Глава 79. В тени...

***

Как ни странно, но даже в таком пропитанном сыростью, ржавчиной и машинным маслом месте, как Крепость Меропид, оставался островок для настоящего творчества. Человеческая природа глубоко под водой отказывалась окончательно дичать, цепляясь за любые проявления прежней, нормальной жизни. — Кровавым пожаром зарделась заря, Сегодня Снежная лишилась Царя. В этот вечер в одном из просторных залов общественного сектора верхнего уровня было непривычно людно. Когда-то давно, судя по размаху архитектуры, это просторное помещение задумывалось как полноценный внутренний театр с большим залом, но суровые реалии взяли своё, и теперь это была одна из столовых Крепости. Впрочем, в дальней части зала сохранилась настоящая, добротная каменная сцена, которая заметно скрашивала атмосферу этого места. На ней сейчас стоял небольшой хор – мужчины и женщины, выходцы из далекой Снежной. Никаких унылых тюремных роб на них не было: в Меропиде каждый носил то, что хотел или что смог достать, надевая казенную униформу лишь на время тяжёлых производственных смен. Поэтому строгие, пусть и изрядно поношенные наряды выступающих делали картину еще более живой. — Забыт Китежград в дни измены и зол, И белый монарх свой покинул престол. Внизу, за длинными железными столами, сидели люди. Кто-то лениво ковырял вилкой купонную похлебку, кто-то вполголоса спорил о стоимости бракованных деталей, которые сумел вынести за пределы рабочей зоны, но большинство завороженно слушали суровую северную балладу. Пронзительная, тоскливая мелодия эхом разносилась под массивными сводами, и тоска по дому в этот момент была понятна здесь каждому, независимо от того, под небом какой нации он родился. — Умолкли молитвы, и в звёздной пыли Последние ангелы в Бездну ушли. Перуэр же находилась значительно выше всей этой суеты. Прямо над столовой, разрезая полумрак зала насквозь, проходил широкий и надежный мост, соединяющий между собой верхние уровни жилых блоков. Отсюда, со второго яруса, открывался идеальный вид на всю площадь внизу. Опершись ладонями о прохладные каменные перила, девушка неподвижно замерла. Она была на этом мосту не одна – многие обитатели Крепости предпочитали слушать импровизированный концерт именно отсюда, облокотившись на ограждения, – но девушка, казалось, никого не замечала. — В молчании фей, покидавших сей край, Отпели метели потерянный рай… Её взгляд – цепкий, холодный и расчетливый – методично сканировал разношёрстную толпу в столовой. Она подмечала каждое движение: подозрительный шепоток в углу у кухни, нервную жестикуляцию кого-то из завсегдатаев, оценивающие взгляды редких стражников, стоящих на постах или прогуливающихся среди рядов столов. Мелодия медленно затихала, сменяясь глухим гулом одобрения зала, но Перуэр продолжала стоять у перил, словно хищная птица, готовая в любой момент сорваться вниз по первому же сигналу тревоги. Внешне она оставалась абсолютно спокойной, но на душе скребли кошки. Внутри неё бурлила едкая смесь из грусти, печали и даже глухой злости. И злилась она не на кого-то из окружающих, не на жестокий мир вокруг, а на саму себя. На свою собственную бесполезность. Глупо, наверное, было так думать, но эти чувства жгли изнутри, и их источник был предельно ясен. Они уже давно покинули холодные стены Дома Очага, вырвались из-под гнёта Матери и обрели некое подобие свободы. Но здесь, на этой свободе, Перуэр всё чаще ловила себя на мысли, что чувствует себя... лишней. Ненужной и даже обделённой. И дело было вовсе не в отношении к ней других людей, а в её собственном месте в этой новой жизни. Вернее, в его отсутствии. Цель у них всех оставалась одна – уничтожить Крукабену, навсегда вычеркнуть эту угрозу, чтобы обезопасить себя и тех детей, до которых