Глава 59. Справедливость?

***

Очнувшись в тёмной и холодной камере с решётками на окнах и двери, я лежал на жёсткой койке с матрасом, пропитанном сыростью и плесенью. Голова гудела, тело было свинцовым – каждая мышца отзывалась тупой болью, раны под повязками, которые кто-то их всё-таки перевязал, пульсировали в такт сердцу. Электро-разряд оставил след: кожа местами онемела, в пальцах покалывало, а в груди сидело ощущение, будто меня пропустили через мельницу. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что жрала изнутри. Я чувствовал себя разбито. Полностью, без остатка. Не потому, что тело отказывалось нормально слушаться, и не потому, что сил не осталось даже на то, чтобы сесть. Нет. Я чувствовал себя проигравшим – тем, кому судьба дала один-единственный шанс, поднесла победу на блюдечке, и я… не смог его взять в полной мере. Да-да. Я наконец перестал бояться Крукабену. Перестал видеть в ней ту невероятную, непобедимую тень из прошлого. Те воспоминания теперь сгорели дотла, вытесненные новыми: я доминировал, я ранил её, я заставил отступать, хромать, истекать кровью и бояться. Формально – я всё же победил. Я доказал себе, что она не богиня меча, а просто человек. Сильный, опасный, но человек. И всё же… как и в тот раз в Доме Очага, я лишь ранил её. Лишь испугал. Лишь подошёл вплотную – и снова не добил. Был так близко, что почти чувствовал вкус её крови на лезвии, и… упустил. Из-за чужого вмешательства, из-за собственной ярости, из-за того, что сил осталось ровно на один последний рывок. Эта горечь была невыносимой. Реально. Бессилие жгло сильнее любой раны. Я перебирал бой снова и снова: вот здесь можно было добить шипом из-под земли, вот здесь – не тратить крио на лишние клинки, а сразу идти в ближний. Вот здесь – не поддаваться на её слова, не дать ей ни секунды передышки. Миллион этих «если бы». И каждый раз заканчивалось одним: я был в шаге. В одном блядском шаге. А потом… Эдмон. Первое моё убийство. И именно такое – бездумное, яростное, мгновенное. Я даже не успел осознать, пока тело его не осело на землю двумя частями. Но я не горевал по старику, хотя определённая тяжесть на сердце была. Головой понимал: будь второй раз – поступил бы точно так же. Эта усатая хуйня сама постоянно твердила о смертельных рисках, о том, что дуэль настоящая, со всеми последствиями. А потом влез… Уёбок, блять. И зачем, спрашивается? Сентиментальность? Она для него была почти дочерью, любимой ученицей? Или что-то грязнее – любовница, любимая шлюха по субботам, которая сосала его дряблый хер? Гадать можно сколько угодно, но ответа не будет. Эдмон мёртв, а я здесь. Хотя… логично, что я «здесь». Убил главного распорядителя дуэлей на глазах у всего Сумеречного двора. Хуесосы с веранды, все эти охотники и зрители, вряд ли проглотят это молча. Вроде я был в своём праве – дуэль до конца, никто не должен вмешиваться, – но реальность наверняка окажется другой. Они придумают оправдание: — «Он остановил безумие» — «Ты вышел за рамки» — «Это уже не дуэль было, а резня» Перспективы вырисовывались мутными. Суд? Казнь? Изгнание? Но странное дело – всё это волновало меня меньше, чем сорванная дуэль. Я лежал и по большей степени пережёвывал себя, копался в ошибках, в упущенных моментах, в той последней атаке, которую так нагло прервали. Больше всего на свете хотел одного: второго шанса. Вернуться на тот круг, добить начатое. Закончить то, за чем пришёл. Но в то же время понимал, что такой роскоши мне уже никто не