Глава 25

Я терпеть не могу расспросов: в наведении справок есть какой-то привкус Судного дня…

***

Но, несмотря на мое постоянное притворство, я не был лицемером: обе стороны моей натуры составляли подлинную мою сущность — я был самим собой и когда, отбросив сдержанность, предавался распутству и когда при свете дня усердно трудился на ниве знания или старался облегчить чужие страдания и несчастья

***

      Может ли человек с психическими отклонениями приходить к удовлетворению своих сексуальных потребностей? Здесь великое множество ответов, так как следует разобраться в самом психическом расстройстве пациента. Если это человек, имеющий тягу к убийству или навязчивые мысли об этом, то у него гомицидомания*. Скорее всего, этот человек не имеет нормального представления о сексуальной стороне жизни. У него на этот счет свое видение, скажем, мастурбация над телом жертвы, или же удовлетворение прямо во время совершения убийства. Это если судить об Александре Спенсере. Если же рассмотреть отклонения Грегори Стайлса, то там очевидная тяга к причинению боли окружающим. Однако на убийство он пойти не может. Да, Грегори существует в жизни Гарольда. Я знаю это. Узнаю случайно… На следующее утро… Ужас охватывает все мое тело, когда я понимаю, что отнюдь не шутки все те разговоры о брате Гарри. Не вымысел. Кошмарная реальность…

