Глава 22

В моей душе живет нечто непонятное мне самому

***

Зачем я не умер? Более несчастный, чем кто-либо из людей, почему я не впал в забытье и не обрел покой? Смерть уносит стольких цветущих детей — единственную надежду любящих родителей; столько невест и юных возлюбленных сегодня находятся в расцвете сил и надежд, а назавтра становятся добычей червей и разлагаются в могиле. Из какого же материала я сделан, что смог выдержать столько ударов, от которых моя пытка непрерывно возобновлялась, точно на колесе…

***

— Паршиво выходит, правда, мисс Тейлор? — проговаривает Рольф, глядя в зарешеченное окно. — Это тюрьма. Тюрьма внутри меня самого. Вы ведь говорили с мистером Стайлсом? Я сижу на стуле, напротив койки мистера Гринфорда, который просто рассказывает что-то, рассуждает о чем-то. Вид терапии — выслушивать пациента, отвечать на его вопросы, только так, чтобы он не расстроился. — Да, Рольф, конечно я говорила с ним. Ты тоже хочешь? — мягко произношу я, наблюдая за бледным, чуть желтоватым лицом мистера Гринфорда. — Могу позвать его. — Нет! — почти кричит пациент, и я поднимаю руки, искренне и успокаивающе улыбаясь. Рольф смягчается. — Не нужно, мисс Тейлор. Я хочу побыть с вами. Через десять минут позовут на танцы. — Он начинает ковырять все ту же дырочку в стене. Я смотрю на тонкие пальцы. Не жалеть, Джо, ты не должна его жалеть. Ни его, ни кого бы то ни было другого. — Они постоянно заделывают ее, — говорит Рольф, и раскрошенная краска сыплется струйкой на койку. — Но я все равно ковыряю. Меня это успокаивает. Помогает мне. Как вы думаете, зачем они замазывают дырку, если знают, что я начну сначала? Ответ приходит спонтанно: — Полагаю, они боятся, что ты совершишь таким образом побег. Смотрел фильм… — «Побег из Шоушенка»? — возбужденно восклицает Рольф, забывая о своем занятии. Мне чуточку не по себе. Не хватало еще спровоцировать этого парня на реальную попытку побега. Стайлс нас всех поубивает. Меня в самых первых рядах. — Вы тоже его смотрели? — Киваю с улыбкой. — Какой момент самый любимый? — щурит блеклые глаза Рольф, во взгляде которого появляется немного блеска. Проверяет меня, не лгу ли я насчет фильма. — Сложно выделить что-то одно, но, мне кажется, я больше всего испытала облегчение, когда тот великан вылечил супругу начальника… — Эй, это же «Зеленая миля»! — словно ребенок ведется на мою ответную хитрость мистер Гринфорд. Держусь пару секунд и начинаю хохотать. С удовольствием отмечаю, что слышу смех Рольфа. — Как забавно! — громко веселится пациент, оценив мой юмор. — Я уж думал, что вы не знаете, о чем говорите! — Прости, Рольф, просто захотелось подшутить над тобой. Ты ведь не обижаешься? — Рольф кивает: — Да, я не обиделся. Это было очень мило, мисс Тейлор. — А знаешь что, — подаюсь я немного вперед, заговорщически, но стараясь не переигрывать, понижаю голос, — а давай-ка мы с тобой вместе сходим на танцы. Что скажешь? Ты готов принять мой неумелый вальс? Или сам подаришь мне танец? Замечаю, как вспыхивают скулы Рольфа, но он держится молодцом. — О, благодарю вас… — Зови меня Джослин, договорились? Я младше тебя, Рольф. Ты очень серьезный и взрослый мужчина. Мистер Гринфорд полностью расслаблен и крайне доволен. Он кивает, улыбаясь сухими губами, и спрашивает: — Дадите мне пару минут? Я бы хотел привести себя в порядок. — Разумеется, Рольф. И я, пожалуй, сменю обувь на более удобную. — О нет-нет, прошу, останьтесь в этих туфельках. Вы как принцесса… Джослин… Сглотнув очередной комок жалости, я, не снимая с лица премилой улыбки, соглашаюсь и покидаю палату. Жду в коридоре. Спустя некоторое время подходят двое санитаров, которые выводят