предоставит. Всё, поезд ушёл, Филиппка. Теперь нужно будет искать новые варианты и возможности, как и прежде в общем-то… Вдруг поток моих мыслей прервал кто-то, кто внезапно забрался прямо на меня, усевшись в крайне откровенной позе. Я открыл глаза и увидел Фокалорс: длинные светло-голубые волосы с яркими прядями ниспадали волнами, слегка растрёпанные, большие синие глаза смотрели на меня с хитрым прищуром и улыбкой. — Хм, будь у меня настроение получше, я бы пошутил про божеств из древних эпосов, которые насилуют всё подряд, — слабо улыбнулся я, голос всё ещё хриплый от усталости. — Но… я уже это сделал. Если что, я сопротивляться не буду – я устал, насилуй. — Но тем не менее находишь в себе силы и время для своих пошлых шуточек, — заявила она с лёгкой улыбкой, но голос был спокойным, мягким, почти заботливым. — Как себя чувствуешь? — Ох… Разбитым и… обманутым? Не знаю, госпожа начальник. Не знаю… Столько чувств и мыслей в голове, и у меня просто не получается это как-то выразить вслух, — проговорил я, глядя в потолок камеры. — Чувствую радость и гордость за себя, что вышел против неё и сумел дать бой, какой не мог дать раньше, но в то же время его окончание напрочь всё омрачило. Думаю, тут не нужно быть психологом, чтобы понять, что именно я чувствую. Богиня кивнула и чуть опустила взгляд. — Прости меня, Филиппе. Я обещала, что подстрахую и побуду твоим «подсосом», но совершенно не ожидала, что именно господин Эдмон решит вмешаться, причём настолько явно. Для своих лет он сохранил неожиданную прыть и силу. — Но видимо это не касается мыслительных способностей, — хмыкнул я и положил руки на её голые бёдра, чувствуя гладкую, тёплую кожу – немного неявственную, призрачную, но невероятно приятную на ощупь. — Не переживайте, госпожа. Промахи бывают у всех. И лучше проиграть один бой, но победить в войне. В следующий раз всё будет нормально… — Эй! Вообще-то, это я пришла сюда тебя приободрять, а не наоборот! — заявила богиня, указывая на меня пальцем и не обращая внимания на мои руки, которые уже начали медленно скользить по её обнажённым ногам. — Мне приятно, что госпоже Архонту не всё равно на маленького человека вроде меня, но всё же не стоит утомлять себя и меня речами о том, что «всё будет хорошо» и тому подобное. Это за секунду меня на ноги не поставит. Пару дней похожу с кислой рожей – и потом отпустит. У меня это так обычно работает, и этот раз не должен быть исключением. — Но эта ситуация определённо выходит из разряда обыкновенных. — Да, выходит. Но раз я тут не рыдаю в истерике, то всё в пределах нормы. Фока посмотрела на меня с недоверием, прищурив свои ярко-синие глаза. — Я когда руку потерял, то особо не грустил и эмоции не испускал, — заявил я, продолжая гладить её ноги. — А уж то, что от моей руки погиб старый охотник, который сделал гнусную подлость, меня волнует ещё меньше. Я не хотел его убивать, у меня никогда таких мыслей не было, но здесь вины моей нет. Он бы ещё прыгнул с головой в какой-нибудь работающий станок на заводе – шансов выжить примерно столько же, — сказал я, хотя внутри был не так уверен, как на словах. Груз всё же лежал, но я его отгонял. — А Крукабена… Ну. Что тут сказать? Я достиг результата большего, чем ожидал, поэтому тут я нейтрален в чувствах. Жаль, что не удалось окончить дуэль, но и достигнутого – уже немало. Так что, всё в порядке… Насколько это может быть в моём положении. Лучше расскажи, что там происходит снаружи, что с Перуэр и какие у меня перспективы? Тем временем