Глава 60. Ночь в столице

***

— Думаю, выбор – это не то, что у меня сейчас есть, — хмыкнул я, не отводя взгляда от Фурины и слегка откидываясь на спинку сиденья. — Впрочем, поговорить с богиней я никогда не против, особенно после столь стремительного и эффектного спасения из лап этих старых охотников. — Верно подмечено, — кивнула она, голос стал чуть мягче, но всё ещё с той фирменной театральной интонацией. — Многие обожают повторять эту высокопарную фразу: «Выбор есть всегда». Красиво звучит на сцене, правда? Но в реальности… в реальности это работает далеко не так. Выбора порой просто не предусмотрено. Как сейчас, например. Я нахмурился, чувствуя, как внутри что-то напряглось. — Нет-нет, — быстро добавила она, заметив мою реакцию, и подняла ладонь в перчатке. — Я не держу тебя силой здесь, в этой карете, и не собираюсь тащить на эшафот. Просто… хотела бы получить честные ответы на несколько вопросов. Лично от тебя. Без свидетелей, без официальных протоколов. Карета продолжала неспешно курсировать по широкой улице столицы: за тонированными окошками мелькали освещённые фонарями фасады зданий, отражения в спокойных каналах, редкие прохожие – всё мирно, без намёка на ловушку или допрос с пристрастием. — Я постараюсь утолить ваше любопытство, госпожа Архонт, — спокойно ответил я, расправляя плечи. — Но чудес не обещаю. У меня не так много тайн и по-настоящему интересных историй. — Думаю, ты немного прибедняешься, Филипп, — улыбнулась она уголком губ, и в руке её внезапно появился сложенный листок бумаги – аккуратный и… знакомый. — Или мне стоит называть тебя «Эдвардом Элриком»? Алхимиком, что решил сменить свой профиль на стихотворчество и внезапно стал моим самым преданным… поклонником. — Ох… Даже не знаю, что тут сказать… — улыбнулся я в ответ, чувствуя лёгкое смущение. — Похоже, меня раскрыли окончательно. — Не так сложно догадаться, когда мой любимый поэт почти прямо заявляет о себе в стихе и просит помощи, — хмыкнула Фурина, развернув листок и пробежав глазами по строкам. — Давно я не получала новых стихов. Честно говоря, уже начала думать о всяком плохом – вдруг талант иссяк, или хуже. И какого же было моё удивление, когда я получила новое послание. Но там, помимо привычных строк о страсти, любви и трепете сердца, я нашла несколько новых… где сообщалось о событиях в Сумеречном дворе, о дуэли, о несправедливом аресте и даже намёк на просьбу о вмешательстве. Аа-а… Вот, значит, как Фока призвала сюда своего клона на разборки. Интересненько... Но почему она не могла просто приказать напрямую без всяких разговоров? И устроила этот театральный трюк со стихами? Мне вообще казалось, что тема со стихами давно закрыта, ведь меня раскрыли и цели изначального плана были достигнуты… Оказывается, нет? Странно… Я особенно не лез в детали их «клон-отношений» – понимал только, что это полноценные личности, живущие отдельно, пока настоящая Фокалорс прячется в тени и бездельничает. И сейчас передо мной сидела именно Фурина – живая, сложная, с собственными эмоциями, а не пустая марионетка. Видимо, не просто так Фокич в тени сидит. А раз так, то, наверное, и мне нужно не шибко сильно отсвечивать по этому поводу. — Ситуация вышла крайне… неприятной и непростой, — начал я, подбирая слова. — Столкнулся сухой закон с человеческими эмоциями, желаниями и старыми дружбами. По закону я как бы невиновен… Ну, насколько я законы наши знаю. А по факту меня хотели забить прямо в той камере, а потом придумать красивую ложь для оправдания моей кончины. Было только два пути: кровавый и уже точно незаконный или просьба о помощи той, кому я столько строк посвятил и в которую верил всей душой. И, как видите, не прогадал. Очень рад