Глава 10. Володимир

      — Не было?       — Не было, — Адольф всплеснул руками. — Не было самого этого, так сказать, акта. Была только гора Фудзи, а кроме неё — ничего.       Глеб понимающе кивнул.       — Это всё наваждение, Фома. И наш с вами разговор, и эта синагога, — он поджал губы. — И только гора Фудзи… Нет, не гора, а четыре горы. Понимаете, о чём я?       — Четыре конца звезды Давида?       Глеб прижался к стене, и закрыв глаза, запрокинул голову, будто пытаясь остановить кровь из носа. Он стал спокоен — иррационально спокоен, бессмысленно светел, как буддийский монах или астеник.       — Верно, — ответил Адольф.       — Их же шесть.       — А оставшиеся два мы с товарищем Степаном спилили и отправили на изучение в Гарвардский университет.       — Что выяснилось? — без особого интереса спросил он.       — Да вот уже семьдесят лет результаты ждём. Вы же их, этих учёных, знаете — делают всё, чтобы ничего не делать. Им бы только деньги сосать.       — Как я их понимаю… — протянул Самойлов. — А вы всё увиливаете от ответа, Адольф.       — А был вопрос? — совершенно простодушно удивился мужичок.       — Был, — Глеб уставился в потолок синагоги. — Вы так и не объяснили, ээ… Что со мной произошло.       — С вами? — он недоуменно посмотрел на мужчину. — С вами ничего не произошло. А что с вами могло произойти?       — А?       — Как что-то может случиться с человеком, которого нет?       — Вы меня пугаете, — не без сарказма сказал Глеб.       — Так не пугайтесь. Будет вдвойне менее страшно, — продолжал Адольф, не замечая иронии в его словах. — Не раскачивайте Давидову звезду, не порождайте новые мыслеформы. Тем более, между нами — она уже давно не звезда, а квадрат.       Глеб представил сердце Адама Кадмона, о котором говорил Адольф, и то ли воображение, то ли сама синагога тонкой кистью начала вырисовывать странную картину на потолке. Желудочки, разделённые бугристой перегородкой, окружали светящийся квадрат, будто сотканный из самого Света. Сердце пульсировало, и квадрат превращался в свастику. Стоило Глебу вглядется в неё, как он замечал, что на каждом конце располагается крохотная, мерцающая золотом сфера. Он приподнял руку к потолку, но тут же отдёрнул, вспомнив, что всё это просто игра его сознания.       — Берите-берите, Фома, — до него донёсся голос Адольфа, — только поторопитесь, а то Конец Веков прозеваете.       — Апокалипсис, да? — он боязливо потянулся за сферой. Те уже больше напоминали спелые, налитые медовым соком яблоки, норовящие вот-вот попадать с веток.       — Нет-нет, мой дорогой друг! Я вижу, вы уже от апокалиписов устали. И так у нас тут рейтинг энцэ…       — Ау? — переспросил он. Его пальцы схватили один из шаров — тот, что располагался ближе к северу — и засунули в карман брюк.       — Я о том, что откровение может прийти только тогда, когда вы чего-то не знаете. Но вас нет! Как вы можете чего-либо не знать?       С этим трудно было поспорить.       — Поэтому больше никаких откровений не будет — это я вам гарантирую, Фома.       Бросив на него короткий взгляд, Глеб усмехнулся.       — У вас усы отклеились, герр, — подметил он.       Адольф скосил глаза вниз, как бы рассматривая вертикальную чёрточку под своим носом.       — Да… — пробормотал Шикльгрубер. Он оторвал и без того почти отклеившуюся полоску. На коже остался лишь полупрозрачный след от клея.       Без усов Адольф выглядел совсем уж по-простецки — мелкие, будто сползающие вниз глазки, крючковатый нос и тонкие губы. Было в этом что-то мелочное, еврейское, даже немного смешное.       — Как вас зовут на самом деле?       — Володимир, — хрипло ответил Адольф. — Володимир Зеленский.       — Приятно познакомиться, Володимир, — Глеб елейно улыбнулся, протягивая ему руку. Он заметил, что ранее липкая, покрытая папулами ладонь квазинемца превратилась в самую обыкновенную. Будто от того картавого нациста, к которому Глеб только-только успел привыкнуть, остался лишь жалобный блеск в глазах, да синий, сухой рот, а может, что-то ещё такое, что Глеб не смог бы передать словами, будь он хоть Пушкиным, хоть Есениным, хоть Толстым.       — А сейчас, — Владимир вдруг отпустил его руку, — прошу меня извинить. Мне пора идти, мой дорогой друг. Если у вас остались какие-то вопросы, задайте их сейчас.       Глеб призадумался.       — Что находится в той комнате? — он указал на досчатую дверь за спиной.       — Ничего.       — Адо… Володимир, я всё понимаю. Но мне-то вы можете доверять… Я-то не такой, как эти.       — В этом ваша проблема, — вздохнул. — Вы делите мир на «себя» и «других». Будьте проще, Фома! Страшный Суп хитроёбанных не терпит!       — Хорошо, постараюсь. — сказал Глеб, — Но разве Бог делит козлов от овец по принципу… хитровыебанности?       — Нет, конечно нет! Бог вообще никого ни на что не делит. Скорее наоборот, как бы это объяснить… Он делится на Себя и Себя сам Собой, а потом варит Себя в котле Невежества и Желания — пока Сам не выкипит. Да, какая-то часть Его может выбраться из котла, но, уверяю вас, Божью овечку в ней разглядеть будет невозможно.       — Буддизм…       — Чего буддизм сразу? — крысиным голоском спросил бывший Шикльгрубер, — Нет-нет-нет, это не буддизм. Это Страшный Суп. Знайте разницу, Фома. Знайте разницу, если правда хотите выбраться.       — Да я… Хорошо… А как это сделать?       Владимир многозначительно улыбнулся.       — Любите.       С этими словами он растворился в воздухе. Глеб растерянно потёр лоб.       — И, того… Удачи вам с Трампом, — произнёс он тихо. Отчего-то ему показалось, что Зеленский ещё здесь, слышит и видит его, но прячется где-то в слепом пятне зрения. И будто стоит ему чуть-чуть наклонить голову набок, как перед ним снова мелькнёт дряблая фигура в розовом платьице. Он шагнул к выходу.       — Милок!       Он обернулся.       Позади, на четвереньках, к нему полз Дед. Он был практически голым. Срамоту едва прикрывали сползшие на бёдра штаны, на которых, кроме следов крови и фекалий теперь были заметны белые потёртости. Глеб выдохнул.       — Напугали, — сказал он, чуть наклоняясь к дедушке, — Штефан.       — Уй ты, собака проклятущая! — дед переменился в лице, — Залупочёсище блядское, ух! Я за Сталина… Воевал за Сталина!       — Хорошо-хорошо, — Глеб сделал примирительный жест. — Товарищ Степан.       — Коммунизм!.. Коммунизм — это… Это… Встать помоги, милок.       Самойлов протянул ему руку. С громким и натужным кряхтением старик поднялся на ноги.       — На улицу, товарищ… — скомандовал он.       Глеб под руку вывел деда из синагоги. Его не отпускало чувство неправильности и неестественности всего окружающего — хотя, казалось бы, ничего неправильнее произошедшего в синагоге быть не могло. Однако, сейчас к этому сюру добавилось что-то инородное. Будто в грязную, застоявшуюся воду вылили флакон духов, и к гнилому запаху добавилось цветочное омбре, однако лучше он от этого не стал. Наоборот.       А потом Глеб понял, что именно вызывает у него такое отторжение. Солнце.       Красное, холодное и умирающее, оно светило ярко, как в полдень, хотя, по его расчётам, уже давно должна была быть ночь. Он зажмурился. Перед глазами всё ещё брезжили вспышки.       Глебу понадобилось около минуты, чтобы глаза привыкли к свету. Первым он смог различить рваную линию горизонта. За ней виднелась гора — её Глеб раньше не замечал. Гора эта, правда, имела какие-то неясные и расплывчатые очертания, которые, казалось, с каждой секундой становились всё шире и шире. Глеб понял. Гора приближается.       Поотдаль, возле дороги, на «кортах» сидел мент. Подносил что-то ко рту, то ли курил, то ли щёлкал семки — этого ему не удалось разглядеть. Услышав шарканье подошвы, мужик обернулся.       — Фома-а! — окликнул он Глеба, — Фома, ёпта!       Глеб подался к нему, сел совсем рядом.       — Ну чё молчишь, бля? — задал риторический вопрос ментяра.       — А что говорить-то?       В его роже, в красном небе и в полном безветрии Глеб вдруг рассмотрел что-то родное, что-то дорогое сердцу и трогательное — это было светлое и очень странное ощущение. Оно то накатывало волнами, то отпускало, но никогда не исчезало совсем. Будто за час, минуту, столетие, что он провёл в той комнате, оно успело стать частью его. А может, и всегда было, просто он этого не замечал.       — Что угодно, — мент помотал головой. — Ну вот, бля… Что там было, а?       — Где?       — Где-где, в пизде!       — Там замечательно…       Полицай хмыкнул.       — Видал? — он указал на гору, — Знаешь, чё это?       Глеб отрицательно покачал головой.       — Адам вот этот блядский. Мировая душа или чёт типа того, — ответил мент.       — Адольф тебе сказал?       — Нет, бля, ангелы Божьи, — чуть оскалился. — Конечно, Адик, немец поганый. Он ещё знаешь чего сказал?       — А?       — Что нас всех этого… Засосёт туда. В Адама этого.       Теперь Глеб мог рассмотреть гору отчётливо. Она была будто слеплена из тысячи тел — то тут, то там из красноватой мясной массы выглядывала торчащая рука, голова, культя.       — Скоро и до нас доберётся, — сказал Глеб Рудольфович.       — Блядь, да как же ты заебал! Умный, блядь, нашёлсь. Я и без тебя, жид ты ебучий, бля, понимаю, пидарасина драная. Я тя так выебу…       — Не надо, — возразил он.       — Да не кипишуй ты! — мент потрепал его по щеке. — Это так… иносказательно было, сук.       Он замолчал, как-то вдумчиво глядя на приближающуюся к дороге Мировую Душу. Душа медленно, неуклюже ползла по вызженной земле, уродливыми щупальцами тянулась к трём, сидящим на обочине. Трём, но не четырём.       — Коммунизм!       Он вздрогнул.       Дед стоял сзади на трясущихся ногах, подняв палец к небу.       — Коммунизм! Это коммунизм! Настал коммунизм!       Его лицо, как лицо первого из апостолов, воочию узревшего чудеса Христовы, озарила радость, трепет и ужас — но ужас благой и покорный. Он застыл на месте, а потом снова открыл рот.       — Комму…       — Не вякай нам тут, — перебил его мент.       Дед отшатнулся. Страх в его глазах из благоговейного стал инстинктивным и весьма приземлённым. Попятился, будто уворачиваясь от мужчичьей руки, потом и вовсе побежал, спотыкаясь, падая.       Глеб смотрел вдаль. Потом, отведя взгляд от кровавой человеческой субстанции, пробормотал что-то невнятное.       — Согласен, — сказал ментяра. — Дед совсем ёбнутый.       — Да не о нём я, — ответил музыкант.       — Хуй тебя поймёшь, — отвернулся, — У меня, знаешь, брат такой же был. Вот ваще как ты, собака ёбанная.       — Был?       — Загнулся… Да-а… — протянул он. — Они ж того самого, с Леной поругались. Вот она, это, в злости на него порчу наслала. А он через месяц с ковидом слёг, бля.       «777» — прочитал Глеб на торчащем из горы бледном затылке. Три семёрки.       — Не, ну я её понимаю, — продолжал мужик. — Я б этого мудака б сам убил, если б не впадлу было. Да она сама была… Та ещё сука. На блядках… На ведьминских поебушках своих блядовала, бабло просирала. Моё бабло!       — Sit tibi terra levis, — он ответил сдержанно. — Я вот хотел спросить…       — Спросить он хотел! Ну давай, валяй, сука.       Глеб прикусил щеку.       — Где Катька?       Мент хмыкнул.       — А я ебу? Может, сдохла ваще.        От чего-то его сердце ёкнуло, от чего-то стало не по себе. По телу прошла странная лёгкая дрожь — будто кто-то невидимый дышал ему в шею, и от дыхания кожа леденела.       — Тут такая хуйня творится, понимаешь, да? Там, вон, кусты горят, там нарики, это, из земли вылезают.       — Из земли? — переспросил он.       — Из земли, да, — подтвердил мент, его голос стал более серьёзным. — Они, знаешь, как черви. Только нарики, блядь. Сам видел, не вру.       Глеб, всё ещё глядя на приближающуюся гору, почувствовал, что внутри росло беспокойство, горечь, сожаление и тоска. Как ему показалось, тоска по Кате.       «Посаморефлексируй мне тут, — едко сказал внутренний голос, — Я знаю, ты любишь саморефлексировать!»       «Я поэт, — мысленно ответил Глеб, он же Фома. — Моё жадное эго хочет больше страданий.»       Потом повернулся в сторону синагоги и уже вслух произнес:       — Не будте как я, козлята. Не становитесь поэтами.       Синагога ответила на иврите.