***

      Теплые солнечные лучи ласкают мою кожу, и я, сонно зевнув, с трудом продираю глаза, тут же тихо чихаю в одеяло, и застываю. Помню все, тело тоже помнит, отдаваясь в каждом уголке болью и ненужной сейчас истомой. Ягодицы щиплет больше всего. Постель пустует, за исключением меня, разумеется. Гарольда нет. Я даже рада этому. Приподнимаюсь на локтях, чувствуя жжение в глазах, поскольку так и уснула с тушью на ресницах, и озираюсь по сторонам. Опять чихаю и медленно принимаю сидячее положение. На прикроватной тумбочке замечаю белый листочек, хватаю его и, развернув, читаю: «Я на пробежке, затем в супермаркет. Без меня не уходи. Даю сегодня выходной. Проведем его вместе». Недовольно поджимаю губы, совсем не радуясь такой перспективе, но не бегать же теперь от него, как дурочка. Часы показывают половину девятого, что означает — Гарри уже в супермаркете, потому как на пробежку он ходит обычно до восьми часов утра. Хотя не исключаю вариант, что он уже внизу и готовит завтрак. В этом плане Гарольд очень обходителен.       Я иду в душ, быстро смываю с себя следы косметики и запах тела Гарри, смешанный с собственным. Затем иду обратно в спальню. Принимаюсь рыться в комоде, потом в шкафу. Мое белье в полном порядке, я надеваю его, заметив на полу, но вот насчет платья не уверена, кажется, оно все еще в гостиной. Беру из комода рубашку Гарри, самую простую, морщусь от пошлости ситуации и, вынув длинную футболку, надеваю ее, чтобы хоть как-то отойти от классики жанра — «надень-рубашку-проснувшись-у-парня-дома». Футболка отлично скрывает бедра, на что я довольно цокаю. Но, выходя из спальни, вдруг решаю, что надо бы проверить тумбочки. От моих волос пахнет шампунем Стайлса. Невольно улыбаюсь, но утреннее слишком хорошее настроение улетучивается, когда я в нижнем ящике тумбочки обнаруживаю вначале вчерашние атрибуты наших развлечение, а чуть дальше — упаковку противозачаточных препаратов. Отлично. Вот теперь я чувствую себя шлюхой. Таблетки наверняка принимала Нэтали. И, вероятно, не только она. Хотя, я понимаю — это все индивидуально. В среднем ящике — презервативы. Верхний пуст. Забрасываю таблетки обратно и покидаю спальню. Знаю, что Стайлс поймет все по моему лицу, но, от низа до верха исследовав дом, я обнаруживаю себя в полнейшем одиночестве. Подвал, само собой, не проверяю. Не хочу видеть, знать, принимать плохие вещи, совершенные Стайлсом. Может, они и не совершались им. Когда я понимаю, что стою на пороге незапертого кабинета Гарри, мое тело сковывает страх быть пойманной, но именно это чувство и подстегивает действовать быстро. Я беззвучно прохожу по ковру к столу, осторожно тяну ручку ящика на себя. Холодею, уткнувшись взглядом в револьвер, именно револьвер — с барабаном, даже проверять страшно, все ли патроны на месте. Не проверяю, задвигая ящик обратно. Нервы натянуты как струна. Пальцы подрагивают, когда я нахожу папку с надписью в уголке «Грегори Стайлс». Вынимаю ее, бросаю взгляд на дверь, прислушиваюсь — тишина. Страшная тишина. Лишь за окном слышны звуки города, но очень приглушено, и гул двигателей быстро отдаляется, растворяясь в пространстве. Первые несколько секунд я ничего не понимаю. Я уверена, что на фотоснимке знакомый мне человек. Мозг заторможено проводит идентификацию личности, и я, наконец, понимаю, что смотрю на фото Рольфа Гринфорда. По спине пробегает холодок. Начинаю ускоренно искать знакомые слова, поверхностно пробегаясь по латыни. Диагноз парня мне знаком. Но какого черта? Читаю о том, что Рольф, который здесь назван Грегори, жил в приемной семье тех самых Гринфордов. Сомнений нет — Рольф и