руки мои сами по себе и аккуратненько так елозили по бёдрам Архонта, ощущая каждую гладкую изгиб. Вот это я понимаю – «утешающий приз». Не так грустно и гадостно на душе теперь было, тепло разливалось по телу, несмотря на холод камеры. — Небольшой хаос, — хмыкнула она. — Экзамены отменены. И ленивый вечер для местных дворян с мечами теперь стал напряжённым моментом. Эдмон нарушил правила дуэли охотников Сумеречного двора. И его смерть – это допустимый результат таких действий. Он нарушил – он поплатился. Логично, не так ли? Фока грустно ухмыльнулась. — Но мсье Эдмон был фигурой очень влиятельной и даже в какой-то мере исторической для всего двора. Эта организация уже давно стала лишь тенью самой себя из прошлого, где полно подставных экзаменов, титулов и прочего. Но оставались верные истории люди, которые на себе держали остатки былого величия. И таким человеком был Эдмон. И его теперь нет, — заявила Фокалорс. — Началась, как ты однажды сказал, «тряска». И неразбериха. Место главы сейчас занял господин Лоярд, с которым вы мило беседовали на веранде дома. Он пока не решил, что делать с тобой. В нём борются правила и традиции, а также дружеские отношения с Эдмоном, которые длились почти с рождения. Кроме этого, на него наседают другие охотники, среди которых мало тех, кто требует твоего освобождения. Больше звучат радикальные предложения тебя в этой камере забить и списать всё на закрытую «повторную» дуэль. — Хм. Милые перспективы вырисовываются. Какие добрые люди… — иронично улыбнулся я. — «Товарищи» мои, хе-хе. — Тебя это забавляет? — выгнула бровку богиня. — А тебя как будто нет? Но Архонт со мной… На мне. Выкручусь. А вот что с Перуэр? Крукабена? — Крукабена сейчас в особняке в больничном крыле. Восстанавливается после поединка под присмотром врача и нескольких охотников. Перуэр же некоторое время наблюдала за ней издалека, видимо, желая закончить начатое тобой, но всё же отступила, поняв, что не сможет реализовать это. Внутрь её не пустили, ведь она не является членом Сумеречного двора. Поэтому она отправилась домой. Судя по всему, госпожа Торе уже в курсе произошедшего. Но деталей я пока не знаю – за каждой каплей уследить я не могу. — Понятно… Ну, главное, что с Перри всё в порядке, — вздохнул я, прикрывая глаза на миг. Но руки продолжали гладить богиню. Шанса я не упускал – эта гладкая кожа и тепло были единственным приятным в этой дыре. — А за себя не страшно? — хмыкнула Фока. — Я уже не первую жизнь живу и боюсь уже не так, как раньше боялся до смерти. Выберемся как-нибудь, — я открыл глаза и посмотрел прямо на неё. — Я уверен, что моё начальство не оставит своего работника тут гнить и уже придумало план, как местных негодяев покарать. Или хотя бы не дать им «забить» меня в этом удручающем месте. Богиня улыбнулась довольно и плавными движениями взяла мои руки, отцепляя их от своих обнажённых бёдер. — Ой. Я… я не знаю, как они там оказались, — попытался я скосить на дурака, с невинным видом. — Будем считать это… предоплатой твоему будущему заданию, — мило улыбнулась Фокалорс, медленно исчезая: тело её теряло плотность, контуры расплывались в синеватом свечении, словно растворяясь в воздухе камеры. — А пока что приводи себя в порядок и жди. Уже совсем скоро справедливость восторжествует! И исчезла. Пафосно и эффектно, однако. Тем не менее, интрига придала сил. Я с кряхтением сел, потом встал, разминая затёкшие мышцы. Холод камеры пробирал до костей, но внутри уже теплилось что-то новое – ожидание.

