Глава 3. "Слушаюсь, Ваше Высочество."

      Я терпеливо ждал в темноте на севере казарм, там, где дорожка разделялась на западную — к конюшне и служебным воротам на территорию замка, и на восточную — к складским и подсобным постройкам, где в любое время суток сновало огромное количество слуг. Я вытаптывал гравий, прохаживаясь туда-сюда, разминая затекшие после долгого служебного дня ноги и временами рассматривая тусклую игру теней от редких в этом месте факелов. В это время года темнеть начинало раньше, что было мне только на руку: я не хотел лишний раз попадаться на глаза и замирал в тенях постоянно, когда по крепостной стене проходил патруль, чтобы потом снова украдкой заглянуть за угол, высматривая человека, которого я ждал.       Прошло около месяца с разрешения Галдрика, прежде чем все, наконец, сложилось так, как я и хотел. Предупредив утром капрала, что задержусь с дневной смены, я вот уже битый час выжидал сослуживца в этом чертовом месте и постепенно начинал сомневаться, что вообще дождусь хоть кого-нибудь.       Он должен был вернуться из города после освобождения на несколько дней — это был практически единственный вариант застать его одного, без товарищей по отряду и без вооружения. Узнать, в какой день он вернется, было нетрудно — гвардейцы любят болтать. Сложнее было угадать время, и поэтому я сразу после службы поспешил на позицию: с этого угла казарм открывался отличный вид на обе служебные дороги, и хотя идти по длинному пути, через конюшни, он не должен был, рисковать я не хотел.       Наконец, послышался хруст гравия под солдатскими сапогами, и я выцепил его фигуру в свете нарастающей луны и мерцающих факелов у входа в здание. Очередной графский сынок, он возвращался довольный на ночевку после трех дней отсутствия в замке. Схваченный за ткань свободной льняной рубахи на плечах и прижатый к стене на севере, подальше от любопытных глаз, он не сразу понял, "за что", пока его грязно-коричневые зрачки не распознали в темноте мои черты. У меня не было намерений бить — так бы это никогда не кончилось. Но я хотел запугать его так, что бы ни он, ни какая другая шавка больше не смели соваться ко мне. Все, что мне было нужно, — это заставить его поверить, что я готов рисковать, что я готов пойти дальше, чем он, пойти до конца, и не было способа показать это лучше, чем приставленное к горлу лезвие служебного меча.       — Что ты... — оборвалось его возмущение слегка хриплым голосом, когда он все понял и, стараясь бодриться, дернул черными усами, усмехаясь мне в лицо и презрительно пиля меня взглядом, но ровно до той поры, пока по краю оружия не потекла тонкая струйка крови от начального, еще только поверхностного разреза на коже. Это изменило расклад карт, и в его глаза закрался страх. Он схватился руками рядом с моими ладонями на эфесе и ножнах, из которых высовывалась лишь часть клинка, всеми силами стараясь убрать лезвие от себя, но ему было сложно сопротивляться в этом стесненном положении, поэтому я полностью контролировал ситуацию. Попытка пнуть меня коленом в надежде хоть как-то высвободиться завершилась провалом, когда его нога попала в толстую материю гамбезона моей рабочей формы. Я был в доспехах и при оружии. У него не было шансов.       Я надавил сильнее, и парень затылком вжался в стену, примяв свою угольно-черную волнистую шевелюру, отчаянно пытаясь хоть на миллиметр отодвинуть шею.       — Передай остальным... — наконец-то, тяжело дыша, я с ненавистью выплюнул слова в его расширенные зрачки, в обрамлении слегка дернувшихся от неожиданности век. — Сунетесь ко мне еще раз — перережу горло, — мой максимально дикий взгляд с прищуром и пылающая ярость в глазах накаляли воздух вокруг. Я давал ему понять, что я, пришедший сюда с самого низа жизни, не побоюсь сесть в подземелья, отомстив. Я показывал, что мне нечего терять, что ни в детстве, ни в молодости я не привык к роскошествам, как подавляющее большинство гвардейцев. Я всегда выживал, и меня не пугало будущее за решеткой.       Еще минуту-две я прижимал к нему свой меч, стараясь надавить сильнее, и когда уровень увиденного мной ужаса в глубине зрачков соперника достиг удовлетворяющей меня точки, я резко вложил клинок обратно в ножны, оглашая тишину ночи звоном стали и щелчком. Парень вздрогнул и, освобожденный от моей хватки, скатился по стене на пол.       На мгновение я подумал, что не дожал, но быстро откинул эту мысль. Важно было то, что помимо моих собственных действий, было еще данное мне обещание прикрытия. До этих ребят дойдет, что мне за эту выходку ничего не будет, а я, абсолютно доверяя Галдрику, в этом уже не сомневался. И осознание, что покрывающий их действия Кайрон не всесилен, раз не сможет добраться до меня, поубавит их пыл, когда в их головы закрадется сомнение: кто там знает, вдруг я и вправду, окрыленный безнаказанностью, решусь на более серьезный шаг?..       — Ублюдок, — бросил он мне в спину, когда я скрылся за поворотом.       В ту ночь я вернулся в пропахшую курительными травами комнату совершенно уставший и молча кивнул в ответ на кривую усмешку Галдрика. Получив ключ от оружейной, я пошел раздеваться.       — Марик, откуда кровь? — присвистнул Гэвин, заметив красные капли на ножнах, и, проводив меня взглядом, выкинул червовую королеву на пол между настилами, получив одобрительные возгласы сослуживцев, наблюдающих за игрой.       — Порезался, — небрежно бросил я, снимая перевязь с пояса и расстегивая пряжки доспеха на плечах под неверящее "хах" из соседней комнаты.       В итоге я был доволен результатом и произведенным эффектом: эти сволочи больше ко мне не совались. Конечно, меня на месяц приписали чистильщиком отхожего места, но даже когда Кайрон выплюнул это решение мне в лицо, я мысленно радовался, понимая, что одержал маленькую победу. Это было ничто.        Через пару недель после того случая, в пьяном разговоре с Гэвином, когда мы, получив редкое разрешение покинуть замок, сидели в лучшем трактире города, я узнал, что было между Кайроном и Галдриком.       — Наш шеф — важная шишка, ты понимаешь? — Гэвин, дернув головой, откинул рыжую волну волос с лица и громко зевнул. — Маркиз, черт бы их побрал! Сам маркиз, ты представляешь? Не сын, не племянник, не сват, а сам! — он скривил губы, словно не веря собственной информации, и откинулся на стуле, затягиваясь трубкой и пронзая меня взглядом, в попытке уловить произведенный на меня эффект.       Я фыркнул в усмешке в ответ на его выражение и отвернулся, задержав взгляд на проходящей мимо работнице заведения.       Гэвин был одним из множества сыновей своего плодовитого отца-виконта, который не очень-то интересовался жизнью очередного отпрыска, и поэтому, как часто делали в таких случаях, просто пристроил его на службу в гвардию. Сам Гэвин беспечно радовался своей судьбе и при каждом удобном случае рассказывал, как ему повезло попасть в замок и как он был рад сбежать из семьи. Фактически не имея никаких прав на наследство и титул, он совершенно спокойно воспринимал мое происхождение и был одним из первых, с кем я сблизился. Хотя с ним нельзя было не сблизиться: всегда широкая улыбка с парой выбитых зубов и постоянные, зачастую грязные, шуточки все же подкупали, и даже встретившись с этим парнем впервые уже через полчаса понимаешь, что с радостью сходил бы с ним в кабак.       И будучи представителем все же титулованной семьи, он великолепно разбирался в этом и имел естественный благоговейный страх, заложенный ему с детства, перед людьми с более высоким статусом, которого не было у меня. Хоть мне и объяснили, чем виконт отличается от графа, кто такие маркизы и герцоги, и кто чей вассал, для меня это все равно были исключительно теоретические знания, и я заочно считал их всех одной навозной кучей.       — Что же он тогда делает в гвардии, Гэв? — спрашивал я, подаваясь вперед, и наливая еще кружку вина себе и собеседнику, и искренне удивляясь, что я до сих пор не знал этого факта о Галдрике.       — Ай, — Гэвин махнул рукой, привлекая мое внимание к дорогому кольцу на пальце, которое он с горящими глазами приобрел себе однажды у ювелира на накопленные за время службы деньги и с тех пор невероятно хвастался им при любом удобном случае. Он уцепился взглядом за фигурку разносящей выпивку девушки. — Бабы... — расплывчато пояснил гвардеец и, сполна насладившись видом женской фигуры, многозначительно дернул бровями в мою сторону, вставая и направляясь к ней.       "Бабой" оказалась жена Галдрика. Серьезная, властная женщина, которая, как выяснилось, просто выгнала мужа из дома еще лет пятнадцать назад, заняв его место в управлении землями, когда после нескольких лет брака им обоим стало понятно, что существовать вместе они не могут. Молодой Галдрик на тот момент уже стал капралом и, не долго думая, просто остался в гвардии.       Поэтому, видимо, будучи маркизом и не утратив определенного влияния, он просто надавил на Кайрона, намекнув на возможные негативные последствия для его семьи. Возможно, лейтенанта и не сильно волновала его семья, но я определенно не стоил того, чтобы рисковать.       И именно потому что он был не последней личностью в королевстве, когда после семи лет моей службы образовалось свободное место, Галдрик, обойдя Кайрона, напрямую рекомендовал меня одному из капитанов. Уже после я узнал, что это было крайне оспариваемое решение, но все же, к моему личному удивлению, меня повысили, и я получил возможность с удовольствием видеть ненавидящую рожу Кайрона каждый раз при встрече, после того как до него дошла эта информация. Лейтенант не остался в долгу, и хотя он уже не мог просто направить на меня кого-нибудь из своих ребят, чтобы те провели карательную процедуру в одном из темных углов дворцовой территории, он с садистским наслаждением продолжал портить мне жизнь всеми иными доступными ему способами.       