Глава 21

      Истина не всегда обитает на дне колодца. В насущных вопросах она скорее лежит на поверхности. Мы ищем ее на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах. Чрезмерная глубина лишь путает и затуманивает мысль. Слишком сосредоточенный, настойчивый и упорный взгляд может и Венеру согнать с небес

***

«Неважно, сколько раз ты говорила мне, что хочешь уйти. Неважно, сколько вдохов ты сделала, ты по-прежнему не могла дышать. Неважно, сколько ночей ты лежала без сна, Слушая звуки отравленного дождя. Где ты теперь? Где ты теперь? Где ты теперь? Сердцебиение, сердцебиение, мне нужно сердцебиение… Скажи, смогла бы ты убить, спасая чью-то жизнь? Скажи, смогла бы ты убить, доказывая правоту? Круши, круши, сжигай, пусть всё горит…»

***

— Возникает обычно внезапно, продолжается недолго и внезапно заканчивается, поэтому это расстройство называется транзиторным, скоропреходящим. Сопровождается речедвигательным возбуждением или внешне упорядоченным поведением, аффектом страха, тоски, злобы, острым образным бредом и внезапным наплывом галлюцинаций. Галлюцинации обычно устрашающего содержания (преимущественно зрительные). Возникающие при этом бредовые идеи (чаще преследования, реже величия) определяют поведение больного. Весьма часты агрессивные разрушительные действия, направленные как на людей (в том числе близких родственников), так и на неодушевлённые предметы. Длительность состояния помрачения сознания у эпилептиков довольно долгая — до нескольких суток. Характерно полное забывание периода помрачённого сознания. При данном расстройстве, в отличие от делирия и онейроида, отсутствуют даже воспоминания о субъективных переживаниях… Мои мысли далеки от голоса Гарольда, монотонно читающего мне лекцию. Мы находимся в пустынном зале в заброшенном крыле больницы «Severalls». Здесь холодно, однако Гарри настоял на проведении теоретического урока именно здесь. «Где нам никто не станет мешать», — пояснил он, ведя меня по пыльному коридору. Несмотря на то, что это крыло не функционирует, спустя полчаса здесь становится чуточку теплее, потому как осведомленный о нашем уроке мистер Эванс подключил отопление. К тому же из-за туч периодически выглядывает солнце. — В клинике выделяются следующие варианты типов сумеречного помрачения сознания, — продолжает Стайлс, сидя на краю стола и не отрывая взгляда от книги в руках. — Бредовой вариант: внешне поведение больного упорядочено, тем не менее характерна молчаливость, отсутствующий взгляд и особая сосредоточенность. Агрессивные разрушительные действия, которые может произвести больной в этом состоянии, могут производить впечатление заранее обдуманных и спланированных действий. После выхода из состояния помрачения сознания больной относится к совершённым поступкам как к чуждым его личности. Галлюцинаторный вариант: характерно преобладание галлюцинаторных переживаний. Выраженное состояние возбуждения с агрессивными и разрушительными действиями. На практике чаще всего встречается у больных эпилепсией. Психоз обычно начинается с иллюзий, а затем появляются галлюцинации (зрительные, слуховые, общего чувства). Больные могут видеть кровь, красный цвет, искры, часто галлюцинации принимают устрашающий характер. Больные испытывают ужас и наносят сокрушительные удары, как правило, их не могут удержать даже несколько здоровых и крепких людей. — В голове всплывают воспоминания о драке на улице. Гарри страшно избивал того парня. — Ориентированное (дисфорическое) сумеречное помрачение сознания: глубина помрачения сознания колеблется, часто сохраняется элементарная ориентировка в окружающем, больные могут узнавать знакомых людей. Присутствуют фрагменты самосознания. Галлюцинации и бред либо совсем отсутствуют, либо эпизодичны. Типичен аффект страха и злобы. Амбулаторный автоматизм — сумеречное помрачение сознания без галлюцинаций, бреда и изменения эмоций. Больные этим расстройством совершают автоматизированные действия и движения… — Какой из вариантов ваш, мистер Стайлс? — мой голос дрожит и звучит в помещении, как гром среди ясного неба. Гарри замирает. Я вижу, как напрягается линия его плеч. Он теребит кончиками пальцев страницу, словно очищая ногтем соринку, и все так же не смотрит на меня. Я убита. Серьезнее некуда. Ведь понятно, почему Гарольд выбрал именно это расстройство, как тему сегодняшней лекции. Мне тошно. Я понимаю… вернее, помню, что данная болезнь возникает на фоне эпилепсии. Теперь вопрос: что стряслось с Гарри, и почему он так отчаянно лжет о том Грегори? Очевиднее быть не может: Стайлс потерял близкого человека. Этого самого Грегори. Я уверена. Обычно так и бывает. Поскольку отклонение в психике мужчины заметное и сильное, он преподносит это, как одержимость работой. Однако у меня возникает еще одна страшная догадка: не может человек просто ненавидеть кого-то, на то должны быть веские причины. Что если мой отец совершил нехороший поступок в отношении Гарри? Что если он рассказал — заранее зная, что Гарольд сам не поднимет эту тему — только то, что выгодно ему? Боже, поверить не могу, я подозреваю собственного отца. Но ведь я никогда не жила в мире своих фантазий. Да, верила