этому. — Не спеши с выводами и благодарностями, — хмыкнула она, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Наш разговор ещё не окончен, и ответы на следующие вопросы могут полностью изменить итог этого дня для тебя. Она сделала паузу, сложила листок и спрятала его в карман мундира. — Скажи честно: о чём ты думал, когда отправлял мне подобные письма? Чего ты хотел добиться на самом деле? — Внимания к своей скромной персоне, — пожал я плечами, глядя прямо. — Только и всего. Хотел, чтобы вы заметили, улыбнулись, может быть, вспомнили в хорошем настроении. — Ну, ты своего добился. Поздравляю, — кивнула она. — Сейчас всё моё внимание сосредоточено только на тебе. Дальше что? Какой был план? — Ничего особенного. Мне казалось, что вам, госпожа Фурина, иногда бывает скучно в этих бесконечных приёмах, судах и церемониях, которые повторяются уже века. Хотел немного разбавить ваши будни стихами, которые писал от чистого сердца. Без задних мыслей. — Правда? — переспросила она, прищурившись с лёгкой улыбкой. — Я считаю, что нет ничего странного в том, что мужчина или даже юноша, вроде меня, завидев вас, может просто влюбиться. Красота, грация, сила, ум – всё это заставляет сердца трепетать. И… моё в том числе, — вполне честно сказал, ведь и правда Гидро Архонта считал очень красивой дамой, независимо от амплуа. — Но я голову не потерял и понимал: я не один такой уникальный в мире, и нужен иной подход, не стандартный букет цветов или серенады под окном, после которых меня за руки уведут жандармы. И в какой-то момент дал волю рукам и фантазии. А дальше вы уже всё знаете. Рад. Очень рад, что мои не самые… скромные стихи пришлись вам по душе. Фурина странно улыбнулась – уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то сложное: то ли удовольствие, то ли лёгкая растерянность. — Формально это нарушение закона – анонимные послания Архонту с… подобным содержанием, — произнесла она тихо, но без угрозы. — Но… если ответишь честно на следующий вопрос, то я так уж и быть закрою на это глаза… На некоторое время. — Постараюсь, — кивнул я, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее. Она наклонилась чуть ближе, голос стал почти шёпотом: — Я нахожу странные параллели между поэтом, который пишет обо мне и для меня в жанре преимущественно эротическом, страстном, иногда даже запрещённом, и слухами, что в последнее время наводнили Дворец Мермония… Про молодого юношу, которого я якобы соблазнила, утащила к себе в покои и… держала там всю ночь. Слухи, конечно, бывали и раньше – жизнь Архонта длинная, а люди любят придумывать. Но в этот раз всё несколько иначе. Слишком много деталей совпадает. И я хочу знать правду, Филипп. Это… ты был в моей постели той самой ночью? Сердечко-то застучало в груди пуще прежнего – как молот по наковальне, отдаваясь в ушах громче гудения механизмов кареты. Всё же именно её попу я лапал тогда… Отступать некуда: ложь она почувствует сразу, наверное, а правда… правда может всё изменить. Но я посмотрел ей прямо в глаза и ответил спокойно: — Да. Фурина словно немного потухла в тот же миг: плечи её слегка опустились, она откинулась назад на спинку сиденья, сложила руки в замок и положила их на колени – аккуратно, как на официальном приёме. Взгляд сначала ушёл в тонированное окно, потом вернулся ко мне, уже без той игривой искры, а с чем-то более сложным. — Ну… Я… — начала она, запнувшись впервые за весь разговор, голос стал тише, почти растерянным. Она отвела взгляд снова в окно, прикусив губу. — Я тебя услышала и… попрошу тебя, Филипп, не распространяться об этом нигде и никак. Слухи должны остаться слухами. Это было… случайностью, которая послужит уроком для всех нас… И для тебя