И вот, через три года после повышения, я яростной фурией летел по коридору к выходу из казарм, потому что меня только что, как мальчишку, отчитал Кайрон из-за Теона, который опять уснул на посту. Я прекрасно понимал, что это была справедливая претензия: мой человек облажался при выполнении своей работы. И не только облажался, но ещё и был замечен! Но видеть довольную рожу этого подонка, получившего лишнюю возможность надавить на меня, было выше моих сил.       Кайрон с неприкрытым самодовольством наслаждался, унижая меня, и почти час потратил на мою скромную личность: орал, оскорблял и всеми силами пытался вывести меня из себя. Я понимал, чего он добивается. Не сдержись я и вмажь ему по роже — и в этот же день мне пришлось бы паковать свои манатки и лететь прямиком в кузницу к отцу. Меня не спас бы даже Галдрик: разборки между рядовыми можно скрыть от начальства, но если ты поднял руку на лейтенанта — это прямой путь к позорному увольнению, а в иных случаях и к предварительному наказанию розгами. Поэтому я тяжело дышал, сжимал и разжимал кулаки, пытаясь успокоиться, со всей силы скрипел зубами, лишь бы отвлечься на боль в сухожилиях челюсти и не сморозить чего-нибудь, о чем потом пожалею, но молчал.       И вот, когда Кайрон выдохся и, одарив меня ненавидящим взглядом, позволил идти, я вылетел из казарм, чтобы найти этого никчемного Теона, из-за которого мне пришлось все это терпеть, и самолично его задушить. Я уже отдал приказ Левену снаряжаться и выходить на замену, но парень отсыпался после ночной смены, и потребуется около получаса, чтобы он смог напялить на свои ножищи обмудирование. Это были как раз те полчаса, за которые я бы успел совершить свое запланированное преступление. Я даже четко представил, как этот лопоухий неудачник хватает ртом воздух, когда на его шее сжимаются мои пальцы, как краснеют его щеки, и белок глаз покрывается тонкой сеткой лопнувших капилляров.       Когда же впереди показалась ушастая мордаха этого горе-рыцаря, я по округлившимся глазам и дрожащей худощавой фигурке понял, что он ждал меня, зная, к чему все идет. Теон успел сделать пару инстинктивных шагов назад, вжимаясь в каменную стену на восточной стороне замка, когда я подлетел к нему и схватил за ремни кирасы на плечах. Я тяжело выдыхал душный летний воздух в перепуганное лицо гвардейца, желая ощутить ноющую боль в костяшках пальцев, столкнувшихся с его челюстью, и до дрожи в руках сжимал кулаки на полосках кожи, держащих его доспех, только чтобы не совершить то, о чем потом пожалею.       Но через минуту, когда мой взгляд сфокусировался на этом веснушчатом носу, на этих напуганных до смерти светлых водянистых глазах, на его дрожащей губе, в мое сознание вдруг стало прокрадываться что-то рациональное.       Он не виноват.       Он не виноват в том, что Кайрон пытается испортить мне жизнь. Он не виноват, что мне пришлось целый час выслушивать оскорбления. Он не виноват, что лейтенант мстит мне за мое происхождение и за то, что, несмотря на личные ожидания этого засранца, я смог чего-то достичь на службе. Во всем этом он не виноват. Мне следовало успокоиться, и вместо того, чтобы превратить рожу Теона в кровавое месиво, просто отменить выплату его жалования за последнюю неделю, да отдать под надзор на пару дней, даже не столько с целью назидания, сколько ради возможности мне хотя бы эти пару дней не нести ответственности за этого ребенка.       Молодой гвардеец молча смотрел на меня, ожидая вердикта, весь сжавшись, отчего он в и без того большой для него кирасе стал выглядеть как соломинка в ведре. Я выдохнул в сторону, сбрасывая напряжение и на пару секунд пряча зрачки от палящего солнца за завесой век. "Не удивлюсь, если Кайрон лично участвовал в формировании моего отряда и специально выдал мне этого парня в подчинение, зная, что меня ожидает," — подумал я, пытаясь отвлечься от подступающей к вискам боли.       — Теон, — с угрозой начал я, снова повернувшись к его светлой шевелюре и собираясь высказать все, что я о нем думаю, но осекся, когда со спины услышал молодой девичий голос.       — Лейтенант, прекратите! — мой взгляд упал на группу молодых девушек, пестрым разноцветным пятном украшающих привычную серо-зеленую текстуру дворцовой территории. Остановившись недалеко, они о чем-то шептались и временами хихикали, обжигая нас с Теоном любопытными взглядами, словно рой жужжащих пчелок, с подозрением присматривающихся к нарушителю их спокойствия. Одна из девушек под легкие смешки и тихий оклик "Не надо!" все же отделилась от остальных и с решимостью и вызовом направилась ко мне. Это могли быть только...       — Тересия! — позвала приближающуюся к нам молодую особу ее спутница, и я понял, что был прав: фрейлины.       Я знал Тересию. Она была лучшей подругой принцессы и самым близким ей человеком, если не считать миссис Катрин. Сослуживцы рассказывали, что свою мать принцесса не знала — та умерла при родах, оставив на руках отца маленькую кареглазую девочку. Король не питал особо нежных чувств к своему третьему ребенку, и хотя делал все необходимое для нормального взросления своей дочери, тепла от него принцесса никогда не получала. Поговаривают, что и старший брат девочки, наследный принц Саймон, уделял мало внимания своей сестре, больше интересуясь политикой и подавая неплохие надежды на смену своего отца. И только со вторым сыном короля у принцессы сложились какие-никакие родственные отношения. Их иногда видели вместе: Райнер гулял с сестрой, временами позволял увлечь себя игрой в игрушки, читал ей книги и возил на плечах, под радостные крики последней. И все же он был не ее возраста, и он был парнем, и это накладывало определенные ограничения на их отношения. В то время, когда принцессе хотелось наряжать кукол и играть в дочки-матери, ее брату хотелось пофлиртовать с какой-нибудь "титулованной".       А вот фрейлины, специально подобранные девочки ее возраста из благородных семей, были именно той отдушиной, теми родственными душами, с которыми принцесса росла и в которых видела близких себе людей. И первой среди них была Тересия. Ни для кого не было секретом, что принцесса любила ее больше всех, и фрейлина отвечала ей тем же.       Я помнил эту девчонку еще ребенком, маленькой, немного пухлой, с мелкими, в отличие от принцессы, темными кудряшками, которые постоянно выбивались из заколки и оттого казалось, что они вечно растрепаны. Она была принята во фрейлины позже остальных девочек и долго привыкала к жизни в замке, хотя сама была дочерью маркиза. По началу она даже очень пугалась всех гвардейцев, и мне, как и многим другим, довелось пару раз видеть ее убегающие от меня кожанные туфельки по блестящим, просмолянным дорожкам коридоров, вызывая непринужденное желание улыбнуться.       И вот теперь передо мной стояла молодая, практически сформировавшаяся особа. Я уловил в ее лице знакомые черты: все те же мелкие завитки волос, правда, в этот раз собранные в хвост, те же широкие брови над слегка раскосыми глазами — следствие чужестранной крови в ее генеалогии. Но ни намека на испуг: самоуверенная молодая аристократка решительно метила гордо поднятым узким подбородком прямо мне в грудь.       — Отпустите его! — требовательно заявила она, азиатской волной прищурив нижние веки и пронзая меня стальным копьем своего взгляда, возбуждая в моем сознании ассоциации с охотящейся рысью.       От неожиданности я действительно выпустил гвардейца из своих рук и удивленно посмотрел на нее. Мои губы поползли в неминуемой улыбке от дерзости этой девчонки. Она, как и подавляющее большинство людей здесь, в замке, если не считать слуг, была благородного происхождения. Старшая дочь какого-то маркиза — я не знал точно. В любом случае, это несравнимо по положению со мной. Но она была фрейлиной и не имела никакого отношения ни к королевской гвардии, ни к армии в целом, а значит, у нее не было никакого права говорить мне, что делать, а что нет. И все же она стояла здесь, передо мной, с явным намерением идти до конца.       — Леди Тересия, — я старался справиться со своим голосом и выдать что-то твердое, не допускающее возражений, но почтительное, однако улыбка, прорывающаяся наружу, смешала все мои карты, и мой тон получился скорее насмешливо-снисходительным от подобной дерзости, чем строгим. — Я понимаю, что ваше доброе сердце жалеет каждого несчастного, но позвольте мне самому разобраться с моим подчиненным.       Она молча хлопала глазами, подбирая слова. Ее сострадальческое стремление спасти случайного гвардейца от, как ей казалось, несправедливой участи, разбилось о фундаментальную стену моей абсолютной уверенности в своих поступках. Фрейлина бросила взгляд на Теона, который был так же шокирован ее присутствием, как и я сам, но потом снова посмотрела на меня.        — Лейтенант!.. — начала она, и я, слегка подрагивающими в сдерживаемой усмешке губами, хотел прервать ее и поправить ошибку, сказав что-то вроде: "Вы мне льстите... я пока еще капрал", но меня опередила вторая девушка, подошедшая к нам.       — Капрал, — обратилась она ко мне уже правильно и обхватила рукой запястье подружки, останавливая собирающуюся излиться тираду. — Если вы получили повышение, это не означает, что вы можете превышать свои полномочия.       