерял всякий счёт дням в подземной лаборатории.       Вполне могло статься, что эта дата будет последней в его исследовательском журнале. Дальше с полденцами делать было нечего, а захочет ли Фауст продолжать гоняться за монолитовцами, он не знал. Контролёр едва напоминал того Фауста, который пришёл когда-то на склад просить о помощи — опыты над бывшими братьями дались эмпату огромным трудом. Он не был создан для такой работы.       В другое время Двупалов хмыкнул бы над буквальной иронией этой мысли, но сейчас уже не хотелось. Хотелось выдохнуть и упасть спать, как Дубный, долгим-долгим сном, там, где есть свежий воздух и живой свет. Он даже не был уверен, что это желание его собственное, а не то, что отпечаталось в его подсознании через пси-связь: Фауст был вымотан до предела, и это сказывалось.       Когда он вернулся в экспериментальный павильон, второй уже был там; сидел на кресле подопытного и говорил о чём-то с Фаустом. Оба замолчали, едва только заметили появление ещё одного человека.       — Почему без фиксаторов? — не церемонясь, бросил Двупалов. — Крепи его и начнём.       — Это тоже для моей… анестезии? — спросил второй.       — Афазии, — тихо поправил Фауст. — Да. Ложись.       Подопытный глянул на Двупалова с явной неуверенностью, но послушался, лёг. Фауст потянулся к фиксаторам — закрыть обручи.       — Ты хотя бы про кого-нибудь скажи… — вдруг тоскливо попросил второй. — Не хочешь про Бродягу, так про Камня… он ведь с тобой ушёл… и Серп тоже…       Фауст замер, так и не закрыв обручи. Открыл рот, словно готовясь ответить, но так и не произнёс ни слова.       — Крепи его, — твёрже повторил Двупалов. — Потом поговорите.       Не было никакого «потом», но полденец об этом не знал.       Приглушённое пси, почти не ощутимое где-то далеко-далеко на краю сознания, вдруг полыхнуло — ярко и горячо, так, что собственное лёгкое раздражение вылетело из головы. Двупалов заморгал, пытаясь вернуть себе прежнее внутреннее равновесие.       Фауст распрямился.       — Я так не могу, профессор.       Он говорил не про обручи и не про неоконченный разговор. Это было ясно как день.       — Он мой брат, — сказал Фауст, обернувшись. Ещё никогда в его голосе не было так отчётливо слышно сухого отчаяния, выхолощенного до одного только оттенка. — Из-за меня он лишился уже слишком многого, чтобы я забирал у него последнее, что осталось.       Полденец на койке напрягся.       — Фауст, ты это о чём? — недоумённо окликнул он, но контролёр не обернулся. Двупалов развёл руками.       — Да ты серьёзно? — у него не находилось подходящих слов. — Мы убили на них месяцы работы, и ты хочешь поставить всё под угрозу только потому, что сейчас ты вспомнил о своем чёртовом братстве?       Его доводы встретились с каменной стеной и разбились вдребезги.       — Я не буду этого делать, — повторил Фауст. — Если хотите… сами… закончить эксперимент — отправляйте меня к Серпу, и пусть каждый получит, что заслужил.       — К какому, нахрен, Серпу!       — Фауст… — попытался было осторожно вставить полденец, но Двупалов свирепо рявкнул на него:       — Заткнись и не мешай! Фауст, пойдём выйдем.       Пси-связь разве что не искрила. Двупалов шёл быстро, не слыша злого эха собственных шагов, и не знал, что сказать. Он всегда предпочитал, чтобы другие люди сами выучивали свои жизненные уроки, хоть и был — вроде — когда-то преподавателем, только вот преподавал совсем не то и не тем…       Надо было найти какие-то очень правильные слова. Сейчас — как никогда раньше.       — Вы же понимаете, — наконец сказал Фауст, впервые на его памяти устав от молчания. — Я слышу это у вас внутри.       — Понимаю, — откликнулся Двупалов.       Здесь, вдали от полденца, пси коснулось его смелей — яркое, пьяняще яркое, как полуденный солнечный луч. Двупалов моргнул, но свет не ушёл. Его стало только больше.       А потом ещё больше и больше.       — Вы не злитесь на самом деле, — сказал Фауст. В его голосе сквозило что-то, что сложно было пока ещё назвать радостью. — Вы рады? Мне трудно разобрать.       Ты всегда умел меня удивлять, а я-то думал, что все удивления уже остались позади. Двупалов не стал произносить это вслух — ни к чему было.       Фауст рассмеялся, и впервые за долгое время это было по-настоящему похоже на искренний, хоть и усталый смех.       — Я понял.       — Молодец, что тут скажешь, — проворчал Двупалов, по старой привычке не удержавшись. — Ну, так что? Уверен на этот раз?       Он не собирался подсказывать, но его бывший подопытный кивнул, не колебаясь.       — Уверен.       — И куда мы денем этого твоего…       — Саву.       — Вот его.       — Придумаем что-нибудь с кратковременным воздействием на память. Отведём в другое место, чтобы он не запомнил «Агропром». Дадим проводнику заказ с очень хорошей платой…       Как и все его планы, этот блистал отсутствием продуманных и надёжных деталей.       — У тебя знакомые проводники есть, которые монолитовцев водить будут? — ворчливо осведомился Двупалов. — Или деньги, может, лишние водятся?       — Деньги я вам верну. А проводник… — Фауст задумался. — Я знаю одного, кто мог бы согласиться, но он не станет вести дела со мной. У нас случились некоторые разногласия.       Двупалов устало вздохнул.       — Да ты что…       — Извините, — осторожно окликнул их голос из коридора. Второй, выбравшийся из экспериментального зала, поглядывал на них немного виновато. — Вы из-за меня спорите?       — Уведи его отсюда, ради своего Монолита, — попросил Двупалов, повернувшись к Фаусту, — а то у меня сегодня и так день непростой.

***

      Проспавшийся полденец выглядел нелепо, немного напуганно и совершенно растерянно. Если в нём и осталось что-то от прежнего Семёна Дубного, Двупалов этого различить не мог; равно как и Дубный не сумел припомнить ни его, ни Фауста. На них обоих он смотрел так, будто видел впервые — и на аккуратные вопросы бывшего собрата о «Полдне» и «Монолите» только непонимающе моргал. О Зоне он не помнил ничего.       Фауст, повернувшись, блеснул кругляшами белесых зрачков.       — Вы же говорили, что-то останется, — сказал он. В этом вопросе ещё не было обвинения, но он явно не был рад такому обороту вещей.       — Что-то и осталось, — возразил Двупалов. — Только подальше. Вы с ним, считай, ровесники — ну, припомни что-нибудь из стародавнего, с Большой. Песню там популярную или ещё что.       Контролёр замолчал на пару секунд, явно пытаясь вспомнить хоть что-то с таких давних времён. Ему тоже досталось в две тысячи шестом — всё, что до этого, если и сохранилось, то было как в тумане. На это он давно ещё жаловался, но Двупалов не особенно переживал: что-нибудь да вспомнит.       — «Тополиный пух»?.. — наконец не слишком уверенно предложил тот.       Двупалов скептически поднял брови, но на полденца на всякий случай глянул. Тот моргал всё так же растерянно — от резкой перемены темы ему явно было не по себе. Не так уж просто было соединить в одну логическую цепочку камеру в подземной лаборатории и цветущие тополя.       — Вряд ли он слушал «Тополиный пух».       — Все слушали «Тополиный пух», — уже немного уверенней возразил Фауст, — его же по радио всюду крутили.       В этом была несомненная правда. Двупалов вполне признавал, что доля его повседневного счастья состояла в том, что на радио «Ростка» не крутили осточертевшую ему ещё двадцать лет назад попсу.       — Да ты посмотри на него, — категорично заявил Двупалов. — Ну какой ему «Тополиный пух»? Слушай, сталкер — Владимирский централ, ветер?       В глазах Дубного блеснула далёкая искорка узнавания.       — Северный… — автоматически пробормотал он и сам удивился. Он явно не понимал, почему закончил непонятную ему фразу и почему именно так.       Двупалов удовлетворённо хмыкнул.       — Северный, северный… у вас, сталкеров, всё северное. Всё с ним в порядке, — подвёл он итог. Ему искренне хотелось избавиться от полденца поскорее.       — А почему «Владимирский централ»? — спросил Фауст.       — А ты не задумывался, какая дорожка его к Выжигателю в первый раз привела? Бандитская рожа, сразу видно.       Фауст с явной растерянностью уставился в пустоту. Он явно никогда не задавался такими вопросами о прошлом своих братьев по «Монолиту».       — Ладно, — деловито сказал Двупалов, с чистой совестью выбросив Семёна Дубного из головы, — этот готов. Давай с остальным разбираться.       С «остальным» возникла накладка.       Проводник, которого знал Фауст, носил кличку «Шустрый» и был Двупалову знаком со слов Кардана, который ещё в две тысячи двенадцатом жил с ним на сталкерской базе Затона. По всему выходило, что Шустрый был человеком надёжным, вот только последняя работа — с Фаустом, как же иначе — заставила проводника бросить любимый «Скадовск» и сбежать с Затона подальше от чокнутых монолитовцев, которых он водил по болотам.       Сбежал, по слухам, Шустрый прямиком на «Янов». Самое подходящее место, чтобы скрыться от монолитовцев, которых в соседней Припяти было больше, чем тараканов, но ещё там сидел «Корпус» Дегтярёва, у которого, видимо, проводник и надеялся найти новое убежище и работу. Двупалов не стал и пытаться отыскать его контакты — тот явно был сыт по горло фаустовыми затеями и, едва почуяв, в чём дело, дал бы дёру вопреки любым предложенным деньгам.       Задумчиво порывшись в памяти КПК, Двупалов припомнил ещё один вариант. Выбравшись на поверхность, он раз за разом, периодически заставляя себя делать перерывы, жал на кнопку звонка. Звонок не проходил. Наконец Двупалов душевно выматерился и отложил планшет — сталкер, которого он приметил на роль проводника, или кончился где-то в Зоне, или находился там, куда не дотягивалась связь, или попросту заблокировал его к едрене фене. Последнему он бы не удивился.       — Кому вы звоните? — спросил Фауст. После красочной истории про Шустрого он стоял рядом и терпеливо ждал, пока Двупалов не вызвонит кого-нибудь ещё.       Двупалов рассеянно махнул рукой.       — Этому… мальчику с водочкой… Скифу, что ли? Который с Подавителем тебя убивать пошёл. Вот засранец неблагодарный! Я ему аж целую гаусску подарил… знал бы…       О гаусске он немного сожалел, когда протрезвел. Не то чтобы сильно — на кой хрен была ему нужна гаусс-пушка, из которой он и стрелять бы не смог даже трезвым из-за похмельной дрожи в руках — но всё-таки карданов подарок. А он отдал его какому-то пацану-сталкеру в качестве… ну, извинения, наверное. За дурака-аспиранта и, главное, за Фауста. За весь проект «Контролёр», который чуть этого пацана не угробил. Не то чтобы было его особенно жалко — сталкером больше, сталкером меньше, невелика беда — но Двупалов опасался, что пацан начнёт болтать и доставит ему ещё больше проблем, чем уже доставил.       Гаусску Скиф забрал и больше, к счастью, не приходил. Куда он делся потом, Двупалов не знал и узнавать не стремился — только Щерба как-то из «Малахита» передал весточку, что, мол, видели Скифа на «Янове», а потом тот пропал без следа.       Все они пропадали на севере. Сталкеры — что с них взять.       — А, — без тени удивления негромко отозвался Фауст. Скрестил руки на груди. — Вряд ли он вам ответит. Попробуйте лучше набрать его друга, Рихтера. Вы ведь его знаете?       — Знаю? Я его на спор перепил, — фыркнул Двупалов с долей заслуженной гордости. — А разве Рихтер с монолитовцами знается?       — Он был другом «Полдня». Одним из немногих вольных, с которыми мы вели дела.       Возможно, что-то такое он и слышал, но водка стёрла большую часть воспоминаний о посиделках со сталкерами. Молодой проводник, болтавшийся по всей Зоне, выпить был не дурак, да и собеседником был не самым плохим, так что Двупалов не торопился его выпроваживать, когда тот изредка заявлялся к нему на склад закупить ещё аномальной самогонки.       Поразмыслив, Двупалов пожал плечами и набрал Рихтера.