Часть 28

Насух лежал на боку, положив сложенные ладони под щеку и смотрел на уснувшую Айше, прислушиваясь к ее мерному дыханию. Самому ему спать совсем не хотелось, потому что он, как и много лет тому назад, когда они с ней впервые остались наедине, просто не верил своему счастью и лежал остаток ночи без сна. Он попросту испугался, что проснувшись, обнаружит, что безграничное счастье ему всего лишь пригрезилось. Подумать только, каких-нибудь несколько месяцев тому назад он даже и представить себе не мог, что его милая Айше жива, и что они с нею смогут воссоединиться вновь. Теперь, думал он, никто и никогда не сможет разлучить их и отнять у него любимую. Они вместе до самого конца, как говорится, пока смерть их не разлучит. Хотя, как любит повторять Айше, они и после смерти не перестанут любить друг друга… Насух придвинулся чуть ближе, осторожно, чтобы не разбудить, невесомо поцеловал свою Айше в лоб, а после поправил чуть сползшее с плеча одеяло. Не удержавшись, он погладил жену по плечу, и она, тихо вздохнув во сне, повернулась на бок. Улыбнувшись, Насух, придвинулся к ней вплотную, обнял, зарывшись лицом в ее волосы, и поцеловал на сей раз в плечо. Там, он, знал, у нее осталось два тонких, изогнутых шрама, переплетающихся друг с другом. Насух вздохнул: еще одно напоминание о боли, которую довелось пережить Айше… Ожоги на руках, которые Айше недавно получила на пожаре, почти зажили, но она все равно носила перчатки. Она говорила, что так удобнее, поскольку никто не обращает на ожоги внимания. Сегодня, когда они наконец-то остались одни, Насух помог Айше снять перчатки и всё целовал и целовал ее руки: ладони, запястья, каждый палец, — и шептал, что больше никогда огонь не коснется его любимой. Насух попросту не допустит, чтобы ей было больно. Шрам от ожога на спине (он это заметил еще в ту пору, когда они с ней виделись тайком в поместье) остался с того самого пожара, что разлучил их с Айше на долгие годы. Она рассказала, что когда бежала по коридору в детскую, чтобы спасти маленького Хазара, несколько раз падала, потому что задыхалась от дыма и быстрого бега, и у нее не было больше сил. Когда она в очередной раз споткнулась, позади обрушилась горящая балка. Айше потеряла сознание, и оттуда ее уже полуживую вынесли работники, которые помогали тушить пожар. Насух же к тому времени сумел пробраться в детскую по черной лестнице, вынес малыша Хазара на террасу, и уже там ему стало плохо. Ну а потом его мать, что называется, подсуетилась: приказала отвезти Айше в больницу, а его — к соседям по имению, куда позже пригласили доктора. Когда же Насух пришел в себя, она сказала ему, что Айше не смогла выбраться из огня. Айше рассказала, что врачи говорили ей тогда, мол, ожог довольно сильный, наверняка останутся шрамы, но ей было совершенно все равно: — Я ведь считала, что вы с сыном сгинули в том огне. К тому же, твоя мать сказала, в этом была только моя вина, да я и сама так считала, Насух! Так какое мне было дело до каких-то ожогов, ведь это не плоть моя сгорела, а душа… И эту рану, как я думала, уже не залечить. — Не надо больше думать об этом, моя Айше, — он покрепче прижал ее к себе и поцеловал, — слава Аллаху, все это уже в прошлом. — Да, конечно, ты прав! — она доверчиво, как и всегда, прижалась к нему, и Насух почувствовал себя самым счастливым на свете. Что же касается шрамов на плече, то Айше поначалу не хотела говорить, откуда они взялись. Вернее, когда он заметил их впервые, то предположил, что она также получила их на пожаре. На это Айше, пожав плечами, ответила, что возможно и так: — Может быть, оцарапалась обо что-то… — тихо проговорила она. Тогда Насух не придал особого значения ее словам, а вот вчера… Осторожно прикоснувшись губами к ее плечу, он в который раз прошептал, что если бы это было возможно, забрал бы всю боль, что она испытала, себе. — Наверное, я никогда не перестану корить себя, Айше, что послушал тогда свою мать и не забрал тебя из поместья. Еще до рождения Хазара… — Что было, то прошло, — улыбнулась она. — Давай больше не будем говорить о прошлой боли. Ведь ты же сам сказал: мы начинаем новую жизнь! — Да, родная, — кивнул он и покрепче прижал ее к себе. — И все же, — задумчиво прибавил он, — каждый шрам, полученный на том проклятом пожаре остался не только у тебя на теле, Айше, но на моем сердце! — Насух