Я в очередной раз поразился наглости этих девчонок, указывающих мне, что делать, но это уже не вызывало улыбку. Спавшая было злость снова начала растекаться по моим венам, раскаленной лавой обжигая необходимостью поставить выскочек на место. "Превышать полномочия? — мой взгляд воспламенился, готовый спалить нахалок дотла, когда весомый аргумент нервным импульсом пробежался по моему сознанию. — Да за сон на посту другой капрал приказал бы выпороть этого неудачника кнутами и выгнать со службы с позором!" — скрепя зубами, подумал я, ощущая тонкий укол обиды из-за несправедливого обвинения. Легкий выдох в сторону, и, проведя языком по приоткрытым губам, я с головой пошел в атаку:       — Я не знаю, почему вы решили, что ваша близость с принцессой дает вам право вмешиваться в дела гвардии, но прошу вас учесть, леди, — выделил я последнее слово голосом, целясь прямиком в острия росчерков радужек цвета выделанной промасленной кожи стоящей впереди фрейлины, — что лично я не потерплю вмешательства каких-то девчонок в мою работу, — мой голос был пронизан едва сдерживаемой желчью, которая вот-вот грозилась забрызгать всех вокруг. — И уж последнее, что я намерен делать, это отчитываться о своих действиях перед фрейлинами!       Я был доволен произведенным эффектом. Рой пчелок загудел: девушки зашептались, испуганно смотря на меня. Та, что впереди, очевидно, задетая моими словами, напряглась. Я видел, как расширились ее зрачки от моих слов, как ее спина стала натянутей, как взметнулся ее подбородок и слегка сузились глаза. Она всем видом отрицала свое поражение, словно говоря: "Бой еще не окончен," и наполняясь решимостью идти до конца.       — К-капрал, — долетел до меня заикающийся шепот Теона, но я даже не повернулся к нему. Пусть знают свое место. Теперь эти девчонки запомнят меня и больше не позволят себе лезть в чужие дела. И хотя где-то в глубине сознания я понимал, что взять реванш над кучкой девочек-подростков — не очень достойная победа для почти тридцатилетнего мужика, я отмел эту мысль в сторону.        — К-капрал, — дрожащий голос Теона все же вырвал меня из мыслей. — Это... Е-ее Выс-сочество...       Его слова не сразу улеглись в моей голове. Я нахмурился, рассматривая девушку перед собой и не веря услышанному. Как?! Мой взгляд, еще минуту назад до краев наполненный победоносным ликованием, вдруг заметался по незнакомым женским чертам лица. Я искал большие белые кудри и челку в ее образе, но видел, да, светлые, но лишь немного тронутые кривизной волосы, открывающие высокий красивый лоб и темные тонкие брови. Я искал большие любопытные глаза, но встретил уверенный прищуренный взгляд под длинными ресницами и обведенные черной пудрой внешние уголки век. Я искал маленькую точечку родинки над левым концом штриха губ и... и нашел ее.       Осознание медленно начало проникать в мой мозг, ускоряя сердцебиение, создавая капельку пота где-то под короткими темными волосами на моем затылке и заполняя меня волной стыда. Прошло — сколько лет? — я почти ни разу ее не видел. Естественно, что маленькая девочка выросла, превратившись... Мой взгляд невольно упал на ее грудь, закрытую кружевами голубого воздушного платья, но... теперь уже взрослую женскую грудь.        Я сглотнул.       Осознание произошедшего пронзило мои виски: я только что нахамил принцессе. Нахамил, а теперь стою и пялюсь...        Я не умею краснеть, но если б умел, то в этот момент был бы похож на вареного рака. Резко поднятый взгляд, и мои глаза встречаются с ее, теперь уже насмешливыми. Смазанные смесью кармина и розового масла ее нежные блестящие губы поползли вправо, прорезая маленькую ямочку на щеке. Едва уловимым движением вверх ее бровей она приставляла острие клинка своей победы к моей шее и теперь снова ощущала себя как рыба в воде.       — В лучшем случае за такое лишают звания, рядовой, — напряженным от сдерживаемой довольной улыбки движением губ выделила она последнее слово, явно указывая, в каком направлении покатится теперь моя карьера. — О худших перспективах вы, я полагаю, сможете догадаться сами.       Моментально потупленный взор и резкий кивок головы — я задерживаю ее в склоненном состоянии, отдавая дань уважения по этикету, пока по моим позвонкам растекается липкая смесь стыда, возмущения и злости на себя.       — Прошу прощения, Ваше Высочество, я... — "А что я?" Что я мог сказать? Она, просто проходя мимо, влезла в мою работу, которая ее вообще никак не касалась, но по придуманным кем-то правилам она может лезть вообще в любое дело, и все обязаны ее слушать. А я же... я был слишком зол, чтобы сразу сообразить, что фрейлины редко ходят одни, и нет ничего удивительного в том, что она оказалась среди их компании. Я мысленно выругался на себя, смотря на кожаные полосья, испуганной змейкой мечущиеся в перекрестной шнуровке моих сапог, и темечком ощутил ее взгляд.       — Теперь же, когда все недопонимания разрешены, я требую, чтобы вы оставили этого гвардейца в покое, — говорит она с явным торжеством в голосе, а я стою, прикусив язык, подавленный, и не понимаю, зачем они это делают. Эти девчонки никогда не лезли в дела гвардии. Наш командир отчитывался только перед королем лично, да изредка принимал распоряжения от его старшего сына. Поговаривают, что рядовые на посту иногда получают приказ от среднего ребенка короля "присмотреть за дверью снаружи", когда он затаскивает в случайную свободную комнату чью-нибудь дочь под веселые смешки последней.        Но принцесса и фрейлины... я вдруг исподлобья посмотрел на нее и спиной ощутил присутствие позади Теона. Может быть, он какой-то особенный сын какого-нибудь особенного герцога? Надо будет узнать, во что я вляпался.       — Слушаюсь, Ваше Высочество, — я покорно проглотил это унижение, отчеканив не так часто используемую мной, но хорошо заученную фразу.        — Вот и славно, — довольная ответом, она подхватила под локоть сияющую от радости Тересию, которая бросала пылающие торжеством взгляды в "спасенного" Теона, и потянула подругу назад к ожидающим их спутницам.        Я смотрел им вслед.        Она выросла. Маленькая заплаканная девочка, которую я помнил с нашей первой встречи, превратилась в молодую, но зрелую особу. Ее речь уже не вызывала нежного умиления, а поведение не вытягивали губы в покровительственной усмешке. Нет. Теперь она росла гордой дочерью своего отца, человеком, ощутившим физическую субстанцию слова "власть" и не стесняющимся пользоваться предоставленными судьбой привилегиями.       Я встретился взглядом с Тересией, когда она обернулась назад. Не знаю, был ли я ее целью, или этот чертов Теон, из-за которого случились все мои сегодняшние проблемы, но она снова довольно усмехнулась и, отвернувшись, что-то прошептала спутнице, склонившись к ее уху.       Они ушли. Принцесса и фрейлины. Веселые и улыбающиеся, бросающие на меня странные взгляды, оставляя пустоту в груди и зияющую дыру в моем самомнении.       Я был разбит, унижен и растоптан. Ужасный день. Сначала выматывающая ночная смена, после — час оскорблений от начальника, желающего спровоцировать меня, а теперь еще и девочки-подростки наступили мне на горло, просто потому, что проходили мимо.       Я снял кожаную перчатку, с внешней стороны обшитую стальными пластинами, и потер шершавую небритую челюсть рукой, с болью сжимая веки, чтобы ненадолго спрятать зрачки от палящего летнего солнца, и выдохнул в сторону все накопившееся напряжение. Моя гордость была задета, и я понимал, что еще несколько дней буду зализывать эту рану.       — Через полчаса тебя сменит Левен, — тихо через плечо бросил я Теону, не желая встречаться с ним глазами. Слишком велик риск увидеть в них насмешку. — На сегодня ты снят с поста. Отоспись, и с завтрашнего дня неделю будешь драить казармы в свободное время, — бросил я и, сконфуженный, летучей мышью скрылся с этого места.       Это было почти ничего. Это было скорее спасительное для Теона признание его невиновности. Обычно за подобное рядовой несет куда более серьезные наказания.       Как я и предполагал, я постоянно возвращался мыслями к тому случаю, раз за разом прокручивая в голове произошедшее. Как это было глупо: выдержать унижения от Кайрона и в итоге нахамить дочери короля.       Именно с этими невеселыми мыслями я покидал замок ранним утром на следующий день, когда, после полугодовой службы, Кайрон наконец освободил меня на пару суток. Это было крайне мило со стороны лейтенанта, особенно в этот момент, пока до него еще не дошла история с принцессой. Хотя встречи с батей становились все более и более угнетающими, в этот раз я был рад просто вырваться из замка, словно на свежий воздух из пропахшего алкоголем и курительными травами кабака.       С самого моего принятия в гвардию я приезжал сюда всякий раз, когда Кайрон снисходил-таки до того, чтобы разрешить мне выйти в город. Я с ноющей болью в груди видел, как дом и кузница приходили в упадок. Как стены начинала пожирать плесень, как захламлялись углы каким-то никому не нужным мусором, как прохудилась крыша пристроя, и как все реже и реже появлялись посетители. Отец винил во всем меня.       "Я тебя растил-растил, — и вот она благодарность! Сбежал на эту чертову службу, будь она проклята. Из-за тебя все и развалилось! Ни помощи, ни поддержки!" — ворчал он за обедом, размахивая руками и при этом ни разу не упоминая, что я со своей службы высылал ему денег больше, чем он зарабатывал на этой кузнице в лучшие времена. Я вздыхал, грустно смотрел в свое искривленное полоской капусты отражение на масляной поверхности холодного супа, который батя сварганил, казалось, вечность назад, но, оторвав зубами кусок хлеба, продолжал молча хлебать варево.       