1

Все изменилось с той ночи в черном розарии. Все изменилось два раза. Впервые — когда она появилась. Второй раз — когда она бесследно исчезла, как призрачная кошка. «Черновики» толпились вокруг Хенджина каждый раз после очередного концерта в ночном клубе мрачного городка. Он не успел привязаться к Чо Миен и не знал точно, почему так сильно грустил. Только догадывался. Некоторые люди были уже рождены с дырой внутри. По истечению долгих лет стало ясно — ничто не способно ее заполнить: ни деньги, ни слава, ни дружба, ни сама любовь. Его любили. И он любил. Но все еще чувствовал себя одиноким. Когда в мире, полном «черновиков», находилось два живых существа, все ощущалось совсем иначе: радостно и волнительно. Теперь же, оставшись единственным живым, Хенджин ощущал одни лишь только мучения. Он бы тоже хотел быть «черновиком». Однажды Хенджин получил посылку от неизвестного отправителя. Он, как рок-звезда, должен был отнестись к картонной коробке с подозрением, но в итоге все равно поступил достаточно опрометчиво. Картонная коробка, завернутая в несколько слоев хрустящей подарочной бумаги черного цвета, была перевязана пышным белым бантом. Она покоилась в одиночестве на кухонном столе, пока Хенджин изучал ее издалека какое-то время. Затем он медленно подошел, аккуратно развязал бант и, задержав дыхание, снял крышку коробки. Внутри, на свое удивление, он обнаружил бархатные перчатки темно-красного цвета и короткую записку: «Лисенку». Это точно отправила Чо Миен. Хрупкое сердце в груди Хенджина заколотилось так, что он ощутил его в горле. Хван натянул перчатки на свои руки и любовался какое-то время своими тонкими пальцами молча. Ему нравилось, ему было грустно, и он сдерживал слезы. Позже Ли Феликс позвал Хван Хенджина на очередную вечеринку, которую проводил в своем мрачном доме. Бесконечное веселье или же… бесконечный фон, отвлекающий от чего-то более важного — Хенджин не мог знать этого. Но весело ему определенно не было. Он не мог понять, было ли ему вообще хоть как-то. Он видел страстные поцелуи «черновиков» в мрачном углу, видел слезы какой-то девушки у ванной комнаты, видел смеющиеся лица в, слишком часто меняющемся, освещении дома. Но Хван не разделял ни одного из этих чувств. Ему казалось, что и он стал ненастоящим. Или всегда… таким был? Хенджин почти погрузился навечно в беспощадную глубину сомнений насчет собственной сущности, когда вдруг услышал знакомую песню.

Плывя по волнам свободно, помни одно,

Ты рискуешь навлечь на себя шторм.

Хван пообещал Чо Миен, что будет думать только о ней, слыша эту песню. Он так думал о ней… Так думал… Что ее призрачный образ родился прямо в толпе танцующих «черновиков». Ее темные глаза смотрели прямо на него. Бабочки обожгли своими крыльями легкие, и слеза покатилась из левого глаза. Тогда-то Хенджин отбросил сомнения. Он знал, что остался настоящим. Об этом кричала дыра в груди, преследование маньяка-одиночества, тоска, как натянутая струна, что вот-вот лопнет. Острая боль на бесконечном фоне радости убедила Хенджина в том, что он жив. И он сделал глоток вина, чтобы ощутить еще больше жизни внутри себя. — Но все же… теперь я один, — случайно произнес вслух Хенджин. Его голос звучал тихо — так ему казалось. Но почему-то сказанное оказалось громче музыки дома Феликса. Она вдруг замолкла. В одну тревожную секунду Хван решился отвести взгляд от своего бокала и взглянуть на толпу перед собой. И каков же был его ужас, когда вместо глаз Хенджин увидел абсолютно у каждого человекоподобного существа черные дыры. По белым щекам «черновиков» стекали полосы чернил, словно тонкие скользкие змейки. И все эти пустые взгляды были обращены только к Хенджину. Хван напрягся, сжав бокал сильнее в своей руке. — Ты не один, Хван Хенджин… — прошептал кто-то в этой жуткой толпе. Хенджин вздрогнул, ощутив, как на его плечо упала чья-то тяжелая рука. Он повернул голову к бармену, из глаз которого тоже текли густые чернила. — Да. Мы все любим тебя, Хван Хенджин, — произнес бармен, на его губах сияла внушающая улыбка, но она не проливала свет на черные дыры, в которых не было настоящих глаз. — Мы любим тебя, нашу рок-звезду. Мы любим тебя…. — повторили в толпе. Бездушные голоса, звучащие, как предсмертная песнь, приносящие в воздух могильный холод, сводили Хван Хенджина с ума. Они повторяли снова и снова: «Мы любим тебя». Но они не умели любить. Они не умели радоваться, плакать, смеяться. Все это было лишь «черновиком», подобием жизни, извращенной фантазией чьего-то больного разума. И Хенджин успел возненавидеть этого некто за недошедевр в виде города Яэтао. Страх Хенджина перед «черновиками» быстро исчез. Все равно они почти ничего не понимали. Появилось только больше вопросов: «Но причем здесь я? Зачем я существую в этом городе? Кто… тогда я?». — Один и вместе с тем — первый, — ответ был произнесен сладким знакомым голосом.