еще раз погладил Айше по плечу, словно те шрамы все еще болели, и он таким образом пытался облегчить ее боль. — Но здесь ты ни при чем, Насух, — вздохнула Айше, целуя его в губы. — То есть, — тут же поправилась она, — я хочу сказать, ты же не виноват в том, что случилось в тот роковой день! — Да, конечно, — кивнул Насух. А чуть позже, когда Айше уже уснула в его объятиях, он вспомнил ее слова, а потом ему вдруг на ум пришел разговор с Али тем вечером, когда мальчики случайно застали их с Айше целующимися. «Папа кричал, что мама обязана его слушаться, а потом он ударил ее», — сказал Али. Насух похолодел: неужели эти шрамы на плече Айше — дело рук ее мерзавца-мужа? В который раз ему захотелось придушить Нихата Асланбея голыми руками! Его счастье, что он давно умер, иначе Насух точно его прикончил бы. Поначалу, когда они только-только встретились с Айше после долгой разлуки, и он узнал, что она была замужем, то… Стыдно сейчас признаваться в этом даже самому себе, но Насух… немного приревновал свою Айше. Да, он почувствовал ревность к мужчине, который был с нею вместо него. Прикасался к ней, брал за руку, обнимал ее, целовал, говорил ей о своей любви… А потом Насух узнал, что Нихат Асланбей оказался сущим подонком! Айше обмолвилась как-то, что в последние годы у нее с мужем «было слишком много разногласий», после чего глубоко вздохнула и отвела взгляд. Насух понял, что Айше вовсе не была счастлива с Нихатом, и у него защемило сердце. Подумать только, как они с ней похожи, ведь и сам он в браке с Назлы лишь мучился, да и жену заставлял страдать, что уж там!.. Насух хотел было расспросить Айше обо всем, но потом передумал. Ни к чему ей лишний раз вспоминать обо всем, что пришлось пережить. Если она захочет, то, возможно, когда-нибудь, когда придет время, сама расскажет. — Насух? — Айше открыла глаза и удивленно уставилась на него. — Ты почему не спишь? — Смотрел на тебя, — улыбнулся он, — и думал о том, какая же ты у меня красавица, и как сильно я тебя люблю! — Вот как? — прищурилась Айше. Она придвинулась к нему, обняла за шею и прошептала на ухо: — Ну, если уж мы оба теперь не спим, то… может, не будем попусту терять время, а? — Я собирался предложить тебе то же самое! — хмыкнул он и покрепче прижал ее к себе. — Теперь вы не отвертитесь, Айше ханым! — проговорил он, целуя ее шею и плечи. — Ай, мне же щекотно! — рассмеялась она и ласково провела ладонью по его щекам. «Лишь бы теперь все так и шло, и мы были счастливы. Пусть Аллах избавит нас ото всех горестей и напастей!» — в который раз подумал Насух, глядя в глаза своей жены и любуясь ее улыбкой.

***

Было уже довольно поздно, когда Хазар вернулся из Гранатового особняка. Он, как и было условлено, попросил отцовского шофера остановиться в соседнем квартале, отпустил его и поспешил домой. Он надеялся, что мать уже легла, а значит, ему не придется врать ей, глядя в глаза. Хазару это было не по душе, но с другой стороны, что он мог поделать? Мать ведь об отце и слышать не хочет, а Хазару хотелось побыть немного с ним, поздравить его. Да и Азизе ханым тоже… Все же хорошо, что с ней не случилось ничего плохого, — в который раз Хазар мысленно поблагодарил за это бога. Честно говоря, он не представлял, как бы жил дальше, зная, что стал виновником гибели человека… Кроме того, Азизе ханым ведь спасла ему жизнь да и Джихану помогла. Она всегда так по-доброму относилась к ним, как и к своим собственным детям. Что ж, если уж все так сложилось, пусть они живут с отцом. Лишь бы последний не забывал их с Джиханом, ведь он же обещал! — Где ты был? — Хазар вздрогнул от неожиданности, когда услышал недовольный голос мамы, стоило ему только переступить порог гостиной. — Мама, — виновато улыбнувшись, проговорил Хазар, — я… Ильяс пригласил меня… там собралась наша школьная компания, — он ненавидел себя за то, что приходится врать, но ничего не поделаешь, если сказать правду, то скандала не избежать. — Это та женщина научила тебя обманывать меня, или твой папочка-мерзавец? — уперев руки в бока, спросила мать. — Я… правду говорю, мам! — опустив глаза, почти шепотом произнес Хазар. Проклятье! — в то же мгновение пронеслось у него в голове, не иначе, как Джихан проболтался. А ведь он просил его держать рот на замке и ничего не говорить маме. — Да? — прищурилась мама. — Тогда посмотри мне в