Мать ещё могла дотянуться сейчас или в будущем. Но что в итоге? Основным и единственным двигателем этой идеи стал Филипп. Он первым покинул Дом, принял на себя основной удар и столкнулся с немыслимым количеством опасностей. За это время он обзавёлся множеством связей от мала до велика, дойдя до того, что в его знакомых числилась целая богиня Фонтейна! Филипп изменился: стал взрослее, сильнее, мужественнее и... красивее. Но при этом остался собой. Тем самым Филиппом, рядом с которым всегда чувствуешь себя уютно, безопасно. Рядом с ним всё было так, как и должно быть. Но именно на этом фоне Перуэр всё чаще ощущала себя некой обузой. Филипп был несокрушимой опорой, тараном, пробивающим им путь и несущимся вперёд с весёлым криком. Флорин тоже нашла своё место: она поддерживала их со своей стороны, усердно училась в мастерской, зарабатывала деньги и обрастала полезными связями в столице. Клерви же после пережитого в Доме Очага ожидаемо попыталась просто дистанцироваться, чтобы исцелиться и вернуть ту спокойную, понятную жизнь, которая у неё когда-то была – Перуэр прекрасно понимала, что эмоционально ей это было жизненно необходимо. А сама Перуэр... пока не преуспела нигде. Да, какие-то первые, робкие шаги уже были сделаны: она успешно сдала экзамен в Сумеречном Дворе. Это было неплохо. Но по сравнению с грандиозным путём Филиппа, который умудрялся находить союзников среди Фатуи и богов, её успехи казались ничтожной каплей в море. Было чёткое, саднящее понимание: она способна на большее. И этим «большим» должна была стать её вылазка сюда, в Меропид. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что не сможет прямо сейчас в одиночку организовать побег для госпожи Торе, но она могла собрать важную информацию. Выведать детали, изучить маршруты, чтобы уже впоследствии использовать всё это самой или передать Филиппу. Ей до одури хотелось показать свои способности, доказать свою непоколебимую решимость. И ведь всё получилось. Но затем в Крепости совершенно неожиданно появился сам Филипп. С одной стороны, это безумно радовало, она правда была счастлива его видеть. Но с другой – это дало веский повод для горькой грусти. Почти всё, что она с таким трудом узнала и выведала, в одночасье потеряло ценность, по крайней мере в их нынешней ситуации. А то, что всё-таки пригодилось, оказалось лишь жалкими крохами. И вот итог: прямо сейчас все главные проблемы решает Филипп и его влиятельные контакты. А ей... ей просто позволили прогуляться и «заняться своими делами», пока другие делают настоящее дело. Это на самом деле больно било по гордости, уязвляло до глубины души. Разум твердил, что она не должна так думать, что это неправильно, но такова была реальность. Свои чувства не переделаешь руками, их не отключишь по щелчку пальцев – их можно только чувствовать. — Ох… С этими тяжёлыми мыслями Перуэр тихонько выдохнула. Окинув взглядом огромный зал в последний раз и не увидев внизу больше ничего заслуживающего внимания, она отошла от прохладных перил и уверенным шагом отправилась дальше изучать хитросплетения коридоров Крепости. Какое-то время Перуэр бродила по мрачным, гулким туннелям и запутанным переходам Меропида. Со стороны могло показаться, что её прогулка была абсолютно бесцельной, но это было правдой лишь отчасти. На самом деле она прекрасно знала свою следующую цель, однако сознательно решила растянуть путь до неё, чтобы как можно лучше изучить планировку и увидеть как можно больше деталей вокруг. В таком месте, как эта подводная тюрьма, любая мелочь со временем могла спасти жизнь. Так или иначе, миновав очередной череду сырых каменных коридоров, где под потолком натужно хрипели ржавые трубы, она всё же добралась до следующего большого зала. Это помещение разительно