есть Грегори. Он брат Гарольда. Но внешне парень не просто некрасив, он уродлив. К тому же понимаю по длине рук Рольфа, что он, в какой-то степени, инвалид. Так и есть, все написано в его истории болезни. Я трижды вслух произношу адрес семьи Гринфорд, намереваясь поехать к ним с вопросами. Оказывается, они живут в Лондоне, но я в курсе, что со столицей у Колчестера прекрасное железнодорожное сообщение, так что доберусь быстро. Читаю дальше, еще больше ужасаясь открывшейся тайне. Все встает на свои места: Рольф боится Гарольда, как старшего брата; Гарри не запирает Рольфа на ночь — это вообще очевидно, учитывая, что весь, абсолютно весь персонал ночью спит. Никто не дежурит. Именно Рольф выпустил Александра Спенсера. Вот только вопрос: сам он это сделал или же по указке брата-психиатра? Луи не знает обо всей этой истории, но теперь ему известно о Грегори. Да, Гарри добыл бумаги, подтверждающие смерть брата, однако что-то мне подсказывает, что Томлинсон не напрасно отмалчивается и ведет себя крайне настороженно. Наблюдает за мной, за Стайлсом… Получив необходимую информацию, прячу папку обратно, складывая все так, как было. Внизу хлопает входная дверь. Бегом покидаю кабинет и, прижимаясь плечом к стене, возвращаюсь в спальню. Положив сотовый на кровать, сажусь на пол, скрестив ноги по-турецки, и смотрю на дверь. Она открывается спустя считанные секунды. Сердце лупит со всей дури в самой глотке. Гарри в спортивных штанах, кроссовках, в промокшей на груди серой футболке. В руках держит свою толстовку. Внимательно изучает меня взглядом. Не знаю, как долго это длится, но я уже покрываюсь краской. Заметив мое смущение, Гарри отчего-то опускает глаза, потирает пальцами лоб и, направляясь в ванную, бросает: — Привет. — Привет, — говорю я ему в спину. Он скрывается за дверью. Сижу в прежней позе, пока Гарри принимает душ, затем слышу, как наступает тишина. После раздается его голос: — Ты в порядке, Джо? Хорошо себя чувствуешь? Улыбаюсь и решаю ответить без намека на недовольство. — Ну, если не учитывать отпечатков твоих пальцев на моих ягодицах, то вполне терпимо. Стайлс открывает дверь, и я тут же опускаю глаза, подавляя смешок. — Полегче, парень, — говорю с улыбкой. Слышу тихий смех, когда Гарри обнаженным проходит мимо меня. — Тебе идет эта футболка, — бросает он. — Извини, что рылась в твоих вещах, — искренне произношу я, но мы оба замираем. Спиной чувствую взгляд Гарри. Он ведь не может знать? И тут меня накрывает волной ужаса. Я даже глаза прикрываю от собственной тупости. Придется признаться во всем. Камеры. Гарри, если пока что ничего не знает, уже наверняка понимает, почему я подавленно молчу. — Прости, — говорю, глядя в стену прямо перед собой. Жду, когда он оденется. Гарольд приближается, садится на пол, по левую сторону от меня. Кошусь на его руки, которые он кладет на колени. — Ты все знаешь, — констатирует мужчина. Киваю. — Хорошо, что сама призналась. А если бы не вспомнила о камерах, рассказала бы? Поворачиваюсь к нему. Смотрит испытующе. Мои губы дрожат от страха — зрачки зеленых глаз расширены. — Не уверена, — честно отвечаю я. Стайлс кивает, после чего хмуро ошарашивает меня: — Нет никаких камер, малышка. Я солгал. Мы квиты. — Встает и подает мне руку. Я жду подвоха, потому что Гарри еще ни разу не спустил моих выходок. — Идем-идем, я покормлю тебя. Сегодня ты моя. — Сглатываю, вспыхнув от таких слов Гарольда, кладу ладонь в его руку. Мы завтракаем вместе, и я не знаю, чем именно. Мои мысли далеко отсюда. — Никогда больше не входи в мой кабинет, — неожиданно мрачно выдает Гарри, когда я уже пью кофе. Застываю и перевожу