в справедливость, но здесь мой мир перевернули с ног на голову, показав, какой дерьмовой может стать жизнь, если верить только в лучшее. Порой стоит признать наличие лицемерия даже в родных людях. Мне грустно. Я очень расстроена. Мне нравится Гарри, как специалист, как напористый и сильный человек, но в его душе сплошной мрак. Как же это жутко… — Полагаю, несколько из этих вариантов имеют место быть, верно? — спрашиваю я, глядя в окно, только бы не встретиться взглядом со Стайлсом. — Не надо, Джо, — слышу на удивление спокойный голос и невольно поворачиваюсь в его сторону. Гарри кладет книгу на стол позади себя и встает. — Я ведь не просил жалеть меня. Не хочу, чтобы вы проверяли на мне наличие сострадательности в вашем характере. Я понял уже, вы довольно грубая девушка, злопамятная, но все же чище меня. Это важно. Ваша совесть живет с вами в приятном соседстве, не борется с вашими решениями. Совесть просто принимает то, что вы ей предлагаете. Моя дремлет. Мне не жаль ни единого участка вашего тела, несмотря на то, как вам было больно. Я готов сделать еще больнее. Уверен, вы согласитесь. Это любопытство, Джо, — он останавливается рядом с моим столом, справа от меня. — Это нормально, не переживайте. Единственное, чего мне точно в вас не понять, так это стремления защитить меня, как тогда у дома Пейна, и в то же время сбежать подальше. Это страх, Джо? Я смотрю прямо перед собой. Не ощущаю возбуждения — ни сексуального, ни эмоционального — просто смотрю, наслаждаюсь запахом его чистого тела, парфюмом. Мне нравится, что Гарри ухаживает за собой. Он истязает свое тело, но в то же время приводит его в порядок. Тщательно следит за собой. — Раз вы сами это понимаете, мистер Стайлс, то из нас двоих лучше заняться вами. Не нужно рассматривать меня под микроскопом. Я просто хочу быть готова защищаться. А в идеале — помочь вам. Перевожу взгляд на Гарольда, ноздри которого неожиданно вздрагивают. Темная пелена затягивает светлые глаза. Он зол. Почему? — Вы ожидали другого ответа? — догадываюсь я. — Я ничего от вас не жду, — чеканит Гарри, отводит взгляд и теперь стоит боком ко мне. Я все еще изучаю его лицо. — Джо, — сипло зовет он. — Я никого не убиваю, понимаешь? Это не я. — Грегори, — киваю я. Взгляд Гарольда отдает ледяным холодом, когда он резко поворачивается ко мне. Он осторожно наклоняется в мою сторону, чего не делал раньше. То есть, я хочу сказать, Стайлс обычно либо стоит на расстоянии метра, либо сразу швыряет меня в стену. Да, вот так иронично. Теперь он очень близко. Одна рука упирается в стол, вторая в спинку моего стула. Снова эти рыжеватые крапинки у зрачков. Как глубоки могут быть глаза человека, словно два омута. Ненавижу смотреть прямо в душу, это жутко. Но смотрю. — Что ты можешь понимать о таких, как я? Ты приехала из своей Америки и думаешь, что способна вытащить из безумия любого. Как же это глупо с твоей стороны. Предупреждаю, Джо, попытаешься наблюдать за мной… — сглатывает и я с ним в унисон. Не говорить же ему, что я уже начала. Мои первые записи о Гарри Стайлсе внесены в тетрадь, которая лежит дома, в моей спальне, в нижнем ящике. Думаю, ее нужно перепрятать. Вслух же произношу: — Урок окончен? — Нет, — отрезает Стайлс, отходя от меня. Отлично. Придется дальше смотреть на его бедра, обтянутые брюками. Не отрицаю, именно туда и смотрю. Давно доказано учеными, что, занимаясь сексом с партнером, с которым вы не находитесь в романтических отношениях, можно в него влюбиться. При условии, что интим с ним невообразимо потрясающий. Могу ли я подобное сказать о сексе с Гарольдом? Эм… не думаю. Однако мои глаза умеют видеть, а уши — слышать, так что я понимаю, насколько Гарри красив и как хорош тембр его голоса. Парадоксально и несправедливо — человек с такими внешними данными, заблудившийся в сумерках своего подсознания. Вообще, пребывая в Колчестере, я ловлю себя на мысли, что в этом городе мне хочется много и беспробудно пить алкоголь, шататься по клубам. Является ли это последствием сурового отцовского воспитания, не знаю, но полагаю, что таким образом я все-таки восполняю утраченное время юности. Исключение все же составляет злоупотребление горячительными напитками. Я ни тогда не тянулась к этому, ни сейчас. Но все, что содержится сейчас в моей голове, лучше бы залить чем-то и не думать об этом. Ссадины дают о себе знать. Я перебарщиваю с болеутоляющим. Сама это понимаю, потому что мозги будто в отключке. И спустя еще примерно двадцать минут лекции, я невольно опускаю голову на свои руки, укладываясь таким образом на столе. Тело расслабляется, веки тяжелеют. Мне хорошо. Я слишком устала. Теперь хочу просто немного отдохнуть… Странное ощущение тепла обволакивает мои плечи, но я не реагирую. Мне кажется, что я в ресторане, потому что откуда-то доносится приглушенная музыка. Она расползается по моим венам, подобно глинтвейну, будоражит и затягивает еще глубже в безграничную вселенную подсознания. Я плыву, парю. Мне так приятно. Очень приятно… Музыка делается настойчивее, и вот это уже нечто наподобие отбивания такта. Бьют барабаны? Или это кто-то забивает гвозди? Мрак накрывает. Что происходит?