уверена, что это послужит не только уроком, но и хорошим «материалом» для будущих творений. Всё же… для твоей направленности это, наверное, очень важно… Что-то совсем поплыла эта богиня. Фокалорс бы сейчас вальяжно махнула пальчиком, развернула бы карету, пошутила про то, что без постоянной практики творческий запал может и пропасть, и мы бы поехали прямиком в Дворец Мермония. У Фурины с этим дела обстоят иначе. — Ваше слово – закон, — ответил я спокойно, но с лёгкой улыбкой. — Но если что, я всегда буду готов поддержать вас в трудную минуту. Фурина так странно на меня взглянула – словно я не просто предложил помощь, а прямо здесь в карете предложил заняться чем-то неприличным, о чём мы с Торе в стихах писали. Глаза её расширились на миг, щёки слегка порозовели, и она быстро отвела взгляд. — Буду иметь это в виду, — коротко ответила она, кашлянув в кулак и выпрямляясь. — Но эти вопросы касались нас с тобой. А теперь я хотела бы, чтобы ты передал моему… клону послание. Она сделала паузу, глядя на меня внимательно, словно проверяя реакцию. — Я ведь правильно понимаю, что ты… имеешь весьма тесный контакт с моим клоном, который представляется моим божественным именем – Фокалорс? — Ну, допустим, — осторожно ответил я, не отводя взгляда. — Контакт в последнее время и правда весьма… тесный. Но я уже начинаю немного путаться в том, кто здесь клон, а кто нет. Уже начинает казаться, что клон – это я. У Дотторе клоны, у Гидро Архонта клоны… Везде клоны. — Это нормально, — кивнула Фурина, и в её голосе мелькнуло облегчение. — Про моих водяных клонов знает не так много людей, и никто тебе не будет рассказывать о всех деталях этой воистину сложной магии. Верно утверждать, что я клон, как и то, что я оригинал. Это уже скорее вопрос философии и разных точек зрения, который я не намерена обсуждать ни с кем. Главное то, что ты поддерживаешь связь с одной из моих… «своевольных частиц». Только это сейчас важно. Она подняла руку, и в тусклой вспышке магии в её ладони материализовался аккуратно сложенный листок бумаги. — Со стороны простого обывателя может показаться, что последствия «чёрного дня» устранены и жизнь вернулась в Фонтейн, как прежде. Однако это не совсем так, — холодно заявила она, голос стал жёстче. — Первоисточник проблемы, его ядро остаются целы и неподконтрольны Фонтейну. Уже было предпринято несколько шагов, но необходимого результата это не привнесло и в какой-то степени только усложнило положение дел. До той степени, что меня начали уже прямо шантажировать и обвинять во всех смертных грехах, — добавила она с иронической усмешкой, но в глазах мелькнула усталость. — Я хочу, чтобы ты вместе с моим клоном чуть позже ознакомились с содержанием присланного мне письма и помогли с решением этой проблемы. — И я в том числе? — уточнил я, принимая письмо. — Моя часть доверилась тебе, и у меня просто нет повода ставить её решение под сомнение. Это по своей сути и мои решения тоже, — улыбнулась богиня, но улыбка вышла усталой. — Но учти, что, если содержание этого письма окажется известно кому-то ещё – я об этом узнаю и сделаю всё возможное, чтобы ты понёс за это суровое наказание. Это не игрушки. Прочёл письмо и уничтожил. Никому не хвастаться, не рассказывать, ни в стихах не упоминать – всё очень серьёзно. — Я вас услышал, — кивнул я и убрал письмо во внутренний нагрудный карман куртки, чувствуя, как оно лёгким холодком отзывается через ткань. — Отнесусь со всей ответственностью к тому доверию, что вы проявляете ко мне. И тут карета плавно остановилась. Я взглянул в окно и увидел знакомую привокзальную площадь – совсем недалеко от моего дома. — Тогда на этом наша встреча подходит к концу, — заявила богиня, голос