Что я мог сказать?       Я понимал, что дело не во мне, и, хотя слышать это от родного человека было малым удовольствием, я все же просто отмалчивался, потому что спорить было бесполезно. Он не видел иной жизни, он ее не знал и оттого ненавидел. И я мог хоть часами рассказывать, какая это престижная служба, и что именно она дает мне возможность высылать приличное количество денег, которые отец мог бы потратить на улучшение дома или даже скопить на новое, более густо населенное пахарями или военными место для кузницы — все было в пустую. Отец видел во мне предателя, бросившего его одного.        Но как бы не задевали меня за живое его нападки, я не мог просто перестать приходить сюда. Как ни тяжелы мне были эти встречи, мой отец — единственный близкий и родной мне человек. Человек, который все-таки восемнадцать лет растил меня и нет-нет да проявлял свою отеческую любовь в том виде, который был ему доступен.       И поэтому, в каждое такое посещение, я с утра до вечера отскребал плесень на стенах и разбирал завалы мусора, убеждая отца, что ему никогда не понадобятся проржавевшие клещи, а если и понадобятся, то я куплю ему новые. Я колол дрова на зиму и отмывал кузницу от вездесущей металлической и угольной пыли. Я сменил продырявившийся деревянный кровельный шиндель на глиняную черепицу — теперь я мог себе это позволить. Я помогал, чем мог, но отец все равно ворчал. Поэтому, несмотря на то, что я с радостью сбежал из замка пару дней назад, когда пришла пора возвращаться, я с такой же радостью вырвался из объятий этой безысходности и с легким сердцем понесся обратно в казармы замка, благодаря судьбу за эту возможность и все еще надеясь, что это не последний раз...       Да, я думал, что меня уволят. Я ожидал, что принцесса передаст о случившемся пару дней назад брату или отцу, от тех поступит приказ о моем отчислении из гвардии и, спускаясь по цепочке командования вниз, дойдет в письменном виде до рук Кайрона, который непременно выдавит из этой ситуации максимум, чтобы выгнать меня с позором.        Но прошло уже пять дней, а приказа об увольнении так и не поступило. Я по началу даже думал, что бумага уже давно лежит у лейтенанта на столе, который как хищник выжидает наилучшего момента, чтобы вгрызться в мое горло, когда я вернусь из города. Но пять дней... это уже слишком большой срок даже для этого ублюдка. В конце концов, приказ об увольнении — это приказ, и никто не стал бы терпеть меня на посту, если б моя судьба была уже решена. А значит... значит, она просто не рассказала. Она просто промолчала об этой ситуации.       "Девчонка."       Я потер свою щетину, желая этим сдержать собравшиеся было расползтись в легкой усмешке уголки губ, в очередной день стоя на посту в душном крыле замка и не впервые размышляя над недавними событиями, когда внезапно мои воспоминания были прерваны хохотом, донесшимся с дальнего конца коридора, и я невольно бросил туда свой взгляд.        Принцесса. Теперь я не мог ее не узнать. Я стиснул зубы, прогоняя вновь нахлынувшее чувство неловкости от недавно пережитого случая. Она была не одна: рядом с ней, притянув ее к себе, шел какой-то ухажер. Наверняка, какой-то отпрыск очередного благороднорожденного, посетившего замок с визитом: нам давали распоряжения о небольшом усилении охраны, в связи с их приездом. Мне было плевать, кто он. Мне было плевать, с кем она проводит время, и кто именно ее тискает. Но мне было не плевать, что это происходит на моих глазах.       Этот парень в широком коричневом камзоле, перекрываемом темно-бордовыми полосьями сюрко, концы которого разлетались в разные стороны при ходьбе, склонился над ее ухом, что-то шепча. Девчонка засмеялась. Положила ладонь на его грудь, легонько касаясь своей макушкой его подростковой щетины, когда пыталась сдержаться от очередного приступа смеха, и после заправила волосы за ушко, открывая вид на золотую сережку. Он притягивал ее ближе, целовал в висок, почти полностью скрывая лицо за своими светлыми волосами до плеч, пока они приближались и, наконец, остановились всего в нескольких шагах от меня. Молодой сын герцога прижал девчонку к стене под ее тихий удивленный вздох, видимо, полагая, что девушкам это нравится, и во всю впился в ее губы.       Я отчетливо ощутил, как в этом душном коридоре по моему лбу течет капелька пота. Я понимал, что я для них — всего лишь мебель, предмет интерьера, и что никогда они не будут обращать внимание на какого-то гвардейца, сторожащего лестницу и старый канделябр в переходе между основной частью замка и спальным отсеком. И все же оказаться невольным свидетелем этой подростковой страсти оказалось куда как более сконфуживающее чувство, чем можно было бы ожидать.       Он лапал ее. Я не мог назвать эти действия иначе. Его руки, не стесняясь, блуждали по ее телу, словно он был слепым, пытающимся представить, на что похоже тело женщины.        