отличалось от переоборудованного под столовую старого театра. Перед Перуэр раскинулась полноценная, монументальная арена: в самом центре находился огромный круглый ринг, обнесенный прочными защитными перилами, а вокруг него плавным амфитеатром взмывали вверх широкие металлические трибуны, огибающие зал со всех сторон. Из обрывков разговоров, которые девушка успела подслушать по пути сюда, она знала, что это место – сердце местной азартной и спортивной жизни. Здесь заключённые могли сойтись в реальном, жестоком бою, чтобы одолеть соперника и заработать солидное количество премиальных купонов. Кроме того, на арене регулярно проводились тренировки по местному единоборству – Панкратиону, представлявшему собой суровый сплав кулачного боя, борьбы и изнуряющих силовых упражнений. Сейчас, судя по всему, на ринге как раз шла одна из таких тренировок. Именно поэтому зрителей на трибунах практически не было – лишь редкие зеваки сидели на верхних ярусах из числа детей и стариков. И всё же Перуэр решила задержаться. Ей было искренне любопытно посмотреть, что из себя представляют тренировки заключенных и этот хваленый панкратион в целом. В конце концов, боевые навыки местных обитателей могли наглядно показать, с какой силой им, возможно, придётся столкнуться в будущем. Поскольку присутствие редких зрителей не вызывало вопросов у немногочисленной стражи, Перри спокойно и бесшумно поднялась по металлической лестнице на одну из опустевших трибун. Выбрав удобную позицию с хорошим обзором, она снова привычным жестом опёрлась руками о прохладные стальные перила и замерла, внимательно наблюдая за происходящим на круглом ринге внизу. На металлическом круге ринга один молодой мускулистый мужчина гонял с десяток человек, среди которых, как ни странно, были как дети, так и вполне взрослые люди. Скидок тренер не давал абсолютно никому: и закоренелые громилы, и угловатые подростки выполняли равное количество изнуряющих упражнений под его строгим присмотром. Невольно Перуэр принялась сравнивать эти занятия с тем, через что ей самой приходилось проходить в Доме Очага. Параллелей виделось много. Здесь тоже было жестко, шумно и на пределе человеческих возможностей. Однако местный наставник в своём периодическом недовольстве чьей-то ленью ограничивался лишь громогласными, едкими окриками. Никаких телесных наказаний, никаких ударов, которые были привычным делом в приюте. Сама Перри в своё время умело избегала подобной участи, выполняя любые приказы в точности и как положено, но она слишком часто видела, как тяжёлый тренировочный меч в руках Матери со свистом рассекал ткань на спинах её оступившихся «братьев и сестёр». Здесь, на дне Фонтейна, нравы были суровыми, но до садизма Крукабены им было далеко. — Закончили подход! Встать в круг! — зычный голос тренера эхом отскочил от металлических трибун, заставив Перуэр отвлечься от воспоминаний. Запыхавшиеся, потные атлеты кое-как поднялись на ноги, тяжело дыша и вытирая лбы ладонями. Мужчина, широкоплечий и подтянутый, скрестил руки на груди и с насмешливой усмешкой окинул взглядом свою измотанную группу. — Ну что, девоньки мои? Устали уже? — хмыкнул он, явно забавляясь их видом. — Может, вам подушки принести или чай заварить? — Никак нет, господин Русимов... — нестройным, хриплым хором отозвалась большая часть группы, едва удерживая равновесие после сотен приседаний и отжиманий. И лишь один парень, стоявший чуть в стороне, внезапно хмыкнул. Перуэр уловила в его интонации до боли знакомый тон – смесь лёгкой дерзости, уверенности и скрытого вызова. — Да бросьте, тренер, это же детский лепет, — ухмыльнулся мальчишка, смахивая каплю пота со лба замотанной в бинт рукой. — Я готов хоть весь день так тренироваться, даже не вспотел толком. Вы сегодня