Глава 12. Буквы и числа

      Руки, бережно его державшие, висели в воздухе. Прямо позади них высились ещё две — такие же синие, змееподобные.       — Ты думал-гадал, — донёсся откуда-то голос, — кто же кроется за всеми болванками, в которые люди столетиями сливали свой страх? Иштар, Люцифером, буржуазией, патриархатом и глобальным потеплением.       Паралич прошёл — тело стало лёгким, наполнилось сладкой истомой. И только страх ныл защемлённым нервом среди этой лёгкости, этой невыносимой летучести воздуха, плоти и мыслей. Каждое прикосновение к синей руке только больше раздёргивало его.       Их-то — все четыре руки — Глеб мог узнать из тысячи. Эти самые руки в тот самый судьбоносный день касались того, кем он был раньше, мягко, с материнской нежностью. Куда же делась эта забота потом? Истекли оплаченные сорок минут, и вот она уже натягивает на себя юбку и выходит из комнаты, попутно пересчитывая купюры. Хлопает дверь, и он остаётся один, и пусто внутри, и хочется крикнуть ей, чтобы осталась…       — Теперь узнал меня, да? — спросил голос.       — Узнал, — признался мужчина, — Тебе… опять жертва нужна?       — Не нужна мне твоя жертва, милый, — ласково произнесла Кали. — Мне больше ничего от тебя не нужно и никогда не будет нужно.       — Тогда зачем ты снова объявилась?       — Глебушка-Глебушка, недоверчивый ты человек! Богиня хочет забрать тебя, — хоть лица не было видно, он знал — Кали улыбается. В мельчайших деталях мог представить её зубастый красный рот таким, каким его изображают на картинках — страшным, жаждущим крови, однако своего настоящего лица она никогда не показывала. Не царское это дело.       — З-забрать? Богиня, а можно я…       — Что, милый мой? — она едва слышно хохотнула. — Хочешь с Катькой попрощаться? А думаешь, она видеть тебя захочет?       Глеб пожал плечами.       — Просто скажи мне, Кали, — устало начал он, вглядываясь в поры на синей коже. — Всемогущая и всезнающая. Жива ли она?       — Жива… Хотя может и нет. А какое тебе дело до какой-то, — фыркнула, — малолетней шлюхи, Глебушка? Неужели эта безотцовщина дороже твоей богини?       Кокетничает. Играет. Когда-то, давно, он бы отдал всё за возможность побыть её игрушкой, будто это и было наивысшим из доступных и недоступных человеку удовольствий. Теперь же, когда живая и осязаемая Кали была здесь и по-матерински держала его на руках, он ощутил ужасное разочарование и отвращение. И ради этих пары минут он посвятил ей сотни песен? Ради них он страдал вновь и вновь, притворялся тем, кем он уже давно не был? И что, того молодого, заплаканного еврейчика он задушил только ради этого? Абсурд.       — Кали, — начал он учтиво. — Я… я… разве я достоин такой чести? Почему не могу остаться здесь, ждать своего конца, и…       — А твой конец уже наступил! — засмеялась. — Дождался ты своего конца России, света и постмодерна. Как и мент, и Степан дождались. Хочешь, я покажу тебе, как всё это выглядит на самом деле?       Вспышка света. Глеб зажмурился — и перед закрытыми глазами медленно, будто проявляясь на фотоплёнке, начали вырисовываться символы.       א       ב       ג       ד       Крючковатые отрубленные конечности, которые сшил между собой маньяк-перверт. Каждая буква дышала, колышась, думала. От каждой исходил странный гудящий звук вперемешку с высоким натужным свистом. По этой какафонии, как по волнам, от кроваво-красной сердцевины буквы до Глебового уха, перекатывались крупицы информации. Она хранилась не в словах, не в образах и не в цифрах, ведь была настолько простой и очевидной, что никакого смысла обрекать её в какую-либо форму не было. И Глеб понимал их послания. Что-то внутри него резонировало — и он снова чувствовал это тёплое       ощущение осознания и понимания.       «Далет, гимель, бет, алеф», — произнёс голос.       Шар в его кармане запульсировал.       «Далет, гимель…»       Буквы начали расстворяться, будто кто-то прошёлся по ним ластиком. Сначала последняя в ряду, похожая на нанизанную на длинный тонкий шампур руку. Перед полным исчезновением она как-то подпрыгнула, на полминуты зависнув в воздухе.       Следующая, гимель, напоминающая рогатку, была стёрта только наполовину — вторая половина начала размываться, терять очертания и контуры, становясь невнятным пятном белого шума и свиста Потом она и вовсе пропала.       Оставшиеся две буквы исчезли из поля зрения незаметно. Где-то внутри эхом звучали их голоса. Что-то происходило — и это что-то было жутким.       