V

      Макс ходил по квартире словно по музею. Всё было совсем не таким, как у Петро: длинный тёмный коридор, три комнаты, намёк на бывшую четвёртую — просторный холл напротив не менее просторной кухни, старинная ванна на ножках, старый паркет, сохранившаяся, обновлённая лепнина на потолках.        В самой маленькой комнате стоял большой письменный стол с лампой и бумагами, в углах возвышались монолиты книжных шкафов, на стене между ними висел план города. На противоположной стене была устроена стихийная портретная галерея из десятков картин и фото. Макс присвистнул и покачал головой; все эти портреты были обращены к тому, кто обычно сидел за столом, большинство лиц смотрело в упор. И несмотря на общее бодрое, живое настроение портретов — они наверняка были подобраны друг к другу, — впечатление создавалось гнетущее.        Максу понравилась гостиная: большая, с высокими окнами и белоснежными стенами, с приятным глазу минимумом мебели. Только усевшись в ближайшем к камину кресле, он огляделся как следует и заметил кабинетный чёрный рояль, который каким-то образом пропустил. Инструмент сбил его с толку, словно искривил образ Петербурга, который Макс сооружал в голове; он привык к другим аспектам искусства. Он привык к творчеству Петро…       С глаз будто сошла пелена. Макс, чувствуя, как вновь закипает паника, поспешил открыть ноутбук и отвлечься на код, который так долго хотел снова перечитать. В мыслях маячил его Петро — слегка застенчивый, тихий, улыбающийся только ему, в старой одежде, которую не жалко испачкать. С карандашом за ухом, который Макс всегда снимал и ставил в стакан на столе. С руками, перемазанными то краской, то углём, то глиной… Может, если как следует всмотреться в код, этого будет достаточно, чтобы снова увидеть его?        Он не слишком-то надеялся на помощь «местных», как он окрестил их про себя — те полагались на магию, удачу и субъективность ощущений. Ему стоило придумать свой план, раз уж провидение милостиво предоставило ему столько времени. Можно было бы в теории переписать программу, прикрепить к ноутбуку другой артефакт — да весь Макс целиком был из нужной ему вселенной, — и попробовать снова. Но он не знал, как параллельные миры взаимосвязаны, и не мог брать в расчёт зыбкость удачи. Он и не был очень-то удачливым.       Для возвращения назад в коде существовала специальная команда отмены: затратив огромное количество Максовой энергии, она должна была насильно выдернуть его из времени и пространства, где бы он ни находился, в первоначальное состояние — в съёмную квартиру на Чистопрудном, спустя две минуты после отбытия. Может, стоило использовать её, да и дело с концом?        Он прикрепил контактную панель, проверил код, прижал к панели большой палец и запустил программу. Зажмурившись, Макс слушал шум ноутбука, и каждую секунду ждал, как его затопит жар магии, как неумолимо укроет одеяло лавы, как взорвётся внутри солнце… Но ничего не произошло. Он открыл один глаз, а затем внимательно посмотрел в экран. Attempt FAILED, а дальше описание ошибки, вчитавшись в которое, Макс едва не переломил ноутбук надвое: отмена не сработала, потому что параметры первоначального состояния были неизвестны. Он ввёл параметры вручную — выучил их наизусть, пока отлаживал код, но и это не помогло: теперь для команды не существовало точки назначения.       Первоначальная идея о путешествии в прошлое теперь казалась смехотворно фантастической, а часы, врученные Романо, — дурной шуткой. Макс был почти уверен, что к нему попали часы местного Рима, которые тот потерял якобы пятнадцать лет назад; которые Романо якобы забрал из двадцать первого года. Таких совпадений не бывает. Но Романо путешествовал только во времени, а если бы он прыгал между мирами, то не смог бы долго это скрывать, не смог бы удержать хаос, который неминуемо последовал бы за ним.        