на него взгляд. Мужчина сидит напротив меня и пустым взором исследует содержимое своей тарелки, в правой руке с силой стискивая вилку. Кажется, вот-вот он вонзит ее в мое тело. Жутко. — Ты поняла меня? Ты не должна была этого знать. Я не хочу, чтобы Грегу досталось. И то нападение на тебя… Молчи о нем. Не говори никому, Джо. Вообще не лезь во все это. Согласно киваю, когда Гарри поднимает на меня тяжелый взгляд, и замечаю, как он облегченно выдыхает. Боже, он правда верит мне на слово? Я ведь все равно поеду в Лондон. — Не переживай, — продолжает Гарольд, — о нас уже все знают. Пусть думают, что мы — пара. Хотя я считаю, что ты не должна таскаться к Лиаму, это меня… немного… раздражает. — Немного, как же, — ворчу себе под нос, а лицо Гарри так неожиданно озаряется улыбкой и светом, что я нечаянно обжигаю губы горячим напитком. Он искренне хохочет, так чисто и громко, а его глаза сейчас такие лучезарные, что я просто смотрю на него с идиотской улыбкой в ответ. И вот этот человек болен? — Ты мне очень нравишься, Джо. Ночь была чудесной, — словно назло произносит Стайлс, продолжая сиять глазами и белозубой улыбкой. — Твои чувства такие искренние, что я ни на долю секунды не засомневался. Я впадаю в необъяснимое состояние, ощущая, как ты льнешь ко мне. Это странно? Как думаешь? Стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, что, само собой, не удается, но отвечаю: — Это нормально, я так считаю. Любому мужчине приятно получать отдачу. — Предпочитаю не заострять внимание на словах Гарри о «моих чувствах». — Думаю, в моем случае, это просто нежелание делить с кем-либо то, что давно присмотрел для себя. От насмешливого тона Гарри мне немного не по себе, и я внимательно всматриваюсь в поблескивающие яркие глаза. Он отпивает чаю, глядя на меня поверх чашки, не мигает, после чего отводит взор. Я как будто сбрасываю пелену, понимая, что он сам знает, зачем я здесь, разбирается не только в своем внутреннем мире, но и в моем. Это отвратительно. — Почему ты такой? — говорю я тихо, выводя пальцами узоры на столешнице. — Хвалишь, затем унижаешь. Ласкаешь, а потом готов забить до смерти. Ответ приходит тут же: — Потому что я не считаю тебя своей, потому что мне нравится сама мысль о том, что тебе больно со мной: и в первый раз, и впредь будет так же. Больно, но хорошо, — хлещет он меня словами. — Не жди чего-то предсказуемого. Я не нарочно, все это само выбирается наружу. Я смотрю на тебя и испытываю тягу обнять, пожалеть, но это быстро проходит, Джо, когда я вижу твои глаза. Ты изучаешь, и меня это нервирует, — заводится Стайлс. Я встаю, обхожу стол под его взглядом. Он сглатывает, когда я обхватываю руками широкие плечи, проводя ладонями по ранам на спине, которые едва затягиваются от жестокости самоистязаний Гарри. — Не злись, прошу тебя. Он расслабляется, кладет голову мне на плечо, утыкаясь в него лбом. Теплое дыхание обдает кожу. Я прижимаюсь к мужскому телу. Гарри приподнимает голову, обхватывает рукой мою талию, притягивает к себе еще ближе. Его глаза светлеют, но брови все еще сведены на переносице. Поцелуй все равно глубокий. Гарри не слишком стремится проявлять нежность, но меня это ничуть не задевает. Открываю глаза, когда губы Гарри перемещаются на мой подбородок, затем на шею. Он посасывает кожу, и я знаю, что останутся следы. Он везде готов оставлять отметины. Пальцы мнут футболку, что на мне, поднимаются к ребрам. С благоговением и удовольствием погружаю пальцы в шелковистые кудри Гарольда. Это прекрасное ощущение. Я тихо вздыхаю от восторга. Теплая грудь прижимается к моей, когда Гарри медленно приподнимается…

