Часть 4

— Ания? Мрачный тон Каварамы вырвал Хашираму из ставшего теперь привычным явлением транса. Новая реальность давила на все имеющиеся чувства в самых разных смыслах. Чакры самых близких умерших-оживших людей раздражала сенсорику, их голоса и лица ставили в ступор, отсутствие Тобирамы вкупе со всем этим доводило его почти до сумасшествия. За какой-то несчастный месяц в новой жизни он стал довольно агрессивен и неприятен. По вечерам, когда Итама и Каверами засыпали после насыщенных тренировок с ним самим, Хаширама мог выдохнуть и, наконец, чуть прийти в себя. От собственного поведения становилось отвратно, но и поделать с этим ничего не выходило. Каждую ночь он с сжимающимся от горя сердцем смотрел на братьев, таких совсем юных и слабых и обещал себе, что на следующий день он постарается быть мягче. Что станет выражать свой испуг за их жизни иначе. Что не будет выжимать из них каждую каплю энергии, заставляя отрабатывать каждый удар по сотне, тысяче раз. Что не будет повышать голос, что не будет смотреть так, чтобы те потом шептались о том, насколько он стал похож на отца. Что… Ещё много что, от чего на глаза наворачивались слезы отчаяния. А потом день начинался снова. Слышался шёпот о его силе, о победе над Учиха, кровавом возмездии, о смертях и всё начиналось по новой. Упрёки к мягкости Итамы, ругань над бездумной порывистостью Каварамы. Хаширама не выдерживал новую реальность. Из раза в раз шёл к Нака, но на половине пути останавливался с колотящимся сердцем. Мог стоять на одном месте, не замечая времени, пока не приходил в чувства от звуков собственного задыхающегося дыхания. Разворачивался и резкими шагами возаращался обратно на территорию клана, чтобы вновь терроризировать братьев тренировками. Всё дошло до абсурда. Иронично, что остановил его не кто иной, как отец. Насколько же дико он себя вёл, раз даже отец счёл его поведение ненормальным? Впрочем, ругать его Буцума не стал. Доходчиво макнул носом в дерьмо, объясняя к чему приведут его действия, если Хаширама не будет давать братьям продыху. Наверное, если бы кому-то в голову пришло попытаться представить этот разговор, то они бы ожидали увидеть, как Хаширама спорит с отцом или слушает его с холодным видом. Вовсе не того, что он сопливо разрыдается ещё в самом начале разговора, а потом, уткнувшись отцу в ноги, потеряет сознание. Его мучали противоречия. Как никогда сильно он понимал мотивы поведения отца, его строгость и холодность по отношению к собственным детям. Но вместе с тем отвращение не сходило, терзая душу колкими укусами. — Ания? — снова обратился Каварама, шрам на его щеке дёрнулся, выдавая беспокойство. Со смерти Тобирамы прошло два месяца. Какой же абсурд. — Я в порядке, ототуо, — отозвался серо Хаширама. Он не был в порядке. И сомневался, что будет.

***

Тобирама с очередным нервным вздохом провёл холодными пальцами по напряженным мышцам шеи. Её начинало сводить от бездвижной позы, но переводить взгляд на Учиху не хотелось. Тот не терял сознания и отказывался лечь, покачиваясь на локтях. Тяжёлые веки, покрытые сеточками артериальных узоров, то и дело опускались на воспаленные глаза, но Изуна упрямо распахивал их и внимательно следил за бывшим Сенджу. Его шутки и расслабленное поведение вовсе не было знаком доверия, скорее вынужденной маскировкой слабости. Он не смог бы сопротивляться реальной угрозе, а значит оставалось только пытаться снискать расположения того, кто мог. Всё это Тобирама понял лишь спустя минут десять, когда нашёл и принёс всё нужное для предстоящей недооперации. В маленькой металлической чаше, установленной над маслянной лампадой, закипала вода, подготовленная для стерелизации нитей и иглы. Мотивы поведения Изуны вызывали недолгое замешательство. Насколько же он отвык от прошлой жизни, что не понял этого сразу? Что самое смешное, это ведь был Изуна. Тот самый, который не чурался ни грязных приёмов, ни издевательств, ни обмана. Тот самый, который в один день мог заигрывать прямо во время сражения, заставляя врагов теряться от неожиданности, то симулировать месяцами хромоту, чтобы позже воспользоваться ею в своих целях, когда не ожидающий от него резвости противник решит нанести удар, то сделать вид, полный ужаса и скорби, скосив взгляд в сторону Мадары и воспользоваться чужим отвлечением, то — наоборот, издать ликующий смех и похвалить одного из Учих с таким видом, будто тот убил одного из Сенджу. Тобирама и забыл какой сволочью был Изуна. Как-то всё же выветрились эти подробности за столько лет. Мадара, вероятно, этому тоже способствовал. Пожалуй, за несколько лет соседства с ним в одной деревне, бывший Сенджу привык к его честности. И забыл о том, несколько старший Учиха отличался от младшего. Пожалуй, из них четверых, Изуна был ближе всего к истинному образу шиноби. Мадаре и Хашираме с их запредельными уровнями силы эти ужимки были попросту ни к чему. Тобирама же… А он просто так не умел. Холодность и расчётливость — вот и всё, на что его хватало. Этого было достаточно. — Долго ещё? — голос Изуны слегка сорвался. Тобирама вздрогнул от неожиданности. — Нет, совсем нет, — тихо ответил он, отключая огонь под водой. — Наконец-то… Не обращая внимания на Изуну, он парой подготовленных палочек вытащил из кипятка слегка погнутую иглу с предварительно продетой нитью и разложил всё остальное на небольшом подносе. Дыхание Учихи было шумным и прерывистым, над верхней губой блестели капельки пота. Всё его тело била мелкая дрожь. Тобирама поморщился, картина вырисовывалась далеко не радужная, но ничего не сказал, промыв сначала собственные руки в небольшом тазу кипячёной водой, а потом тряпкой обтер края раны Изуны. Тот даже не дёрнулся и, что удивительнее, не попытался хотя бы мельком активировать Шаринган. Хорошо это было или плохо, монах думать не стал. — Я начинаю, — он предупредил и кинул быстрый взгляд на лицо Учихи. Изуна перевёл дыхание, медленно кивнул и опустился на спину, расслабляя мышцы живота, впрочем, извернувшись так, чтобы иметь возможность видеть руки Тобирамы. Игла вошла в плоть, как по маслу. Первые стежки прошли как в тумане. Сжать плоть с обеих сторон, соединить разорванные части, продев иглу с одной стороны и вытащив с другой, вытереть выступившую кровь. И заново. На половине Тобирама выпрямился и заметил, что Изуна не дышал. Зрачки были расширены вплоть до радужки. Сбившись от неожиданности этой картины, Тобирама и не подумал отводить взгляд. По спине пробежал холодок. Но не страха. Понимания, что он мог и не отводить. Учиха был бессилен, полностью зависел от него. От осознания собственной власти Тобирама почувствовал себя опьянëнным. Он мог убить Изуну тысячей способов без каких-либо усилий. Шаринган, ха. Тобирама намеренно столкнулся с Изуной взглядом, чувствуя как в груди расползается какое-то сладостное чувство злорадства. — Осталась половина, — на выдохе оповестил он, наблюдая как глаза Учихи сузились, — не забывайте дышать, шиноби-сан. Потому что перестать это делать вы можете в любую секунду. Стоит только пожелать. Учиха поджал сухие губы и, осторожно кивнув, отвёл взгляд. Это ощущалось, как победа. Безоговорочная и абсолютная.