И весь он, Глеб, стал невесомым и прозрачным. Вся его душа стала таким же едва слышным писком, а писк брал начало нигде иначе, как в той самой сияющей сферке. Из неё, как цветок из луковицы, произрастал Глеб, — а вместе с ним и всё сущее. Кто-то пытался вырвать его с корнем. Чьи-то лапы хотели отсоединить Глеба, и вместе с ним весь мир, от этого единого источника, животворящего Слова, заключённого в этой маленькой сферке.       Начало приятно клонить в сон. Мысли рассеялись, словно тучи после дождя, взгляду открылось чистое Небо — а в Небе не было абсолютно ничего. Ни соринки, ни птички, ни свиньи в фуражке — только эта непобедимая синева. Не снится нам ни рокот космодрома, ни эта ледяная синева… А что вам снится? О чём вы мечтаете?       Его отрывали от луковицы. Он переставал быть. Он становился строкой текста, которую кто-то могущественный и страшный наровил стереть. Он терял вид и форму. Его уносило дуновением ветра. Как котик ушком шевелит, как дым от костра тает, как взрывается вражья граната — так и он, спокойно, естественно, уходил в никуда. Это не было страшно или больно. Это было…       Катька. Где она сейчас, эта Катька? Катька. Катюша. Это имя полыневым дымом наполнило его. Из летнего тепла кинуло в холод, бестелесная душа в котором, подобно льду, начинала застывать, принимая форму. Так и с ним стало.       Стоило вспомнить о ней — и било по больному, и появлялись мысли, и из-за мыслей нарастала боль, и небеса корчились, сплёвывая на землю вязкую желчь, и она падала на братские могилы, и по ним начинала течь поющая река, бежать с запада на восток, а останавливалась она у ворот Нового Храма, и воду из неё черпали шестикрылые многоликие Ангелы. Имя каждому Ангелу было односложное, однобуквенное, но такое, что ни споёшь, ни выговоришь. А если посмотреть под нужным ракурсом, эдак глаз прищурить, если приглядеться, взгляду откроется тайный вид на гору…       Снова он, текст, есть — и снова он не рад себе. Криво слепленный, перекошенный, грязно написанный. Такой весь нескладный, плохенький. Сам себя продолжает, складывает из букв, вслепую, наугад: хочет поведать, что ему снилось — стопка водки, боль в груди и баба с дредами, потом запой и бритва, какой-то мужик подмигнул на улице, Москва, работа, алкашка, понаехали, целует его в губы и шепчет на немецком, в магазине узнали, брат, мама болеет, спички, обзывают плохие люди, спать охота, суды, суды, разбирательства, кто где срал, магнитофон сломался, хер с ним, и со всеми хер, текила, Таня, Танечка, кольцо на пальце, тошнота, рвота, неотложка, капельницы, койка, менты, фанатки, отдых, стоит, свет сквозь шторы, электронщина, маме не нравится, зубы болят, концерты, старый, страшный, негодный, война, переносы концертов, сука, бляди, не дают выспаться, ковёр провонялся, надо новый купить, не брат ты мне, громко и люди вокруг, и голос, и гитары, и темно, сухо во рту, признали иноагентом, экран разбился, Путин, Дима, сигареты, и ещё по стопке, обозлился совсем, Навальный, ремиксы, ремейки, новые джинсы, одиноко, синагога, бред, Катька, дед, гуру, крылья и в небо, небо, небо, небо, небо и небо и небо никогда не закончится!..

***

      Целый и невредимый. Без единой царапинки…       В чувства его привёл ползущий по щеке паук.       Глеб прищурился, смахивая его рукой. Встал, отряхнулся от пыли. Вдруг вспомнил как настойчиво отбирал у невидимого кого-то сферу, потом падал с высоты, громко бранясь. Неприятно об этом думать, как в похмельное утро о ночной содомии — даже намного неприятнее от того, что было это каких-то двадцать минут назад. А то и десять. Пошарил по карманам — здесь. На месте.       Оглянулся по сторонам. Поле было будто ограждено двумя огромными стенами — красной мясной горой с запада и Храмом с востока. На юг и на север простиралась бесконечная вызженная равнина с выступающими из-под земли курганами. На их горбах сидели люди и почему-то копали землю — кто киркой, кто пластиковой лопаткой, кто руками. Некоторые даже залезали в выкопанные ямы, а выныривали из них с непрозрачными пакетами в руках.       Он подошёл к ближащему из холмов, чувствуя, как пыль въедается в ноздри, а горький. Еле различимый запах перегноя и чего-то химического разлетался над равниной. Люди копали без огонька, с автоматической сосредоточенностью. Кто-то громко сплёвывал наземь, кто-то деловито нюхал остатки из пустого пакетика, разрывая ногтями землю.       — Эй, брат, — обратился Глеб к парню с кривым щербатым ртом, одетому в «Адидас».       Парень поднял мутный, как у коровы, взгляд.       — Чё, тоже кладмен сюда отправил? — сказал он деланным басом. — Так вот, шоб ты знал, тут уже нихуя нет. Пнял?       — Я не за закладкой. Я…       — Украсть наши кристаллы решил, да? Да я тебя, мудак старый… я тебя одной левой, — он говорил очень неубедительно.       Из ямы показалась рука. За ней показалось длинное, бледное лицо.       — Или ты из легавых? Из легавых, из ментов, да? Из легавых ты, из ментов, спрашиваю, бля?       Глеб покачал головой.       — Посмотри на меня, парень. Ну какой я тебе мент? — Глеб усмехнулся.       — Я вот что хотел…       — Ищете кого-то? — сипло спросил вылезший из ямы. Он был явно старше первого закладчика — на серой с зеленцой физиономии виднелись неглубокие морщины.       — Девочку одну ищу. Она… она молоденькая такая, с этой, как её… Чёлкой.       — Да много таких, сука. У любой педовки сейчас чёлка, — поставив руки в боки, прорычал первый.       — Подробнее опишите, — второй говорил учтивым тоном дипломата. — Как сможем, так поможем, — многозначительно кивнул в сторону своего товарища.       Глебу представилась Катюша в малейших подробностях — грустная, больная       — Маленькая девочка, лет тринадцати. В рваном платье. И…       — Не Катей случайно зовут?       В глазах Глеба мелькнула надежда.       — Катя. Куда она пошла?       — В Храм, думаю. А… не хотите взять на дорожку? — незнакомец потряс в руке пакет с порошком. — Сколько угодно берите, для вас ничего не жалко, Глеб Рудольфович, — и, предвосхищая вопрос, объяснил: — я вашу могилу видел. Да и что греха таить, не только могилу…       — Мою?       — Вашу. Вы были похоронены совсем недавно, судя по останкам, где-то месяц назад. Зато с какими почестями! Прямо как хан.       — Вечная мне память, — он не выражал ни удивления, ни страха, ни скорби по прошлому и прошлым «себе». Лишь назревающее светлое чувство начинало — только начинало вспыхивать на белом листе души. Он смотрел на восток, на Храм, переливающийся в мёртвом свете солнца. Представился тесть Мента — синий от самогона хрыч со своими баснями про Путина; гламурная жена-ведьма, главная звезда kinky-шабашей. За ними последовали четверо отцов Кати: Матфей, Марк, Лука, Иоанн, в рясах, с богобоязненными лицами; и её отчим в майке алкоголичке, с лицом волосатым и злым. Представил и членов проекта «Фудзи» — собравшихся в душном кабинете учёных, непонятно что исследующих и непонятно кем спонсируемых.       — И хочу сказать спасибо вам, — в реальность Глеба вернул вкрадчивый голос закладчика, — за ваше творчество, Глеб Рудольфович. Я на ваших песнях вырос, я…       — Бедный, бедный вы человек! — сказал Глеб, — Как и всё поколение «пи».       — Правильно говорите.       В ответ ему прилетело пару крепких слов от «Адидаса» — то ли про «копать», то ли про «ебать». Они взялись за лопаты.       — Товар хоть возьмите, — заметив, что Глеб собирается уходить, попросил он. — Не с пустыми же руками в Храм идти!       — Я не употребляю.       — А это и не наркотик. Это соль.       Глеб оглядел порошок, находящийся в зиплоке.       — Соль земли, — пояснил парень, одетый в «Адидас». — Ты чего намечаешь тут? Ходишь тут, разнюхиваешь, бля. Ищешь, разнюхиваешь, бля, тут. Сговорился с кем-то, а? Легашам нас сдать хочешь? А? Сдать нас хочешь, спрашиваю? Или забрать наш клад хочешь?       Глеб вдохнул.       — Да нет… Просто…       — Г-глеб Рудольфович, не обращайте внимания, — деликатно вступился второй. — Соль это прах предков, здесь закопанных, она расширяет грани вашего сознания, помогая взглянуть на мир… под другим углом. Она помогает найти смысл существования в единении с корнями, принять свою этническую идентичность и… — запнулся. — В общем, вы больше нигде такого не найдёте. Это я вам гарантирую. Первые сто грамм бесплатно.       — Спасибо, милок. Но откажусь. Моя жизнь и так один сплошной трип.       И тут его передёргнуло. «Милок»… Что это за обращение такое? Никогда и никого Глеб так раньше не называл — может только в шутку или по пьяни. Даже само это слово в нём вызвало лёгкое отвращение, напоминая о чём-то старом, затхлом… советском. Его могла бы говорить немолодая буфетчица из школьной столовой, или продавец арбузов на рынке, или старый дед, сидящий на ступенях…       В глазах резко потемнело.       Гимель.       Гимель.       Гимель.       Третья буква — гимель.       На ступенях сидел старый дед и бормотал что-то себе под нос.       Гимель. Имя ему было — гимель.       Закладачик продолжал говорить. Его слова заглушал гул в голове.       Глеб, не проронив ни слова на прощание, побрёл к Храму.       Далет, гимель, далет, гимель, далет, гимель…       Жар. Буквы завертелись в голове.       Восток, юг, юг, восток, север, запад, алеф, бейт…