глаза, Хазар, и ответь честно: где ты был?! У этого паразита и его мерзкой потаскухи? — Мам! — поморщился Хазар. Маме вовсе не к лицу так браниться, она же ни какая-нибудь, как любила повторять бабушка Гюль, неотесанная невежда, а… его мама! — Ну зачем ты так? — Как?! — взорвалась она. — Я же запретила тебе к нему ходить! — Я просто хотел… увидеть отца. Поговорить с ним… — Может быть, ты и подарок им приготовил на свадьбу? — недобро усмехнулась мама. — Мама, я… хорошо! — вздохнул Хазар. — Прости меня! Я не подумал… что тебе это будет неприятно. — Я запрещаю тебе встречаться с ним, ясно? — прикрикнула мама. — Ни ты, ни Джихан! Я не желаю, чтобы вы даже на пушечный выстрел приближались к нему! Он предал, отказался от вас, понятно тебе?! Вы ему безразличны, и теперь у тебя и твоего брата осталась только я! Вы никому не нужны больше, только мне! Ваш отвратительный папочка теперь развлекается в объятиях этой дряни, а скоро, глядишь, и новых выродков себе нарожа… — Мама! — вскричал Хазар, отшатнувшись от нее. — Пожалуйста, перестань, зачем ты такие вещи говоришь?! Это же… Это неправда! — Неправда? — переспросила мама. — Вот оно как, значит… Неправда… — Папа, — попытался объяснить ей Хазар, — от нас не отказывался, он говорит… — Меня не интересует, что он говорит! — воскликнула мама. — Его словам веры нет. И не было никогда! — Но, мама… — жалобно взглянул на нее Хазар. Больше всего на свете ему хотелось объяснить ей, что он любит ее так же, как и отца. Хазар понимает, что маме очень больно, если бы он только мог, он все сделал бы и для того, чтобы облегчить ее боль… Папа вот говорит, что должно пройти время, и она смирится… Вдруг так оно и есть? — Неблагодарный! — выплюнула мать. — Так-то ты ценишь меня, свою мать! Я отдала тебе все, никогда не отделяла от своего родного сына, а ты… вот как мне отплатил, предатель! Видно, кровь — не вода, и ты весь в свою родную мамашу! — Мам, я прошу… Что?! — широко распахнув глаза, он уставился на нее в упор, сообразив вдруг, что она только что сказала. — Как… что все это значит? Мать резко побледнела, поднесла дрожащую ладонь ко лбу: — Нет, нет, сынок, — она протянула к нему дрожащую руку, — это… не слушай меня! — помотав головой, проговорила она, дрожащим голосом. — Я сама не знаю, что несу! Это все неправда! — Ну уж нет! — взорвался Хазар. — Ты… ты только что сказала, что я… тебе не родной! — Что это значит? — Хазар… — Скажи, мама! — выкрикнул он. — Прости меня, прости! — расплакалась она. — Я обещала твоему отцу, что никогда не открою правды. Ты — мой сын! Мой! Я всегда тебя любила, с первой минуты… Да, — тихо проговорила она, — тебя родила другая женщина. Но это ничего не значит! Она тебя не растила. Не видела твои первые шаги… Не сидела у твоей постели, когда ты болел. Не делала с тобой уроки. Не читала тебе сказки… Она бросила тебя! Твой отец любил ее когда-то, а она сбежала с другим, с тем, кто побогаче. А теперь… теперь она хочет тебя вернуть, но я не позволю… — Кто она? — одними губами произнес Хазар. — Азизе Асланбей, кто же еще! — презрительно усмехнувшись, отозвалась… Назлы. Хазар чувствовал себя так, будто вокруг него вдруг образовалась пустота. Исчезло все: воздух, стены дома, улица, дорога, небо, птицы, люди, — больше не было ничего. Он остался совсем один посреди этой пустыни, и у него — никого и ничего нет. Все, что с ним было до этого, словно испарилось. Да, собственно, это был не он. Его попросту не существовало! Он — никто! У него нет ни отца, ни матери… Никого! — Сынок… — Не трогай меня! — крикнул он, сбрасывая ладонь Назлы со своего плеча. — Не прикасайся ко мне! Вы… вы все… Я вас ненавижу, поняла?! И тебя, и его и… всех! — Хазар, послушай, — плача, проговорила она, — успокойся, давай поговорим! Он не стал слушать. Ему противно было находиться с ней в одной комнате, она бессовестно лгала ему всю жизнь, разве такое возможно?! Чего она теперь от него хочет? А отец и эта его… бессовестная женщина?.. Как они могли?! Теперь понятно, почему Азизе ханым вечно подлизывалась к нему, разыгрывала добрую и понимающую мамочку! Она чувствовала свою вину и пыталась подольстится, лицемерка! Ну, ничего, теперь Хазар молчать не станет, он все им выскажет! Хазар выбежал на улицу и бросился к гаражам. Главное, чтобы шофер не стал задавать дурацких вопросов и сразу же отвез его в Гранатовый особняк.