совсем какой-то нежный, ха! Она невольно прищурилась, внимательно вглядываясь в паренька. На вид ему было не больше двенадцати, но для своих лет он выглядел на удивление крепким, жилистым и каким-то угловато-хищным. Взъерошенные, непослушные тёмные волосы с едва заметной пепельной сединой на кончиках торчали в разные стороны, придавая ему сходство с ощетинившимся волчонком. На нём были лишь простые, потёртые штаны и серая майка, не скрывавшая россыпи свежих синяков и мелких шрамов на худых, но мускулистых плечах. Кисти рук были плотно, по-бойцовски замотаны потемневшими от времени и пота тканевыми бинтами. Но больше всего привлекали внимание его глаза – пронзительные, холодные, смотрящие на мир с недетской цепкостью. Русимов окинул дерзкого малолетку коротким взглядом, и его ухмылка стала еще шире. — Хм. Раз ты у нас сегодня такой энергичный, Ризли, значит, сил у тебя навалом. И на ещё один спарринг точно хватит, — тренер повернул голову и кивнул одному из парней лет двадцати, который всё еще пытался отдышаться. — Этьен, остаёшься на ринге. Будешь противником этого шустрика. А то ты сегодня знатно филонил на выпадах, вот и разомнешься. Остальные – из круга, освободить площадку! Ножками быстрее, девоньки, хоп-хоп-хоп! Ученики с явным облегчением поспешили отойти к краям арены, оставляя двоих оппонентов наедине. Перуэр замерла у перил, практически не сводя глаз с этого Ризли. В его фигуре, манере речи и даже в том, как он просто двигался, мягко и пружинисто переступая с ноги на ногу, сквозило невероятное, почти пугающее сходство с Филиппом. Те же неуловимые черты лица, та же лёгкая, едва заметная ухмылка человека, который прекрасно знает, на что идет, и ни капли не боится противника, вдвое превосходящего его по габаритам. В каждом его жесте, в каждом взгляде этих льдистых глаз читался внутренний стержень, который Перуэр привыкла видеть в своём названом брате. — Ну давай, мелкий, покажи свой «детский лепет», — буркнул Этьен, вставая в тяжёлую боевую стойку. Он явно рассчитывал задавить мальчишку одной только массой. Схватка началась без предупреждения. Вопреки ожиданиям взрослого соперника, маленький на вид Ризли с первых же секунд показал поразительную прыть и взрывную силу. Он мастерски компенсировал недостаток роста скоростью. Когда Этьен попытался провести прямой удар, волчонок резко ушёл в сторону, неуловимым финтом разорвал дистанцию и тут же контратаковал. Его удары были сильными, хлёсткими, чётко поставленными и явно заученными до автоматизма долгими часами изнурительных тренировок. Замотанный в бинты кулак мальчишки с глухим звуком врезался в корпус Этьена, заставив того шумно выдохнуть воздух и покачнуться. На лице Ризли при этом не было ни капли страха или напряжения – лишь всё та же упрямая, задорная ухмылка, с которой он легко уклонялся от неуклюжих выпадов разозленного соперника. Перуэр, наблюдавшая за этим сверху, поймала себя на мысли, что этот танец на ринге увлекает её куда сильнее, чем она могла себе представить. Наблюдая за поединком, Перуэр совсем не заметила, как рядом с ней кто-то появился, встав справа у перил. — Тренировочные бои не менее интересные, чем настоящие… — раздался тихий, лишённый ярких эмоций голос. Перуэр мгновенно напряглась, внутренне проклиная себя за потерю бдительности, и медленно обернулась. Рядом с ней стоял мальчик. На вид ему было не больше десяти-двенадцати лет. Бледный, со светлыми волосами и совершенно нечитаемым, пустым взглядом странных глаз, в которых словно не было привычной человеческой искры. Но не глаза заставили сердце Перуэр пропустить удар. Её цепкий взгляд скользнул ниже, к рукам незнакомца, беззаботно лежащим на холодных стальных перилах. Кожа ниже локтей была неестественно тёмной, почти угольно-чёрной, словно