***

      Солнце в зените. Мы лежим на ковре в гостиной, поедая виноград и глупо посреди дня напиваясь вином. Хохочем, рассказывая разные истории из жизни, только больше повествую я, поскольку мы оба понимаем, что жизнь Гарри не из самых радужных. Но мне безумно интересно узнать о его отношениях с братом, и почему они оба такие… В общем, почему у них нарушена психика? Гарри, плавно переходя на тему своей семьи, но соблюдая при этом некоторую осторожность, вдруг перекатывается набок, подпирает голову локтем, и я отражаю его, зеркально перенимая эту же позу. Мои глаза то и дело скользят по его тату, именно с них Гарольд и начинает, показывая на некоторые из рисунков и поясняя, когда набил их. Все, что я понимаю, так это то, как много Гарри калечил себя, чтобы усмирять жажду крови, и затем прятал это под чернилами. Он не хочет убивать, и не знает, убивал ли, но в обычной жизни, не пребывая в бредовом состоянии, Гарри понимает, ему противно быть таким. Однако он именно такой. — Грегори родился с массой отклонений, — тихо рассказывает Гарри, — и физическими, и психическими. От него отказались родители. В приемной семье он оказался в возрасте пяти лет, но историю его прошлого купил наш отец. Они не хотели даже упоминать о своем сыне. Я же рос нормальным, жизнерадостным мальчишкой. Вот только никто не знал, что в пубертатный период в мою голову начали просачиваться не слишком нормальные для ребенка мысли. — Гарри молчит несколько секунд. — Я стал отключаться, терять связь с реальностью, и не раз я обнаруживал себя в неожиданных местах. Это как, помнишь, тот фильм с Джеком Николсоном? Он был там оборотнем. Вот и я так же, как его герой, приходил в себя где-нибудь у реки или на чужом участке. Но действительно опасных проявлений расстройства не было почти до двадцати лет. Именно поэтому я решил посвятить жизнь медицине. Знал, это поможет скрыть все, не даст оказаться в психушке, потому что я буду среди больных людей постоянно. Если бы кто-то понимал, насколько сильно я ненавижу эти вопли, как не выношу дикого безудержного смеха больных. Внутри меня хохочет такой же урод, и он отзывается на их крики. — Гарри сглатывает, облизывая пересохшие губы. Его глаза закрыты, ему так легче. — Я долгие годы глушил свое Альтер эго «травкой», после препаратами; старался принимать все, что помогает при эпилепсии. Ведь Луи сразу догадался бы. Он хороший специалист. Мы с ним вместе со студенческой скамьи. Другое дело Зейн. Он многое обо мне знает, так как является моим лечащим врачом. Наши жизни связаны. Я уверен в Малике, он никогда не выдаст меня. Но есть твой отец… Я, успев задуматься, вздрагиваю под пристальным взглядом Гарольда. — Что он сделал? — спрашиваю я. Гарри молчит. — Почему бы ему не рассказать об этом? — Гарри… — В общем, в первый раз, когда у меня случился припадок, я был на озере с друзьями. Мне было пятнадцать, — продолжает повествование Гарольд, игнорируя мой вопрос. — Я значительно позже понял, что эпилепсия у меня наличествует уже несколько лет, вследствие ее и появился диагноз «сумеречное помрачение сознания». Припадки случались редко, но я не принимал тогда ничего, поэтому расстройство прогрессировало… Как думаешь, почему я так налетел на тебя? — опять его глаза потемневшие смотрят прямо в мои, впиваясь, как клешнями, в самую душу. — Я не знаю, — тихо сиплю в ответ. — Боялся, что ты подружишься с Томлинсоном и во всем разберешься, — посмеиваясь заявляет Гарри. — Я намеренно заваливал тебя заданиями, а ты все тщательно анализировала. Это злило, потому что ты пыталась копать глубже. Мне и сейчас хотелось бы найти изъян, но ты чертовски хороша в теории, — ясное поблескивание в его глубоком взгляде, улыбка на губах. — А вот над практикой надо поработать, — звучит немного неприлично из-за выражения лица Гарольда, и я понимаю, о чем он. Смутившись, улыбаюсь, но тут же отсекаю: — Ты сменил тему. — В этом я — мастер, — смеется Гарри, и вдруг серьезно добавляет, обрывая собственное веселье: — Один вопрос. Я позволяю тебе спросить меня. Ох… — Так, ладно, — я сажусь, разволновавшись, ведь сказано много, но тайна сохраняется. Понимаю, что насчет отца я не имею права спрашивать, это он должен мне рассказать сам. — Почему Грегори оказался в больнице? — Очевидно почему, — тяжело вздыхает Стайлс и, потянув меня к себе, добавляет: — Он напал на тетушку, которая провоцировала его. Это есть в истории болезни Рольфа, остальное — чистейшая ложь, которую мы выдумали с Маликом. В той семье, где он жил, были жесткие нравы. Я наведывался к брату, но долгое время мне лгали. И, честно, я несказанно обрадовался, узнав, что Грегори прокусил этой мрази гортань. Потрудившись над тем, чтобы создать для него историю, я уже знал — никто из них слова не вымолвит, потому что их чертова тетушка была извращенкой. Я одно не мог понять, как приемная мать Грегори, такая светлая женщина, не замечала жестокого обращения с ее сыном? Для меня это загадка. — Гарри, если у твоего брата онейроидный синдром, то почему я ни разу не замечала? — У него самая настоящая шизофрения с маниакальными наклонностями и приступами паранойи. Я же говорю, история его жизни — фейк. Никогда бы такой человек, как Грегори, не смог учиться в университете. Да и школы нет за его плечами. В голосе Гарри я отчетливо слышу нотки горечи. Он сожалеет о своем прошлом. Одного не пойму — где их родители? Мертвы? Погибли? Их убили? — Ты всегда выпускаешь Рольфа… то есть… — Я позволил только один вопрос. Но отвечу: именно Грегори напал на тебя в моем доме. Не я. Ты ведь наверняка думала, что это я. Спорить не берусь, потому как все именно так и было. Сейчас меня мучает вопрос с моим отцом и его причастностью к этому делу. Вот это уж точно задачка. — Папа предупреждал, чтобы я держалась от тебя подальше, — признаюсь тихо, — потому что ему во время рассмотрения дела Спенсера поступали угрозы от Малика. Папа сказал, ты зол на него. Гарри мрачнеет. — Думаю, твой отец — отъявленный лгун. Ему бы у дочери поучиться говорить правду.