***

Фюсун распорядилась отнести чемоданы в ее комнату и отправилась на кухню. Фидан, как оказалось, уже легла спать, поэтому пришлось приказать горничной, чтобы немедленно разбудила эту бездельницу, дабы та приготовила ей чаю и чего-нибудь перекусить. Да, приходится признать, что без Бегюм придется туго, но та уехала вместе с Азизе, как, к слову, и Ферхат. А значит, придется искать еще и надежного шофера и телохранителя. Не этим же бездельникам, Ильхану и Метину доверить столь важное дело… Черт бы побрал Азизе, приспичило же ей выйти замуж так невовремя! Впрочем, пусть, это ее жизнь, а вот без прислуги жить, мягко говоря, не слишком-то комфортно. Ладно уж, Фюсун махнула рукой, придется, видимо, решать и эту проблему, а пока… Она дома! И это все-таки счастье. Распаковав чемоданы, Фюсун выпила два стакана чаю, который принесла ей проснувшаяся наконец Фидан, и съела наскоро приготовленную ею же яичницу. После этакого импровизированного ужина она приняла ванну и улеглась в постель. Блаженно вытянувшись под одеялом, Фюсун закрыла глаза. Ей не хотелось думать ни о чем и ни о ком. В особенности же о Хасане. Что ж, вздохнула она, кажется, ему суждено стать еще одним разочарованием и ошибкой молодости. «В молодости все частенько ошибаются, Фюсун!» — сказал ей ее первый возлюбленный и брат ее лучшей школьной подруги Мерве, Аслан. Ей было тогда всего семнадцать лет, как, впрочем, и ему. Они провели с ним, помнится, чудесные выходные в его поместье. Ей очень нужно было тогда сменить обстановку: мама к тому времени уже умерла, отец тоже отошел в мир иной, а милейший братец не обращал на нее никакого внимания. «Ты вольна жить как тебе угодно!» — заявил он ей, подписывая необходимые документы, по которым ей ежемесячно должна была выделяться определенная сумма, вплоть до замужества. «Побыстрей бы спихнуть тебя с рук!» — без конца повторял Нихат. Аслан был нежным и заботливым. Он дарил ей цветы и даже писал стихи о ее красоте. И хоть Фюсун посмеивалась над ним, но все же считала это невероятно милым. Ну, а потом выходные закончились, Аслан вернулся к учебе и заявил, что с Фюсун они должны расстаться. Это, дескать, была ошибка молодости. Она запустила ему в голову кофейником и кричала, что будет ненавидеть до конца дней, но все же проплакала почти два дня, до того горько и обидно ей было. С той поры она решила (и совершенно справедливо!), что мужчинам доверять не стоит, и заводила романы исключительно ради удовольствия. Во всяком случае, с Серканом и Эмином было именно так. Они вместе ездили отдыхать, ходили в кино, на танцы, а потом, когда ей все это надоедало, Фюсун говорила своим кавалерам то, что сказал ей когда-то Аслан, мол, она ошиблась, с кем не бывает. С Хасаном же все было по-иному. Да, этот роман начался так же, как и прежние. Ей понравился симпатичный однокурсник по университету, она подсела к нему на лекции, завела разговор… Уже через неделю они, забыв о занятиях, ездили в парк аттракционов и ходили в кино, наслаждаясь обществом друг друга. Но очень скоро Фюсун поняла, что Хасан отличается ото всех. Он заботился о ней, звонил чуть не каждый вечер, справлялся о здоровье, даже если накануне они виделись. Он дарил ей подарки, причем всякий раз поражал ее тем, что безошибочно угадывал то, чего ей хотелось бы больше всего: духи с ее любимым ароматом, книгу, которую она хотела прочитать, поездку на курорт, где она давно мечтала побывать. Фюсун и сама стала ловить себя на мысли, что ей хотелось бы прожить с Хасаном всю оставшуюся жизнь, и он, таким образом, помог бы ей забыть о прошлых обидах на отца, брата и заполнить ту пустоту, что образовалась в душе после смерти мамы. В последний раз, когда они ездили с ним в Бодрум, Хасан вдруг заговорил о том, что было бы