покрытой копотью или поражённой въевшейся скверной. Точно такой же, как у неё! — Я впервые увидел вас здесь. Вы только прибыли в Меропид? — слегка отстранённым голосом спросил он, не поворачивая головы и продолжая смотреть на арену. Перуэр инстинктивно сжала собственные кулаки, надежно спрятанные под длинными рукавами. До этого момента она была уверена, что её недуг – уникальное уродство, метка, отличающая её от всего остального мира. — Я здесь проездом, — сухо ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отчужденно. — А ты слишком тихо ходишь. Мальчик медленно перевел на нее взгляд своих неестественных глаз. — В этом месте лучше ходить тихо. И замечать тех, кто не вписывается в общую картину. Меня зовут Катерпиллер. Или просто Катер. Перуэр коротко кивнула, но её взгляд, вопреки воле, снова и снова возвращался к его предплечьям. Любопытство, смешанное с отчаянной, жгучей потребностью найти хоть какие-то ответы, пересилило привычную осторожность. — Твои руки… — всё же не выдержала она, понизив голос до едва уловимого, напряженного шепота. — Что это? Болезнь? Или… проклятие? Катерпиллер посмотрел на свои ладони с философским спокойствием, словно рассматривал сломанную деталь механизма. — Ни то, ни другое. Скорее… несовершенство формы, — ответил он загадочно, и его голос звучал пугающе по-взрослому для такого юного лица. — Это маскировка, которая не может до конца скрыть истинную природу того, что находится внутри. В моей сути смешались слишком разные, конфликтующие элементы. Мои руки – лишь следствие этой ошибки. Он сделал короткую паузу, а затем его взгляд снова сфокусировался на Перуэр. В этом взгляде не было ни угрозы, ни насмешки – лишь глубокий, пронизывающий насквозь анализ, от которого по спине пробежал холодок. — А вот то, что прячешь ты под своими рукавами… это нечто совершенно иное. Ты ведь прячешь свои руки не из-за тюремного холода, — ровно произнес Катерпиллер. — Не так ли? Девушка замерла. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел. Она ничем не выдала себя, её плотная одежда скрывала всё до самых кистей, но этот странный мальчик каким-то непостижимым образом видел её насквозь. Медленно, не сводя с него настороженного взгляда, она чуть отодвинула край левого рукава, обнажая почерневшую кожу и кончики пальцев. — Откуда ты знаешь? — процедила она. — Что это такое? Отвечай. Катерпиллер не выразил ни удивления, ни страха. — Поразительно… — тихо произнес он. — Внешне так похоже, но суть кардинально разная. Мои руки черны, потому что я – монстр, который пытается казаться человеком. Твои же руки черны, потому что в тебе горит пламя. — Какое ещё пламя? — Перуэр болезненно нахмурилась, голос дрогнул, выдавая её отчаяние. — Я ничего не знаю об этом. Всю свою жизнь я слышала лишь одно: это проклятие. Скверна. Я даже не помню своих настоящих родителей, не помню, откуда я родом. Эта чернота… она просто сжигает всё, разрушает то, к чему я прикасаюсь. Я не умею этим управлять, я даже не понимаю, что течет в моих венах… Она выдохнула, сжав зубы. Признаваться в собственной слабости и абсолютном неведении первому встречному было унизительно, но этот странный мальчик казался единственной ниточкой к правде за все её долгие годы жизни. — Я считаю, что чудовищем делают не руки, а поступки, — монотонно, но с неожиданной мягкостью отозвался Катер. — То, что течет в твоих венах – не проклятие в привычном понимании. Это наследие. Очень древнее. Огонь, призванный выжигать нечистоты этого мира. Но он слишком силён для хрупкого человеческого сосуда, отсюда и это почернение. Он чуть наклонил голову, внимательно вглядываясь в её лицо, словно изучая редкую картину. — Твои глаза, — вдруг произнес он. — Этот необычный крестообразный узор в