Я старался не смотреть на них. Я насильно отводил взор от его рук и ее плеч, пересекаемых каскадом золотистых волос. Я пытался зацепиться взглядом за дорогой, покрытый драгоценными инкрустациями кинжал на перевязи у пояса парня — предмет, который в любой другой ситуации несомненно заинтересовал бы меня. "Он, наверное, думает, что это делает из него мужчину," — хмыкнул я, отводя взгляд дальше и пытаясь рассматривать и так досконально отпечатавшийся в моей памяти узор на декоративных деревянных панелях коридора, но даже краем глаза я видел происходящее рядом со мной и не мог прогнать из своей головы мысли о них. "Уж не знаю, как он там целуется, принцесса, но надеюсь, что неплохо. Иначе ради чего вы позволяете ему совать руки вам под платье..." — еле сдержавшись, чтобы не закатить глаза, пробубнил я в мыслях.       Парень не останавливался. Его руки действительно оказались под атласным подолом, он закинул ее ногу себе на пояс и провел рукой от колена по бедру, оставив без внимания голубые ленты подвязок на чулке. Он медленно собирал складки ткани тоненькой камизы, обнажая гладкую поверхность кожи до самой попы.       Я невольно выдохнул, возбудившись и уже не в силах отвести взгляд. Он, зарываясь лицом, что-то делал с ее шеей — догадаться было нетрудно, — и вжимался в нее так сильно, впечатывая ее в стену, что на мгновение я подумал, что она вот-вот задохнется. Я видел, куда полезла рука парня, сделав оборот вокруг округлости ее попы, и, не выдержав, громко закашлялся.        Подростки нехотя обернулись ко мне. Парень метнул в меня ненавидящий взгляд, но мне было плевать. Сколько бы титулов ни волочилось у него за плечами, я не собирался извиняться с поклонами перед этим напыщенным малолеткой. А вот принцесса узнала меня и почему-то смутилась. Сейчас на ее лице не было и тени того немного надменного и гордого взгляда, который она метала в меня несколько дней назад. Она опустила ногу, поправила платье и, пригладив растрепавшиеся волосы, отвернулась от меня в смущении.        Это было странное поведение, но мне было не до того. Меня больше беспокоил мой собственный член, упирающийся в шов моих шосс с такой силой, что казалось, я скоро начну видеть звезды перед глазами.       — Нам лучше вернуться, — прошептала принцесса и, закусив губу, неуверенно посмотрела на спутника. Она тонкими пальчиками крепко держала парня за предплечье, перекрывая золотые нити лилий на поверхности вздутого рукава камзола, и, казалось, старалась спрятаться за ним от... меня?        "Вот уж не от меня тебе надо прятаться, девчонка," — подумал я и легонько переступил с ноги на ногу. Парень все еще с ненавистью пилил меня своим взглядом из-за того, что я прервал его дорожку к заветной цели, но я не удостаивал его своим вниманием, с интересом рассматривая стену напротив: "На панелях скопилось много пыли. Надо будет передать прислуге," — покусывая свою щеку изнутри, я игнорировал взгляд молодого человека.       — Кавир, пойдем. Миссис Катрин наверняка ищет меня, — она потянула парня обратно в проход, туда, откуда они появились, и он нехотя поддался. Я понимал его подростковое стремление показаться все улаживающим мужчиной перед своей девушкой, но "у тебя еще усы расти не начали, парень," — подумал я, фыркнув, когда остался в одиночестве.       Стоять до вечера было сплошным мучением, ибо мысли об обнаженной донельзя ноге принцессы никак не хотели покидать мое сознание, а вслед за этим я никак не мог справиться с естественной реакцией моего тела. Поэтому, когда я смог сдать пост сменившему меня Тейлу и повалиться на импровизированный настил в казармах, спрятавшись под тонким куском ткани, служащим одеялом, я, закрыв глаза, с неожиданной страстью отдался фантазии.       Я не мог сказать точно, была ли это она в моих мыслях или, может, любая другая женщина, и, может, и не ее ногу поглаживал парень, зарывшись рукой под платье. Я не знал точно, чью голубую ленту на чулке медленно тянули мужские пальцы, заставляя изящный бант скрыться в сплетении линий, и после — оставить ее концы свисать, разочарованно покачиваясь от ненужности, когда ладонь проникала под тонкую льняную ткань с изящным узором, высвобождая нежный атлас кожи бедра.       А может, это был и не парень. Может, это моя шершавая рука поднимала складки ее сорочки все выше и выше, может, это я зарывался лицом в копну ее волос и наполнял грудь ландышами. Может, это мои губы ловили ее дыхание, смешанное со стоном, и, может, это я, в теле молодого подростка с длиннющей родословной, вжимал лопатки принцессы-непринцессы в холодную штукатурку стены...       В голове все смешалось и поплыло, когда рука наполнилась влагой, и я, сдержав стон на выдохе, провалился в сон.