***

Рафаэль Лоярд, лысый старик с широкими плечами и тяжёлым взглядом, сидел в просторном, но душном кабинете на втором этаже особняка Сумеречного двора. Комната была обставлена по-старому: массивный дубовый стол, заваленный свитками и пергаментами с печатями организации, высокие шкафы с книгами по фехтованию и древним уставам, камин, в котором едва тлели угли, отбрасывая слабые отблески на потемневшие от времени гобелены с изображениями легендарных сражений прошлого. Воздух пах пылью, старым пергаментом и лёгким ароматом красного вина из Ли Юэ – густого, терпкого, с нотами спелой вишни и дуба. Он откинулся в тяжёлом кресле с резной спинкой, обитом потёртой кожей, и медленно поднёс к губам хрустальный бокал. Вино плеснулось внутри, отражая тусклый свет масляной лампы на столе. Рука его – большая, мозолистая от десятилетий с мечом – слегка дрожала. Голова раскалывалась невыносимо: весь вечер стоял сплошной гул – крики, оры, стук кулаками по столу. Одни требовали немедленной казни этого проклятого мальчишки, другие, более старые, монотонно цитировали уставы, третьи просто выплёскивали ярость и скорбь, едва не переходя к драке прямо там. Но сильнее всего жгло внутри другое – смерть Эдмона. Старого друга. Почти брата. Они с Эдмоном знали друг друга с юности, вместе вступали в двор, вместе проливали кровь на настоящих экзаменах и миссиях, когда организация ещё была живой, а не этой пародией с подставными боями и покупными титулами. Эдмон всегда был тем, кто держал честь – строгим, но справедливым. И вот он влез в дуэль. Рафаэль видел это своими глазами: как старик, несмотря на возраст, рванулся вперёд с неожиданной прытью, когда ледяной клинок Филиппа уже летел к горлу Крукабены. Защитить её. Их общую ученицу. Девушку, которую они с Эдмондом вытащили из низов, вырастили, научили всему. Почти дочь. А в итоге – тело друга разрублено пополам на промёрзшей земле внутреннего двора. Кровь растеклась тёмной лужей, мгновенно покрываясь инеем от магии мальчишки. Глаза Эдмонда, остекленевшие, всё ещё смотрели с удивлением и лёгким упрёком – как будто спрашивали: — «За что?» Эта картина стояла перед глазами Рафаэля неотступно, вызывая тошноту и глухую, тяжёлую боль в груди. По уставу всё было однозначно: дуэль охотников – до конца, без вмешательства. Кто влез – тот и поплатился. Мальчишка в своём праве. Его следовало освободить немедленно, даже с извинениями. Но как? Как отпустить убийцу Эдмона? Как смотреть в глаза тем, кто считал старика последним оплотом былого величия двора, его живой историей? И ещё эти слова Филиппа перед боем – громкие, полные ненависти: — «Матерь Дома Очага заплатит за свои преступления сегодня!» Они засели в голове занозой, не давая покоя. Для Рафаэля не было секретом, что Крукабена заняла пост Матери в этом приюте. Они с Эдмоном помогли ей тогда – прикрыли, поддержали, видели в ней талантливую девушку из народа с тяжёлой судьбой, которую двор приютил и взрастил как свою. Добрую, упорную, преданную. Но неужели за этой маской скрывается кто-то другой? Монстр, способный на преступления, о которых кричал этот северный щенок? Неужели они с Эдмоном столько лет слепо верили в образ, который сами же и создали? Что же случилось с их ученицей в Снежной? Рафаэль сделал ещё один глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло, и тяжело поставил бокал на стол. Пальцы сжались в кулак. Воспоминания о Крукабене нахлынули: её первая тренировка, когда она, ещё девчонка, стояла до крови на ладонях. Её первая победа. Её тихая улыбка, когда они с Эдмоном хвалили её… Дверь кабинета с грохотом распахнулась, без стука, без предупреждения, ударившись о стену так, что лампа на столе дрогнула. В проёме стоял один из молодых охотников – лицо бледное, как мел, глаза расширенные от страха, дыхание прерывистое. Рафаэль резко выпрямился в кресле, лицо его налилось кровью, седые брови сошлись в гневную складку. — Какого хера ты сюда ворвался без стука, выблядок? — прорычал он низким, тяжёлым голосом, от которого стены, казалось, задрожали. Охотник запнулся, отступив на шаг, но всё же выдавил: — Господин Лоярд!.. Госпожа Архонт прибыла во двор. Рафаэль замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. Бокал в руке медленно опустился на стол, вино плеснулось через край, оставив тёмное пятно на пергаменте. — Что? — спросил он уже тихо, почти шёпотом, голос вдруг стал сухим и хриплым. — Госпожа Фурина де Фонтейн прибыла и требует немедленно освободить Филиппа. И также требует главного. Она очень недовольна. В кабинете повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь потрескиванием углей в камине. Рафаэль сглотнул ком в горле, чувствуя, как мир вокруг рушится окончательно. Он не ожидал такого поворота – и уж точно не так быстро. Гидро Архонт лично? Огласка на уровне одного из Семи? Это меняло всё: правила, традиции, личные чувства – всё уходило на второй план. Руки его сами собой сжались в кулаки на подлокотниках кресла, костяшки побелели, но внешне он сохранил самообладание – годы в интригах научили держать лицо. — Хорошо, — произнёс он наконец, медленно вставая. Кресло скрипнуло громко в тишине. Голос был ровным, хотя внутри бушевала буря. — Идём…

***

Ожидание не продлилось долго. Минут через пятнадцать, а может и чуть больше, по коридору подземной темницы раздались шаги – сначала приглушённые, потом всё отчётливее: тяжёлые, размеренные ботинки и лёгкий, но уверенный стук каблучков по каменному полу. Я уже стоял у двери, опираясь о холодную стену, – силы вернулись не полностью, но достаточно, чтобы не шататься и держать спину прямо. Ключ лязгнул в замке. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме появились двое. Сначала мой знакомый старикан – лысый, с понуро опущенными плечами, лицо его было серым, осунувшимся, под глазами тёмные круги. Глаза избегали моего взгляда, губы сжаты в тонкую линию. А рядом – она. Фурина, богиня деменции. Не Фока в откровенном платье, что недавно сидела на мне, а официальная Гидро Архонт в полном параде: тёмно-синий мундир с золотыми эполетами и сложной вышивкой в виде волн и капель, белоснежные перчатки, высокая шляпа с синим пером. Волосы уложены идеально, глаза – холодные с лёгким прищуром гнева. Выражение лица – смесь высокомерия и сдержанного презрения. Настоящая богиня, готовая разнести весь этот старый двор одним словом. Рафаэль молча отпер решётку, отступил в сторону и жестом пригласил меня выйти, не поднимая глаз. — Рад видеть вас, госпожа Фурина, — кивнул я богине, переступая порог камеры. Голос всё ещё был чуть хриплым от усталости и электро-разряда, но я постарался звучать ровно и уверенно. — В какой-то мере и я рада видеть тебя, Филипп, — ответила она слегка высокомерным, манерным тоном с лёгким акцентом на каждом слоге, будто произносила реплику на сцене. — Хотя, признаюсь, ожидала встретиться с тобой при куда более приятных обстоятельствах – возможно, за чаем в Опере Эпиклез или на каком-нибудь приёме. Увы, реальность оказалась прозаичнее. Впрочем, может это и к лучшему: подобные инциденты помогают выявить очаги несправедливости даже в одной из самых древних и, как считалось, верных Фонтейну организаций. Она медленно повернула голову и окинула Рафаэля холодным, почти ледяным взглядом сверху вниз, словно он был не временным главой двора, а провинившимся слугой. — Я почти разочарована, господин Лоярд. Почти. Ведь Сумеречный двор всегда гордился своей честью и соблюдением традиций, не так ли? Рафаэль глубоко выдохнул, плечи его поникли ещё сильнее. Он шагнул вперёд и протянул мне мой меч – тот самый, который я носил для красоты. — Согласно древним правилам и закону о дуэли охотников Сумеречного двора, — начал Рафаэль глухим, тяжёлым голосом, явно давя каждое слово через силу, будто они жгли ему горло. — Любой, кто вмешается в поединок, берёт на себя все риски и соглашается с ними заранее, включая смертельные исходы. Вины… кхм, вины твоей, Филипп, нет в смерти господина Эдмона. Это было исключительно его решение, его выбор вмешаться, и именно оно привело к такому трагическому исходу. Он сделал паузу, сглотнув, и продолжил, голос стал чуть тише: — Сумеречный двор официально заявляет: мы не имеем к тебе никаких претензий по этому поводу. Последовавшее задержание, арест и содержание под стражей – это был порыв эмоций, ошибка, вызванная горем