зрачках… Багровый оттенок. В сочетании с почерневшими от внутреннего жара руками… это не оставляет сомнений. Перуэр неосознанно коснулась лица. — Глаза? При чем здесь они? Ты… ты знаешь, кто я такая? Катерпиллер отвел взгляд и посмотрел вниз, на арену. — Мои собственные знания обрывочны. Я лишь тень чужих воспоминаний. Но… я люблю читать. И в моём убежище собрано немало книг, которые не найти в обычных библиотеках на поверхности. Он повернулся к ней всем корпусом. — В одном из старых, очень редких фолиантов, описывающих забытые династии и устройство душ, я встречал точное описание твоих симптомов. И глаза, и этот пепельный след на руках. Это не просто медицинский справочник, это исследование природы древней крови. — Покажи мне эту книгу, — почти потребовала Перуэр, делая шаг к нему. В её голосе зазвучала сталь. — Прошу тебя. — Она находится в моей камере, — спокойно ответил Катерпиллер, не потребовав ничего. — Это безопасное место. Ты можешь пойти со мной, и я позволю тебе изучить эти записи – в этом не будет никакой проблемы. Там много сложных теорий, но, возможно, ты найдешь ответы о своём происхождении. К слову, этот фолиант… весьма любопытного происхождения. Он попал ко мне из Снежной. Судя по всему, ученые той холодной страны зашли в изучении древних кровеносных линий куда дальше, чем академики Фонтейна. — Зачем тебе это? — холодно и подозрительно процедила она, не отводя от него напряженного взгляда. — В Меропиде никто не делится тайнами просто так, тем более с первыми встречными. Что ты хочешь взамен? Купоны? Защиту? Катерпиллер медленно моргнул. Его неестественно пустое лицо осталось абсолютно безмятежным, а в голосе не появилось ни капли обиды. — Ничего из этого, — так же ровно отозвался он. — Я не ищу выгоды. Просто... я считаю, что хороший человек на моём месте поступил бы именно так. Помог бы тому, кто запутался в собственной природе. А я очень стараюсь поступать так, как делают хорошие люди. Этот ответ сбил Перуэр с толку даже сильнее, чем его пугающие знания о её крови. Впрочем, это было уже не так важно… Важно было другое – Снежная. Это слово гулким эхом отдалось в голове Перуэр. Ещё недавно она стояла здесь, слушая тоскливую песню снежнянского хора и мучаясь от осознания собственной бесполезности. А теперь эта суровая нация, сама того не ведая, протягивала ей ответы через пыльные страницы в руках странного мальчика-заключенного. Резкий, глухой звук удара плоти о металл и внезапный рев немногочисленных зрителей внизу заставили их обоих отвлечься. Перуэр бросила короткий взгляд на арену. Этьен, массивная гора мышц, тяжело рухнул на настил ринга и остался лежать, не в силах подняться. А над ним, тяжело дыша, утирая разбитую губу, но с непобедимой, дикой волчьей ухмылкой, возвышался Ризли. — Ну что, тренер? — звонкий, чуть хриплый от сбитого дыхания голос мальчишки разнесся над притихшей ареной. — Как вам мой «детский лепет»? Русимов, стоявший у края ринга, скрестил руки на груди. Он изо всех сил пытался сохранить суровый вид, но в его глазах читалось нескрываемое одобрение. — Защиту ты всё равно прозевал, щенок. Ещё бы дюйм, и он снес бы тебе челюсть, — усмехнулся мужчина. — Но финт хорош. Так и быть, после тренировки заварю тебе чаю. Мальчишка победил, наглядно доказав, что воля и внутренний стержень способны сломить любую грубую силу. Глядя на его триумф, Перуэр почувствовала, как внутри неё зарождается новое, острое чувство предвкушения. У неё, наконец-то, появилась собственная зацепка. Она опустила рукав, скрывая чёрные пальцы, и решительно посмотрела на Катерпиллера. — Веди, — коротко скомандовала она. Идти за незнакомцем в его логово было глупо и смертельно опасно. Но инстинкт самосохранения отступил перед шансом наконец-то выйти из чужой тени.