неплохо им пожениться. Фюсун уже начала мечтать о том, какое свадебное платье сошьет, и сколько народу пригласит на свадьбу (благо, денег теперь у нее было предостаточно), но вдруг после каникул, которые они с Хасаном провели, к сожалению, порознь, он значительным образом охладел к ней. Во всяком случае, о свадьбе он больше не заговаривал. Да и в Измир с собой ее не шибко-то рвался приглашать, ссылаясь на то, что его мать и тетки — «очень занятые люди». Когда же он вернулся, то и вовсе, как показалось Фюсун, стал ее избегать. Они виделись всего несколько раз, Хасан приезжал к ней, оставался на пару дней и вновь уезжал к себе. Фюсун не знала, что и думать, но тут ей вдруг позвонила Азизе и огорошила новостью, что маманя Хасана, старая перечница, заявилась к Азизе домой и заявила, что, дескать, та обязана «повлиять на свою невестку», дабы та оставила в покое ее милого сыночка. Каково? Это уж просто ни в какие рамки не лезет! К чести Азизе стоит сказать, что она выставила нахалку за ворота. Надо же, все ж таки она не такая уж и проходимка, во всяком случае, не важно, чем она руководствовалась, но предупредила Фюсун о кознях несостоявшейся свекрови. Фюсун решительно потребовала от Хасана объяснений, но тот вдруг принялся вилять, прятать глаза и лепетать, что его мама «пока против их отношений». — Но я постараюсь ее переубедить, Фюсун, вот посмотришь! — Да плевать я хотела на твою мать! — вспылила Фюсун. — Мне интересно лишь, чего ради она потащилась аж к Азизе! Я с женой своего братца давно уже общаюсь по большим, как говорится, праздникам. По какому вообще праву твоя мамаша вмешивается в нашу жизнь? Видите ли, я тебе не подхожу! Да еще у нее хватило наглости просить Азизе помочь ей развести нас! — Это уже слишком, — кивнул Хасан, — тут мама, признаю, перегнула палку. Но в остальном… Послушай, Фюсун, доверься мне! Нам просто надо выждать какое-то время. — И чего мы будем ждать? — хмыкнула она. — У моря погоды? — Пока мама не смягчится. — А если этого не произойдет, то что тогда? — в упор взглянула на него Фюсун. — Так и будем по углам прятаться? Нет уж, милый, ты должен поставить вопрос ребром. Если мы поженимся и поставим твою мать перед фактом, ей останется только смириться! — Фюсун, послушай, я… Я обязательно найду выход! — он взял ее за руку. — Ты только не горячись! Фюсун резко отдернула руку, обозвала Хасана тряпкой и маменькиным сынком и заявила, что либо он немедленно урезонит свою мамочку, либо она не желает его знать. Хасан вздохнул и… ушел, не сказав больше ни слова. А Фюсун в тот же день собрала вещи и уехала домой, в Мидьят. Однако же теперь, когда она вернулась домой и осталась наедине со своими мыслями, Фюсун неожиданно подумала, что, возможно, действительно погорячилась… И самое главное, что с ней будет, если Хасан больше не вернется? Хуже всего то, что Фюсун почувствовала вдруг, скажем так, легкое недомогание. И это вполне могут оказаться последствия их с Хасаном беспечности, которую они проявили при последней встрече. Что ей тогда делать? Что ж, вздохнула она про себя, не стоит поддаваться панике. Во-первых, она должна успокоиться и удостоверится, правдивы ли ее подозрения. Потом — она позвонит Хасану и велит ему приехать. Затем расскажет обо всем и потребует принять решение. Ну, а если он откажется от нее, то… пожалеет, что на свет родился! В конце концов ее имя — Фюсун Асланбей, и она никому не позволит вытирать о себя ноги! Хасан даст ребенку свою фамилию, что бы там ни думала его маменька. А потом — пусть катится куда подальше, если окажется тряпкой, а не мужчиной, то такой ей попросту не нужен. Удовлетворенно кивнув и улыбнувшись своим мыслям, Фюсун закуталась в одеяло и закрыла глаза, позволяя сну наконец забрать ее в свои мягкие объятия.