***

      Я лежу в гробу. Осознаю это сразу. Мне страшно. Так страшно, что лицо горячее от слез. Я умер? Боже. Нет, конечно нет. Иначе как я могу все это видеть? Тьма. Вот что я вижу. Больше ничего. Это понятно, потому что в гробу не может быть светло. Господи. Помогите мне. Все тело скрючилось. Так бывает спустя месяц поле смерти. Суставы ломит. Помогите! Кажется, меня никто не слышит. Стоит такая звенящая тишина, что я давлюсь собственной слюной, заходясь в крике, широко открыв рот. Я ору, сосуды в глазах лопаются. Помогите, мать вашу! Я не хочу так умирать! Помогите, Господи, кто-нибудь! Ломлюсь руками в крышку, упираюсь коленями. Замираю. От предплечья отваливается кусок плоти. Падает прямо на мое лицо. Ору еще громче. Сердце должно разорваться, потому что нереально ощущать такой страх. Нереально! Все нереально! Господи… Помогите же… Вздрагиваю и затихаю, прислушиваюсь. Поверить не могу, я слышу голос. Он зовет меня. Нет, постойте, это ведь он пришел за мной, правда? Это он… Нет? Голос женский. Кто это? Тяну руки вверх. Теплое тело. Ощущаю под своими пальцами шелк волос, от которых пахнет фруктами. Поднимаю голову. Жадно вдыхаю этот аромат. Ловлю губами что-то мягкое и влажное. Губы. Это губы… Что-то мокрое падает на мои закрытые глаза…