снова стал официальным. — Рада была встретиться со своим поклонником, но всему хорошему понемногу. Дверь кареты открылась сама собой – механизмы тихо зашипели, выпуская тёплый воздух салона в прохладный вечер. — Ещё раз благодарю вас за оказанную помощь и доверие, — кивнул я, вставая и выходя на тротуар. На улице меня встретила приятная прохлада. Я поправил плащ, чувствуя, как письмо в кармане слегка оттягивает ткань. — Удачи. И не забывай про стихи, Эдвард Элрик! — с лёгкой усмешкой произнесла Фурина напоследок, прежде чем дверь кареты захлопнулась. Карета тронулась, механизмы загудели тише, и она плавно скрылась в тумане ночного города. Я постоял несколько секунд, глядя вслед, потом развернулся и пошёл в сторону дома. Но не успел я дойти до знакомого подъезда, как позади раздался знакомый голос – спокойный, с лёгкой насмешкой и ноткой усталости: — Какие, однако, у тебя интересные связи появились, Филипп… Даже немного завидно в какой-то степени. Я улыбнулся и обернулся. Под фонарём возле одной из скамеек на площади стояли трое: Торе, Перуэр и Дотте собственной персоной. Все трое были неожиданно в зелёной форме Гильдии с тёмными плащами на плечах. Они выглядели так, будто бежали всю дорогу и сейчас немного передохнули – волосы слегка растрёпаны, щёки раскраснелись, дыхание ещё чуть тяжёлое. Но улыбались – искренне, с облегчением. — А вот нечего на окраинах всяких сидеть и попу морозить, — хмыкнул я, упирая руку в бок. — Давно бы приехала сюда и тоже колесила бы вместе с Архонтом… Или это на самом деле нотки ревности? — Ревности? С чего бы? — удивилась Дотте, подходя ближе, её алые глаза блеснули в свете фонаря. — Ну как же? — подмигнул я. — Теперь меня на карете катаешь не ты, а совсем другая дама. Должно быть, не самое приятное чувство, когда у тебя уводят такого перспективного жениха. — Ха-ха-ха, — тихо рассмеялась Торе, прикрывая рот кулаком. — Всё такой же маленький негодяй, — усмехнулась она, и мы обнялись. Коротко, крепко, по-настоящему, как всегда между нами. Я отстранился и улыбнулся, глядя на всех троих. — Рад видеть своего наставника, — кивнул я Дотте. — Особенно в компании моих самых верных подруг. Я так понимаю, у вас тут готовилась целая мини-операция по вызволению одного не самого удачливого, но весьма обаятельного парня? — Мы действительно готовились к такому, — подтвердила Торе, и её лицо прямо-таки светилось довольством, несмотря на усталость. — План был готов: проникновение, отвлечение, эвакуация. Катя прибыла вместе с Дотте в столицу и помогла с нарядами для конспирации, чтобы не привлекать внимание. Но мы надеялись, что до такого сценария всё же не дойдёт. Дотте отчего-то была уверена, что у тебя есть даже на такой случай план. — Филипп обладает удачей такой сильной, словно его Архонт в попу поцеловала, — хмыкнула Дотте, скрестив руки на груди. — И для меня было очевидным, что текущая ситуация не станет особой проблемой. Кучка аристократов на эмоциях нарушила свои же правила и некоторые законы на глазах кучи людей. Рано или поздно отпустили бы и так. — Но тем не менее собрала отряд, — заметил я, приподняв бровь. — Ну не совсем всё так, — Дотте отошла в сторону и показала рукой на Перуэр, которая в компании взрослых фигуристых дам выглядела совсем маленькой. — Инициатором вылазки стала твоя сестра. Если бы не её желание и неожиданная прыть, то я бы сейчас так и сидела на кухне и пила чай под невероятные рассказы Торе. Перри от её слов немного засмущалась, опустила взгляд и тихо пробормотала: — Я просто сделала то, что считала нужным в данной ситуации… — Спасибо, — кивнул я ей, глядя прямо в глаза. — Ситуация была действительно скользкой и непростой. И ставка на «божественную