и смятением. Виновные в этом превышении понесут соразмерные наказания, как того требует устав. А двор выплатит тебе полагающуюся компенсацию за все доставленные неудобства, за моральный ущерб и за прерванную дуэль, в соответствии с традициями. Его голос дрогнул на последних словах, и он низко поклонился мне. — И ничего сложного в этом нет, не так ли? — холодно, с лёгкой насмешкой произнесла Фурина, окидывая старого охотника взглядом, полным презрения и разочарования. — Всё могло быть решено быстро и достойно, без лишнего шума, без моего личного вмешательства. Ведь правда, господин Лоярд? Фонтейн гордится своими законами, и я ожидала, что такая почтенная организация, как ваша, подаст пример остальным. — Всё так, госпожа Фурина, — Рафаэль низко поклонился уже ей, голос его был полон смирением и усталостью. — Прошу принять мои глубочайшие извинения за причинённые неудобства как вам, так и господину Филиппу. Это была ошибка, и мы её исправляем. — Хм, — Фурина фыркнула тихо, отворачиваясь от него с театральной грацией, перо на шляпе качнулось. Она посмотрела на меня, глаза её слегка смягчились, но тон остался официальным. — Идём же, Филипп. Справедливость восторжествовала вновь – как и должно быть в Фонтейне. Но поверь, я прибыла за тобой не только ради этого неприятного инцидента. У нас есть дела поважнее, которые требуют твоего внимания. Я молча кивнул, пристегнул меч к поясу и последовал за ней по коридору темницы. Шаги наши эхом отдавались от каменных стен: мои – чуть неровные, с лёгким прихрамыванием, всё ещё слабые после яростного боя и того проклятого разряда, её – уверенные, чёткие, как удары дирижёрской палочки. Фурина шла впереди, не оглядываясь, спина прямая, шляпа с пером слегка покачивалась в такт движению. Рафаэль остался стоять у открытой камеры, – я даже не обернулся. Мы прошли по темнице недолго: миновали несколько пустых клетей с ржавыми решётками, где воздух был тяжёлым от плесени и старой крови, поднялись по узкой винтовой лестнице – ступени скрипели под ногами, лампы в железных держателях чадили, отбрасывая длинные тени. Вышли на первый этаж особняка, который был мне уже знаком: просторный холл с высокими сводами, гобеленами на стенах и стойками с оружием. Редкие охотники, что попадались замирали, провожая нас удивлёнными, а порой и испуганными взглядами. Кто-то шептался за спиной, кто-то поспешно кланялся Архонту. Фурина не удостаивала их даже взглядом – шла вперёд, как будто весь этот двор принадлежал ей по праву. Наконец мы вышли из здания: тяжёлые дубовые двери распахнулись перед нами и холодный вечерний воздух Фонтейна ударил в лицо – свежий, с лёгким запахом реки. Территория Сумеречного двора была тихой: факелы горели по периметру, несколько фигур вдалеке спешили по своим делам, но все старались не смотреть в нашу сторону. На улице, уже у самых ворот, нас ждала карета. Но не простая, запряжённая лошадьми, а самоходная: элегантная, чёрно-синяя с золотыми акцентами, без кучера и упряжки. Колёса с сложными шестерёнками тихо жужжали в ожидании. В последний раз я катался на похожей с Дотторе. А теперь вот с клоном Фокалорс, в образе официальной Фурины. — Идём внутрь, — произнесла она тихо, но властно, не терпящим возражений тоном, открывая дверцу кареты сама. Я молча подчинился, забравшись внутрь: салон был роскошным – мягкие сиденья, обитые синим бархатом, маленькие окошки с тонированным стеклом, лёгкий аромат морской соли и цветов. Фурина села напротив, карета плавно тронулась сама собой – без рывка, без шума. Я устроился поудобнее, но внутри сгорал от вопросов: чем это всё закончится? Куда мы едем? Что за «дела поважнее»? Но пока молчал, глядя на неё выжидающе. Карета выехала за ворота Сумеречного двора, оставляя позади этот проклятый особняк, и покатила по улицам Фонтейна – огни города мерцали за окнами, отражаясь в каналах. Фурина сняла шляпу, положив её рядом, и наконец посмотрела на меня прямо – в глазах мелькнуло что-то знакомое, не официальное, а то самое, фокалорсовское тепло. — Ну что, Филипп, — произнесла она уже нормальным голосом, без театрального акцента, с лёгкой улыбкой. — Теперь можно и поговорить по-настоящему…