***

      Не знаю что, но что-то вынуждает меня проснуться. Вероятно, монотонное постукивание. Не понимаю, откуда доносится этот звук. Медленно разлепляю веки и выпрямляюсь. Сердце обрывается. Мужской пиджак — видимо, Стайлс накрыл меня — падает с моих плеч. Первое, что я вижу, это лежащего на спине Гарри, руки которого страшно заломлены, а правая нога, чуть согнутая в колене отбивает такт. Вот именно это и разбудило меня. Я вскакиваю и стремительно направляюсь к Гарольду. Одного понять не могу, неужели никто ни разу не ловил Гарри «с поличным»? Он при мне уже несколько раз впадал в состояние безумия. Подозреваю, я многого не знаю о Луи Томлинсоне. Что если он в курсе проблем Стайлса? Гарри принимается шарить руками в воздухе, но пугает меня больше всего то, как расширены зрачки его глаз, и как он смотрит в потолок. Словно умер. Это невообразимо страшно. Я принимаюсь поглаживать его по лицу, включая свои мозги, и не паникую. Просто убеждаю себя, что это обычный пациент. Сейчас я должна выбрать: либо пугаюсь, кричу и убегаю, оставив больного человека на произвол судьбы; либо представляю, что я уже психиатр со стражем и просто пытаюсь вытащить Гарри из того места, где он сейчас находится. Побелевшие губы парня что-то шепчут, я понимаю, что остаюсь, но боюсь, не закончится ли это для меня удушающей хваткой мужской руки. Признаться, от страха я думаю совсем не об этом. От слов «помогите кто-нибудь» по моей спине бегут мурашки, и я принимаюсь плакать. Сама не знаю, какого черта я так напугана, но, сглатывая комок, позволяю себе реветь. Понимаю, что должна действовать осторожно, чтобы не причинить Гарольду еще больше боли, поэтому глажу его и зову по имени. Помимо этого, нахожу точку под сведенной судорогой нижней челюстью и, нажав на нее, помогаю Гарри раскрыть рот так, чтобы он не прокусил свой язык. У меня выходит… Неожиданный вдох, глаза мужчины закрываются. Почти падаю на него от того, как резко и сильно он хватается за мой халат на плечах, рывком подается ко мне, и я в невероятном шоке замираю, ощущая его губы на своих. Что? Серьезно? Так вообще бывает в жизни? Как это возможно? Первое, что ему хочется сделать, это присосаться к кому-то? Я в шоке моргаю, на его лицо падают несколько капель слез. Мне неловко, я хочу стереть следы своего страха. Но Гарри расслабленно и очень осторожно увлекает меня, ложась обратно на пол. По его дыханию и состоянию мышц, что перекатываются под тканью рубашки, понимаю — приступ прошел. Поцелуй. Какой он? Обычный. Честно. Никаких волшебных бабочек в животе, белых искр из глаз. Я просто спокойна, потому что помогла ему хотя бы сейчас. Стайлс поглаживает меня по спине, второй рукой зарывается в волосы на затылке, держит крепко, целует методично, тепло, по-мужски жарко, но перед моими глазами до сих пор стоит эта ужасающая картина: Гарри на полу, стучит ногой и пытается что-то проломить руками в воздухе. Я подозреваю, что галлюцинация была невероятно страшной, потому как лицо Гарольда поблескивает от слез, и это точно не мои, поскольку я заметила влагу до того, как начала реветь сама. Знаете, что самое паршивое? То, как сильно я проникаюсь этой историей, и начинаю бояться, а не погрязну ли сама? Специалист обязан сохранять дистанцию, но я на данном этапе своей жизни прохожу самую жесткую практику, в которой еще и сплю с больным человеком. Я понимаю, что теперь уж точно не могу бросить его. Вот не могу и все. Не потому, что он нравится мне в физическом смысле, а из-за его жуткого внутреннего мира. Дело приобретает новый оборот, исход которого неизвестен. Может, не напрасно Кайли так боялась за меня, когда я вновь улетала из США? Вероятно, что-то должно произойти. Знать бы заранее.