причесанного Рольфа. Он галантно подает мне свой локоть, куда я кладу руку, незаметно кивая мужчинам в зеленой форме, мол, все в порядке, и на пару с мистером Гринфордом, иду к танцевальному залу. Там уже вовсю старается миссис Томлинсон, играя на пианино. Несколько пар, глупо хихикая, прыгают по центру зала, остальные сидят на скамейках. При виде нас Элиза одобрительно кивает головой. Рольф, извинившись, оставляет меня одну, идет к Элизе, шаркая тапочками, что-то говорит ей, и та, подмигнув ему, объявляет: — А теперь вальс для мисс Тейлор и мистера Гринфорда. Даже я невольно краснею от всеобщего внимания. Рольф оказывается достаточно сильным. Его ладонь обхватывает мою правую руку, вторая лежит на пояснице. Расстояние такое, каким должно быть во время вальса. Мне не по себе. Боюсь разочаровать пациента. Однако тот, заметив мое пылающее лицо, говорит так, словно это я тут больна: — Все в порядке, Джослин, я помогу вам. И мы начинаем делать первые шаги, при этом я в голове по привычке отсчитываю «раз-два-три», потому что на уроках танцев, куда меня всунула мама, я именно так и делала. Это помогает не сбиться с ритма. Удивительно, но спотыкаюсь я лишь один раз. Рольф невероятно умелый партнер. — Я занимался танцами с пяти лет, — поясняет он, когда я вслух восхищаюсь его движениями. — Это несложно. Музыка спасает, Джослин. Попробуйте на досуге проверить это. Уверяю, вам понравится. Мы продолжаем танцевать. Туфли способствуют появлению некоторой грации, это меня очень радует, и я улыбаюсь в осунувшееся лицо партнера. Сейчас он — партнер по танцам, но никак не психически больной человек. В очередной раз покружив по залу, мы останавливаемся, тяжело дыша и смеясь, но тут же невольно затихаем. Затихают все. На пороге зала стоят доктор Малик и Стайлс. Один смотрит насмешливо — психиатр из Лондона — второй… Как всегда не прочесть эмоций на строгом лице. — Что ж, Рольф, это было восхитительно, — киваю я пациенту, потому что тот сжимается и сутулит плечи. Я потираю его спину рукой, добавляя: — Идем, я провожу тебя в палату. И у меня для тебя кое-что есть. Хочешь покажу? — Это выдумка, лишь бы его отвлечь. Все равно не запомнит на фоне страха перед врачами. Глаза Рольфа не отрываются от созерцания своих ног, поэтому я сама веду его к двери, замечая попутно маячащего сбоку санитара. Хорошие ребята, не мешают проводить тренинги с пациентами. Я бы выписала им премии. — Добрый день, доктор Малик, — здороваюсь я, притормаживая рядом с мужчинами. — Рад приветствовать, мисс Тейлор, — улыбается в ответ брюнет. — Вы делаете успехи. Похвально. Не понимаю, Гарри, почему ты сказал мне, что твой интерн ведет себя непрофессионально? Разве это правда? Я выразительно смотрю Стайлсу в глаза. Хоть бы один мускул дрогнул на этом мужественном лице. Нет, ничего не происходит. — Это было в прошлый твой приезд, Зейн, — невозмутимо отвечает Гарольд, оглядывая меня, затем переводя взгляд на стоящего рядом со мной Рольфа. — Тебе понравилось, приятель, танцевать с мисс Тейлор? — задает вопрос Стайлс, и я в знак поддержки поглаживаю мистера Гринфорда по плечу. — Да… папочка… — Чудесно, когда-нибудь повторите. Я не против, — несмотря на такое заявление, голос Гарри звучит холодно. Меня страшно злит его черствость и то, как Рольф боится поднять глаза на него. — Это будет проходить раз в неделю, мистер Стайлс. Вы же сами сказали, что подобного рода практика помогает… — главное, не назвать Рольфа больным. — Помогает проживающим здесь людям. Сказать, что Гарольд раздражен — не сказать ничего. Однако Малик одобрительно кивает. — Она права, Гарри. Это хорошая идея. — Мы и так проводим танцы каждую неделю, — цедит