поддержку» могла не сыграть. А без неё перспективы у меня складывались совсем не добрые – отпускать просто так меня не сильно хотели. Я еле-еле Крукабену на жопу посадил, а тут пришлось бы со всем двором сражаться. У меня, конечно, осталось пара фокусов интересных, но доводить до них совсем не хотелось – проблем потом не оберешься. Рука Дотте легла мне на волосы, взлохматив их привычным движением. Эта привычка у неё появилась ещё со времён жизни в поместье, и мне она нравилась. — Главное, что всё позади. И ты наконец навалял этой суке, которая подумает лишний раз, прежде чем лезть к тебе. — Ну да… Но было бы лучше, если бы она оставалась со мной более расслабленной, — хмыкнул я. — Тем проще. Но что есть, то есть. — Ну, всё. Довольно разговоров, — заявила Торе, подходя ближе и уже осматривая меня взглядом медика. — У тебя столько ран… Нужно нормально их осмотреть и перевязать! В дом. Все в дом! На сегодня приключения окончены! У всех! Она развернулась и направилась к подъезду первой, как всегда, беря всё в свои руки. Дотте же с ухмылочкой подхватила меня под локоть, Перри шла рядом, то и дело бросая на меня быстрые взгляды – будто боялась, что я исчезну снова. Мы вошли в подъезд, поднялись по лестнице, и дверь квартиры открылась с привычным скрипом. Внутри было тепло, пахло чаем и домом. А впереди ждали тихая ночь, перевязка ран и разговоры – те, которые можно вести только с теми, кому доверяешь.

***

Дворец Мермония, глубокая ночь. Личные покои Фурины. Комната освещена лишь несколькими лампами, пламя которых дрожит от сквозняка – свет тусклый, золотисто-оранжевый, отбрасывает длинные тени на стены, обитые тёмно-синим шёлком. Высокие окна с витражами пропускают лунный свет, смешанный с отблесками фонарей Фонтейна. В углу – туалетный столик с трёхстворчатым зеркалом, заваленный флаконами духов, пудреницами, стопками нот и сценариями. На полках книги по драматургии, партитуры, выцветшие афиши её собственных постановок. В центре стоял низкий столик с резными ножками, на котором стоит бутылка вина и бокал, в котором осталось несколько капель рубинового напитка. Фурина ходила по комнате быстрыми, рваными шагами. Каблуки её туфель стучали по паркету резко, почти сердито, эхом отражаясь от стен. Она была в своём классическом наряде. Волосы распущены – длинные пряди падали на плечи, несколько прилипли к вискам от пота и нервов. Руки то сжимались в кулаки, то разжимались, пальцы теребили края синего «мундира», оставляя красные следы на коже. Она остановилась посреди комнаты, уставившись в пустоту. — Как же я могла… — прошептала она, голос дрожал. — Как я могла позволить этому случиться? Я – Гидро Архонт! Я должна быть выше этого… выше всего этого! Я должна быть недосягаемой, величественной, непреклонной! Она резко развернулась к зеркалу, ткнула пальцем в своё отражение – лицо бледное, глаза красные от слёз и вина, губы дрожат. — Ты! — почти крикнула она. — Ты должна была держать всё под контролем! Ты должна была сказать «нет»! А вместо этого… ты напилась! Ты позволила себе утопить всё в вине, а потом… потом позволила ему остаться! Ты позволила ему лечь рядом! Ты позволила ему… видеть тебя такой… такой пьяной, слабой, обычной! Она отвернулась, сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Я должна была остановить это! Я должна была сказать «хватит»! Я должна была напомнить себе, кто я! Я – Архонт! Я не могу… я не имею права… быть просто девушкой! А я… я напилась! Я разрешила себе забыть! И теперь… теперь я знаю, что это был он! Он сам сказал! Он был там! Он спал рядом! А я… а я ничего не помню! Я проснулась одна, а в голове – пустота! А потом… потом начали шептаться! Слухи! Что я… что я провела с ним ночь! Что я… что я соблазнила его! И это правда! Это правда, потому что он был там! Он сам признался! А я… а я даже не помню! Голос сорвался. Она снова начала ходить – теперь быстрее, почти бегом, шорты шуршали, лампы отбрасывали длинные тени. — Я ненавижу себя! — голос сорвался в крик. — Я ненавижу эту слабость! Я ненавижу то, что я не помню! Я ненавижу, что я позволила этому случиться! Я ненавижу, что я хотела этого давно! Я ненавижу, что я всё ещё думаю об этом, даже сейчас! Я ненавижу, что я… я позволила ему увидеть меня такой! Без маски! Без роли! Без одежды! Без всего, что делает меня богиней! И теперь… теперь моя маска… мой спектакль… всё, что я строила пятьсот лет… всё под угрозой! Она остановилась у столика, тяжело дыша. Взгляд упал на бутылку вина. — Это ты во всём виновата! — почти крикнула она, ткнув пальцем в бутылку. — Предательница! Сколько лет мы вместе, а ты… ты так подло со мной поступила! Ты знала, что я не могу себе этого позволить! Ты знала, что я запретила себе всё, что делает человека… человеком! А ты взяла и подтолкнула меня, искусила! Ты позволила мне напиться! Ты позволила мне забыть, кто я! Она схватила бутылку, подняла её к глазам, тряхнула – последние капли вина плеснулись внутри. — Ты знала, что я не могу себе позволить чувствовать! Ты знала, что я должна быть выше этого! А ты… ты позволила мне быть слабой! Ты позволила мне быть… человеком! И теперь я не могу это забыть! Теперь я не могу перестать думать о том, что было! И если он… если он расскажет… если кто-то узнает… то всё рухнет. Всё, ради чего я жила пятьсот лет… всё рухнет. Она поставила бутылку обратно. — Я ненавижу себя, — прошептала она, голос дрожал от слёз. — Я ненавижу, что я такая… незрелая! Такая… глупая! Такая… обычная! Я должна была быть сильнее! Я должна была остаться в своей роли! Вечно! Но… но теперь всё под угрозой… Она медленно подошла к кровати, ноги подкосились, и она села на край, глядя в пустоту. Несмотря на слова, руки сами потянулись к бутылке – пальцы дрожали, но схватили её крепко. Она поднесла горлышко к губам, сделала долгий, медленный глоток – вино обожгло горло, но принесло знакомое облегчение, то самое, что спасало её от стресса последние века. Последние капли стекли по подбородку, оставив рубиновые следы на белом воротнике. Фурина упала на кровать, не раздеваясь, не снимая мундир. Бутылка осталась в руке, она прижала её к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Лежа на спине, уставившись в потолок, она тихо прошептала: — Я устала… — голос был хриплым от слёз и вина, но искренним как никогда, без малейшей нотки театральности. — Я так устала… от масок… от роли… от этой вечной игры… Я устала притворяться… устала быть сильной, когда внутри всё рушится… устала быть одной… Я устала психологически… устала жить в этой клетке, где каждый день новый спектакль, а я – единственная зрительница и актриса одновременно… Она сделала ещё один глоток – последний, пустую бутылку просто откинула в сторону на покрывало. — Но… — голос стал чуть твёрже, словно она цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг. — Я всё равно не сдамся. Нет-нет-нет! Я теперь знаю, что Фокалорс не бездействует. Я получила прямое подтверждение. Она действует. Она… она жива, она всё ещё существует. И значит… значит, всё не зря. Всё, что я делала пятьсот лет… всё, что я терпела… всё это имело смысл. Она закрыла глаза, всё ещё сжимая пустую бутылку в руке, прижимая её к груди, как последнее доказательство того, что она ещё жива. — Я её не подведу, — тихо сказала она в темноту. — Я не подведу. И тишина комнаты поглотила её слова, оставив только слабое дыхание и далёкий шум начинающегося дождя за окном.