Гарри, и я краем глаза замечаю, как Рольф еще больше сжимается, словно готов спрятаться в свою раковину, исчезнуть из виду. — Да, — киваю я, еще увереннее приближаясь к пациенту. — Но вы ни разу не пробовали сами контактировать во время такого развлечения с содержащимися здесь людьми… — То есть с псих… — Гарри! — повышает голос Зейн. Я ошарашенно смотрю в потемневшие глаза Гарольда, качая головой. Это ужасно, потому что Рольф начинает громко плакать, словно Стайлс ударил его. Я готова разодрать ублюдка, стоящего напротив меня, голыми руками. Что за сукин сын? — Поговорим позже, — дрогнув ноздрями, шипит мне в лицо Гарри, а я торопливо утаскиваю Рольфа подальше от этого недоумка. В палате я провожу еще около получаса, обедая вместе с Рольфом, потому что он очень просил не бросать его. Поскольку как раз приходит время ланча, я спрашиваю, не против ли он, если я тоже немного перекушу. Мистер Гринфорд доволен моим предложением. Мы в молчании сидим за маленьким столом у окна и поедаем принесенный нам суп. От горячего и гарнира я отказываюсь. Не до этого сейчас. Только прошу санитара позвать Элизу. — Пусть сварит кофе и зайдет сюда. Будьте добры, передайте ей, что я жду. Санитар, кивнув, уходит. В палате вновь повисает тишина. — Что ж, Рольф, я, кажется, отвоевала наше развлечение, — улыбаюсь пациенту, когда больше нет сил молчать. Он замирает с ложкой в руке и, глядя в свою тарелку, спрашивает таким тихим голосом, что это почти шепот: — Как вы его не боитесь, Джослин? Он говорит о вас такие вещи… я всегда после этого хочу помыться… Сердце ухает вниз. Я в полном ужасе смотрю на опущенную голову Рольфа. Будто заключенная внутри фильма жанра арт-хаус. Происходит что-то нереальное. Кто-то руководит мной, вертит, кто-то проникает в самую суть меня, запуская яд в мою душу, и я проникаюсь этим ядом, трезвея вот сейчас от слов Рольфа. Как пощечина. — Что он говорит? — тоже шепчу я. Рольф долго молчит. Доедает суп. Отодвигает тарелку. Прикрывает рот, скрывая отрыжку. Он такой настоящий и непосредственный, как ребенок. Дети ведут себя точно так. Они не из невоспитанности громко смеются за столом в кафе, а от того, что совсем не обременены рамками морали. Они просто честно делают то, что им хочется сделать. Разумеется, я не о тех ребятишках, что постарше. Там уже идет полное отражение поступков родителей. Вот с чего всегда начинается. Знаю, я уже говорила об этом. Но меня никогда не перестанет пугать перспектива, что мой будущий ребенок решит копировать меня саму, а я буду смотреть на него и ужасаться: разве это я? Ты, Джо, именно ты. Вот и Гарри впитал в себя что-то из своего прошлого. Рольф пострадал от переизбытка неправильной заботы. Как все это ломает изнутри. Как не сломаться самой? — Вы податливы в его руках, — вновь отрезвляет меня голос Рольфа. Не смущаю его и просто молча слушаю, глядя в стену. — Говорит, что отдаете себя каждый раз, когда он попросит. Говорит, что размазывал вашу кровь. Ставил вас на колени… Как меня… я всегда перед ним на коленях… это называется… — чувствую, что Рольф смотрит на меня, поднимаю глаза. — Как это называется, Джослин? «Садизм. Извращенный ум. Психическое отклонение». — Никак, Рольф, никак не называется. Просто мистер Стайлс… просто он… — «Что он? Ну же, говори!». — Просто потерянный человек. Иногда такое случается… Что ж, дружище, увидимся завтра, да? Мне пора заполнить кое-какие бумаги. Спасибо за танец и за ланч. Ты хороший друг, Рольф. Печать грусти на изможденном лице пациента все равно клешнями стискивает мое сердце, а душа мечется внутри. Это очень больно. Не каждый может работать в этой сфере. Похоже, я переоценила свои возможности.

***

      «Новые подробности совершённого прошлой ночью убийства молодой девушки по имени Скарлетт Джекман», — слышу я, входя в помещение, где сидит Элиза. — Ох, милая, прости, меня мистер Стайлс не пустил в палату Рольфа, — спохватывается миссис Томлинсон, подвигая мне большую кружку с ароматным кофе. То, что нужно — ведро кофеина. — Сказал, что тебе следует поговорить с пациентом. Черт его поймешь, то недоволен моими методами, то сам же их поощряет. Чувствую, что сегодня должна встретиться с Лиамом. Он меня успокаивает, но такая откровенная эксплуатация парня претит моим принципам о не использовании людей в своих целях, и я отказываюсь от этой задумки. Однако сама же над собой насмехаюсь: как же, не любит она использовать людей, да уж, точно. Лгунья и лицемерка. А кто крутит дружбу с Пейном, прячется у него от Стайлса, потом сама же едет с боссом на работу? Отлично просто. — Ничего страшного, Элиза, я уже закончила с Рольфом… Это о ком рассказывают? — отвлекаюсь я от наслаждения крепчайшим кофе, когда слышу все, что говорит ведущий местных новостей. — Ох, Джослин, кажется, речь об Александре Спенсере, — причитает миссис Томлинсон. — Нашли? — Нет. В том и проблема — не могут никак. — Хм… может, не там ищут? Элиза не обращает на мои слова никакого внимания. Я думаю над тем, как тогда в переулке едва не оказалась в его лапах. Теперь сомнений нет — это был он. Если бы не Лиам… и не Стайлс… — Элиза, что вы знаете о Грегори? — вдруг говорю я, сама от себя не ожидая. Женщина переводит на меня удивленный взгляд, молчит пару секунд и произносит: — Луи мне сказал, чтоб я не болтала. Но ты и так все знаешь, правда? — Киваю, отпивая кофе. — Значит и рассказывать нечего. Гарри скрывал своего брата, а тот сбежал и исчез. Конечно, связи помогли ему обойти наказание. Нельзя содержать настолько больного человека вне клиники. — Насколько больного? — Да Грегори, как тот Спенсер, каннибализмом страдал, — шепчет Элиза мне в лицо, и я, поперхнувшись, кашляю. — Ох, прости… Едва не задохнувшись, перевожу взгляд на миссис Томлинсон и спрашиваю: — Александр — каннибал? Мои глаза лезут на лоб, когда женщина кивает и отворачивается, тем самым показывая, что разговор окончен. У меня нет слов. Я не припоминаю, чтобы мне сообщали об этой стороне личности Спенсера. Теперь страх попасть в его руки приобретает иные краски. Это самая настоящая жуть. Представить страшно, что он может сделать. Дальше мы смотрим новости молча. Затем я иду искать Гарольда. Впереди очередной трудный разговор с ним. — Мисс Тейлор, — встречаю на своем пути Луи. — Гарри просил передать, что на сегодня вы свободны. Он тоже уехал по делам. Так что можете отправляться домой. Признаться, это меня радует.

***

      В гостиной темно и тихо. Я сижу на диване, укутавшись в плед, пью какао и, не отрываясь от телевизора, смотрю «Дракулу Брэма Стокера». Когда на мой сотовый приходит сообщение, я даже стону от недовольства. Ненавижу отвлекаться от этого фильма, хотя и смотрела его раз десять, не меньше. «Милая, прости меня, я очень тебя люблю», — пишет мне мама. Я вздыхаю, думая, что бы ей ответить, ведь ссориться повторно не имею ни малейшего желания, потому что потом не усну до утра, а мне вообще-то на работу. Однако имеется и вторая сторона медали: мне жаль мамы. Она действительно волнуется, а то, что им неизвестно обо мне ничего из произошедшего — только мой выбор. Так что крайне глупо злиться. «Я тоже люблю тебя, мамуль. Прости, что накричала в прошлый раз. Позвонишь мне в уикенд?» "— А княгиня? — Княгиня? — Всегда есть княгиня. Ее одежды развеваются. Ее… ее лицо… о… ее лицо… Оно светло. Княгиня, она как река. Она печальна. У нее разбито сердце. — Да, была княгиня. Элизабета. Это была самая лучезарная женщина на свете. Плохие люди погубили ее. Она не могла пережить утрату своего любимого и бросилась в реку. С тех пор та река называется Арджеш, то есть река княгини…" Я подпрыгиваю, напрочь забыв о переписке с матерью, когда она отвечает на мое сообщение. Я настолько погружена в диалог князя Влада и Мины, что отключаюсь от реального мира. Никто не знает, какой чувственной, чуткой и впечатлительной становлюсь я, в сотый раз пересматривая очередной шедевр драмы. Казалось бы, вампиры — вымысел, казалось бы, простой готический роман, но, увы, любые страдания героев причиняют мне почти физическую боль. Я всегда реву, просматривая последнюю сцену этого фильма, а вот на моменте, где Мина не приходит на свидание с Дракулой, внутри меня кипит ужас и жалость одновременно. Что такое душевная боль для зверя, подобного Владу Цепешу? Это целая катастрофа, это крушение мира. Ведь он доверился, а она не пришла. И правильно сделала, разумеется. Однако князя очень жаль. Вот она классика — сопереживание антагонисту. Не то же самое ли происходит со мной сейчас в отношении Гарри? Ведь он, как тот вампир, сосущий жизни из людей, испытывающий их на прочность. Но он не есть зло, в наивысшем его понимании, поскольку ни один человек не заслуживает быть несчастным и отвергнутым только потому, что его прошлое несет в себе сокрытые кошмары, которые лучше не выпускать на волю. «Конечно позвоню, доченька», — отвечает мама. — «Доброй тебе ночи». «До связи, мам». Я говорила, что я приземленный человек? Кажется, говорила. Подтверждаю. Но это относится лишь к тем моментам, которые касаются романтических ухаживаний. В остальном я очень даже девушка. Не могу отрицать тяги к симпатичным деталям в своем гардеробе. Как и не отрицаю острого желания прикупить новой одежды, потому как многое после более близкого знакомства с Гарольдом, подверглось физическому воздействию. Заметано. Утром перед работой отправлюсь за покупками. Да, собственно, я опоздаю. Пошел к черту Гарри со своей пунктуальностью. Нет, разумеется, не пошел, и я понимаю, что первым делом позвоню именно ему. Ненавижу эту покорность перед Стайлсом, но все равно покоряюсь. Демон с зелеными глазами и ангельской улыбкой. Фу, как пошленько и литературно. Немедленно выбросить это из своей головы. Очередной сигнал сообщения. Мама что-то забыла? Открываю «конвертик»: «Джо, хочу попросить у тебя прощения. Это возможно?». Да что за ерунда? Может хватит? Я зла на Гарри из-за его постоянным выходок, а после — «прошу прощения». «Возможно что? Извиниться или получить мой положительный ответ?», — выкручиваю я все в свою пользу. «Хм… ты как всегда». «Как и ты. Почему не позвонишь?» «Уверен, я сейчас лишь помешаю». О чем это он? Хмурюсь, нервно теребя пальцами нижнюю губу, тут же приструниваю себя, поскольку вспоминаю, что это привычка принадлежит не мне. Так делает Гарри. «Тогда я скажу сразу: подумаю над прощением только в том случае, если ты удивишь меня своим нарядом. Надоели твои темные тона. Удачи, мистер Стайлс. Кхм… папочка». Я просто не хочу его прощать.