Только вот у Романо не было источника бесконечной энергии, а у Макса был. Рим подал ему эту идею, угомонил свою гордыню и легко согласился помочь с часами, был рядом почти всё время. Макс, потерявшийся во мгле новой реальности, увидел крохотный лучик света, ухватился за него и был слишком увлечён задачей, чтобы заподозрить неладное. А ведь Романо в последние годы настойчиво добивался его внимания, демонстрируя свою верность и поддержку, даже когда ему это было совсем не выгодно. Мог ли он подставить Макса в момент отчаяния, когда вокруг не осталось друзей?.. Он почувствовал, как логика уступает под напором паранойи, и тогда твёрдо сказал себе: «Нет, не мог».        Он один был виноват в том, что не увидит больше Петро, что обрёк его на одиночество и оставил без своей защиты. Опрометчиво смелый, отчаянный, — что он сделает, получив сообщение? Перед мысленным взором вспыхнуло воспоминание о тёмной крыше, о них двоих, смотрящих вниз, об отрешённости во взгляде Пети, словно он был готов шагнуть вниз, в вечерний свет проспекта…        В гостиную бесшумно зашёл Пётр, он на ходу смотрел в телефон. Одежда, видимо, была для него чем-то вроде брони: вместо старомодного, но красивого расшитого халата на голое тело — чёрная глухая водолазка, вместо льняных домашних штанов — строгие отутюженные брюки. В своём собственном доме он даже надел носки и туфли. Макс мысленно поёрничал на эту тему, но ничего не сказал вслух и уткнулся в ноутбук.        Телефон Петра единожды тренькнул, он усмехнулся, а затем сообщил:       — Патрис отправляется совсем скоро. Часа через четыре будет уже в Риме. Обещает позвонить не позже шести.       Макс решил, что ему послышалось.       — Как через четыре?       Пётр посмотрел в телефон.       — Мне удалось найти прямой рейс.        — В смысле, прямой?        — В твоём мире таких нет?       Он прикусил язык. На то, чтобы соврать, оставались микросекунды.       — Не, нет.       — Почему?       — Так сложилось.       К счастью, Пётр не стал расспрашивать. Он что-то ещё написал и отправил, сел за инструмент, положив телефон на рояль.        Макс напряжённо выдохнул; он был неосторожен, но ему всё-таки повезло. Его первоначальный план исключал общение с посторонними людьми, так что он не утруждал себя сочинением убедительной легенды. Теперь же стоило о ней хорошенько подумать…        Зазвучала хрустальная, почти нежная мелодия. Какая-то западная, смутно знакомая песня, кажется, звучавшая накануне по радио, но Пётр не пел. В периферии Макса он и рояль слились в единое чёрное пятно. Музыка потихоньку затопляла гостиную, убаюкивая, обнимала щиколотки и подбиралась к коленям, тушила пожары, превращала лаву в камень. Запоздало Макс понял, что это было всего-навсего крещендо.        Тут до него дошёл смысл слов «прямой рейс»: у местных не было войны. Озарение было настолько внезапным, что он чуть не выскочил из кресла. Он уставился на рояль, на бледные на чёрном фоне, взлетающие пальцы, на чужого Петро. Как, как они избежали войны? Почему Москва союзничала с Западом? Неужели они жили той жизнью, о которой Макс мог теперь только мечтать?        Музыка резко прервалась.       — Слишком громко? — извиняясь, спросил Пётр. Макс растерянно покачал головой.        Он не знал, как задать вопрос.        — Ты хорошо играешь, — сказал он невпопад. — Выступаешь?       — Ой, нет. Это хобби.       — Чем ты вообще занимаешься?        — Выставками — в музее работаю. Ну и… так, городскими делами. — Макс уже собрался всё-таки спросить на нужную тему, но Пётр, кивнув на ноутбук, добавил: — А ты?       — Я разработчик. Программирую.       Повисла пауза, Пётр вежливо ждал продолжения; затем уточнил:       — Что программируешь?       «Машину времени».       — Машинное обучение, анализ данных. Нейросети, вот это вот всё.       — Ого. И ты сам всему научился?        Макс гордо кивнул, тут лгать не пришлось.       — Вы похожи с Марьей, — задумчиво изрёк Пётр. — Она тоже выбрала сложную профессию. Она финансовый аналитик.        Может, в этом было дело? Он стал программистом и перечеркнул этим свою жизнь?       Зазвонил телефон. Пётр лениво глянул на экран, а затем нахмурился.       — Как будто знает, что о ней говорят, — пробормотал он и добавил громче: — Это Марья.       Макс быстро кивнул и притаился.       — Алло. Здравствуй. Да, один… Нет. Что-то случилось?.. Потому что ты не звонила мне с июня… Нет, я не собираюсь ничего обсуждать. Просто ты позвонила, тебя что-то беспокоит… По голосу слышно… Что-что? Секунду…        Он отвёл телефон от уха и включил громкую связь.       — Что ты сказала?        — Я думала тебя навестить, — сказал телефон голосом Марьи. Макс округлил глаза.       — Неожиданно. С чего вдруг?        Марья усмехнулась.       — А разве нужна причина?       — Мне нужна, да.       Она шумно вздохнула.       — Нам надо поговорить. Про лето. Про нас. Про… них.       — Про кого?       — Ох, Петя... Про де Лясенов.       Пётр недоверчиво посмотрел на телефон, потом на Макса.       — Не знаю, что про них говорить, ты вроде уже всё сказала.        — Я хочу извиниться. Но не так, не по телефону… Можно я заеду сегодня?       Макс поднялся из кресла, но Пётр покачал головой.       — К чему такая срочность?        — А… тебе неудобно? Я просто по делам тут, в Петербурге, и у меня свободная минутка выдалась…       Пётр потёр ладонью лицо, сжал пальцами переносицу. Марья беспокойно напомнила о себе:       — Ты в Париже, да?        — А ты бы и в Париж поехала извиняться? — с мрачным сарказмом откликнулся Пётр.        — Да. Но с… ними я хочу поговорить отдельно.        Он посмотрел на Макса и прижал палец к губам.       — Понятно. В общем, я дома. Когда ты хотела зайти?       — Через полчаса-час.       Он попятился к стене, когда Макс, проигнорировав его предупреждающие жесты, выскочил из кресла.       — Ты одна приехала?       — Одна, — быстро выпалила она. И, осознав это, добавила: — С кем же мне быть?       — Ну, ты сказала, что по работе тут, я подумал, вдруг с коллегами… Ладно, жду тебя. Пойду чайник ставить.       Он сбросил вызов. Макс кипел.       — Будь как дома, говоришь? Она меня нашла! Так-то меня тут никто не тронет, а?       — Угомонись, — устало, строго сказал Пётр, словно приложил ко лбу лёд, так что Макс мгновенно утих. — Разумеется, она здесь из-за тебя. А меня, наверное, будет просить посодействовать в поиске. Только вот вряд ли она знает, что ты уже здесь.       — С чего ты так решил?       — Иначе она позвонила бы не по телефону, а прямо в дверь. Но она секретничает и увиливает, что значит, дело важное, а я могу ей помешать, — он окинул Макса задумчивым взглядом. — В этом вы тоже похожи… Так что всё-таки произошло в Москве?       Отвечать не хотелось — один ответ повлёк бы за собой новые бесконечные вопросы. Но его ситуация становилась хуже с каждым часом, а притворяться и бояться он смертельно устал. Для самоуспокоения Макс решил, что его подкупили знакомый взгляд и знакомый голос. Он собрал всю свою паранойю, стресс и напряжение в кулак и раскрыл ладонь, на которой вспыхнул крошечный шар ослепительной плазмы. Пётр дёрнул плечами, будто хотел прийти в движение, но всё же остался на месте.       — Она почувствовала вот это. Мою магию, мою энергию. И сочла за угрозу. Сказала, что я похож на бомбу.        — Что она сделала?        — Забрала мои силы… Как будто выпила мою жизнь.        Пётр тяжело вздохнул и кивнул.       — Ты вроде не удивлён, — с досадой заметил Макс.       — Она умеет делиться энергией. Даже оживлять. Я подозревал, что способна и на обратное.       Отойдя к окну, он осторожно посмотрел сквозь тюль на улицу.       — В отличие от посторонних, зайти в мой дом она может и, более того, зайдёт. Но тебя всё равно не заметит, — он отвернулся от окна. — Я могу создавать… как это назвать? Защитное поле?.. — Макс ждал каких-то спецэффектов, искр, звуков и пассов руками. Пётр неловко добавил: — Если точнее, я его и не создаю, оно само, непроизвольно. Как иммунитет.       — И что? Это поле не даёт ей чувствовать меня?        — Наверное. Ещё это мой город, и моя магия здесь гораздо сильнее, а её или твоя — слабее.       Макс прислушался к себе и был вынужден признать, что Пётр прав: внутри как всегда всё бурлило, но он будто наблюдал за извержением вулкана издалека, между чувствами и всепожирающим пламенем лежал обрыв, не давая одному слишком быстро становиться другим. Даже сгусток плазмы получился маленьким и не слишком горячим; он сомкнул ладонь и потушил огонь.       — Но она знает меня в лицо.       — Я думаю, что она не увидит тебя, даже если столкнётся нос к носу. Но лучше не будем это проверять. Ты спрячешься в спальне, она туда не пойдёт. Возьми все свои вещи. И будь, пожалуйста, осторожен с огнём: здесь кругом дерево.       Ничего не оставалось, кроме как довериться Петру. Макс покорно зашёл в спальню и сначала уселся на пол, между кроватью и окном, но как только остался один, он подскочил к двери и прижался к ней ухом.       Пётр что-то делал на кухне, шумела вода. Затрещала конфорка плиты, гулко зашелестел газ, с металлическим стуком на плиту забрался чайник. Тут же зазвонили в дверь — как показалось Максу, с ненужным усилием, требовательно. Он зажмурился и задержал дыхание. Торопливые шаги из кухни в коридор. Дверь открылась. Они говорили тихо. Пётр — отстранённо, холодно, Марья — словно ступая по льду. По долетавшим словам Макс понял, что продолжается их телефонный разговор. Закипел чайник. Они ушли на кухню.        Ко всем прочим странностям этой вселенной добавилась новая — похоже, Москва и Петербург не так давно расстались. Макс сложил два и два и понял: из-за Парижа. Стало неловко и даже слегка обидно. Сама мысль о том, что Питер мог заинтересоваться кем-то ещё, казалась крамольной, порочной. Помимо прочего, местный Париж становился то мужчиной, то женщиной, и это в голове уж совсем никак не укладывалось.        Марья засмеялась. Разговор стал громче, как будто теплее и дружелюбнее. Макс бросил подслушивать, на цыпочках отошёл от двери и принялся разглядывать спальню. Примечательной была кровать — большая, высокая, со столбиками, но без полога, с наверняка дорогущим гобеленовым покрывалом. Шкаф, пуфик, стул — разномастные, но всё-таки сочетающиеся друг с другом. Консольный столик с задвинутым в угол одиноким пыльным графином — довольно странный аксессуар для спальни. Комод немного отстоял от стены; след на обоях и сбитый абажур лампы подсказывали, что его пару раз слишком сильно толкнули.       Макс снова сел на пол, но на этот раз с другой стороны от кровати и ближе к двери. Скучая, он не знал, чем себя занять, и из любопытства был готов даже заглянуть в шкаф или ящик комода. Но он всё-таки не хотел шуметь. И тут какое-то движение привлекло его внимание: на кровать вспрыгнул кот.       Кот был большим и пушистым, но при этом каким-то иллюзорным, словно мехом ему служила чёрная густая дымка. Он уставил на Макса немигающие жёлтые глазищи, на мгновение зажмурился, а потом зевнул. Кажется, в его пасти было слишком много зубов. Макс помахал коту, и тот дёрнул усами, показав клыки. Походило на улыбку. Кот долго ещё разглядывал Макса, затем спрыгнул к нему на пол и уселся рядом. Вблизи было видно, что кот состоит не из дымки, а из шерсти, и что эта шерсть останется на одежде. И конечно же, кот не улыбался. Но от его любопытного и понимающего, почти человеческого взгляда было не по себе.       В коридоре тихонько скрипнул паркет. Ручка на двери дёрнулась вниз, и Макс вцепился руками в коврик, а кот выгнул спину и распушил хвост. Послышались шаги и голоса — теперь их было очень хорошо слышно.       — Это спальня. Ванная — другая дверь, — сказал Пётр.       — Прости, я редко у тебя бываю, — извинилась Марья и всё-таки открыла. Максу поначалу показалось, что она смотрела прямо на него, но на самом деле взгляд её был расфокусирован. Она с небрежным любопытством, наскоро изучила содержимое комнаты, задержала взгляд на комоде и абажуре и неплотно прикрыла дверь.        Макс думал, что умрёт на месте, но защита Петербурга всё-таки сработала.       — Ты кого-то ищешь? — он снова говорил строго.       — Нет. Я ошиблась дверью. Но что же, мне и заглянуть нельзя?       — А если у меня там любовница?       — Петя, не начинай…       — Или любовник?        — Петя.       — Когда ты узнала о моих чувствах к ней, помнишь, что ты мне сказала? — Москва промолчала. — Ты сказала: «Поступай так, как хочет твоё сердце». Ещё сказала, что не ревнуешь и не злишься.        — Я и не ревную, с чего ты взял…       — Ты фактически разрешила мне эти отношения, — перебил Пётр. — Но как только я не ответил на один-единственный звонок, ты приехала, поставила на уши Костю, Катерину и Петьку, а потом пыталась устроить мне допрос и выговор. И не только мне, но ещё и ему, будто мы два провинившихся школьника. В моём собственном доме, в моём кабинете.        — Я волновалась, потому что раньше ты отвечал.       — Неправда. Я и раньше не отвечал, но так не волновалась… Ну да будь по-твоему. Но в Рязани-то что случилось? Никто тебя там не удерживал, ты могла уехать в любой момент, но осталась — чтобы что? Проконтролировать меня и Патриса?        — Вы оба крайне доверчиво отнеслись к просьбам Ренаты. Я знаю, на что она способна. Всюду ищет способ нажиться.       — Она попросила меня помочь, только потому что не смогла дозвониться до тебя.        — Ты слишком наивен, чтобы заметить, как она по тебе сохнет.       — И каким образом это твоя проблема? М?       Она переступила с ноги на ногу, судя по гулкому звуку, прижалась к стене.       — Я не хочу, чтобы тебе навредили.       — Спасибо за заботу. Правда. Но я могу за себя постоять. А если не смогу, будет мне урок.        — Петя. Я просто… Я люблю тебя.        В этих словах было столько искренней боли, что даже у Макса сжалось сердце.       — Я тоже тебя люблю, — тихо, слишком знакомо ответил Петро. Макс нервно сглотнул. Из коридора раздался шорох, потом стало тихо. Наверное, они обнялись — голоса зазвучали приглушённо. — И их люблю, их обоих.        — Обоих?..       — Я никогда не упрекал тебя за твои увлечения.       — Это другое.        — Но они были тебе нужны. А мне нужно вот это, понимаешь?       Снова шорох. Видимо, объятие распалось. Марья печально вздохнула.       — Нет. Не понимаю.       — Тогда просто прими. Прими меня, доверься мне. Мы же взрослые люди. Знаем друг друга всю жизнь. Да мы же начинали с непонимания.        — Тогда всё было иначе. Проще.       — Потому что я был юн? До беспамятства в тебя влюблён? Легко поддавался?       Она усмехнулась и не ответила. Последовал короткий, звонкий поцелуй — наверное, в щёку. Кто-то направился в двери.       — А зачем ты всё-таки приезжала, Марья? — позвал Пётр. Он остановился у двери в спальню. — Только честно.        — Поговорить с тобой.       — Но ты всё время избегала прямого разговора. Что случилось?       — Я не хочу тебя обманывать, — она вздохнула. — Но и рассказать пока не могу. Во-первых, это секретно, а, во-вторых, тебе всё это ужасно не понравится. — Открылась входная дверь. — Но я правда хотела тебя увидеть. И поболтать просто так, как раньше… Я больше не буду тебя донимать, обещаю. Звони, приезжай. Я всегда тебе рада. Пока, Петя.       Она ушла поспешно, не дождавшись ответного прощания. Дверь закрылась, Пётр повернул замки. Затем заглянул в спальню; он был бледен и напряжён, и устало привалился к косяку.       — Я не ожидал, что она откроет дверь.       — Ты был прав. Посмотрела на меня и не увидела. — Макс не удержался и добавил:       — Ну у вас и мелодрама.       — Это тоже моя личная жизнь, — отрезал Пётр.        — Как угодно. Кстати, кот у тебя красивый.       — Какой кот?        — Вот… этот.       Никакого кота не было. Макс заглянул под кровать, поискал глазами в углах, даже ощупал покрывало.        — Да нет у меня кота.       Макс обернулся вовремя, чтобы заметить чёрную дымку у его ног и мимолётные золотые всполохи в глазах. Померещилось… Померещилось?       …В ожидании звонка от Парижа Макс в какой-то момент заснул прямо в кресле, c ноутбуком на коленях. Ему даже приснилось что-то про чёрного кота, Петро и выяснение отношений, и когда прозвучало невыносимо нежное, вечное «я тебя люблю», он рывком проснулся. В тускло освещённой гостиной он был один, рояль молчал, наступил вечер. Он посмотрел на время в ноуте и на смарт-часах, огляделся в поисках часов настенных, потянулся, зевнул…       И внимательно перечислил про себя всё, что он сейчас сделал: он, оказывается, по-человечески устал. Его энергия была при нём, послушно свернулась внутри и грела, привычно не давала разряжаться его девайсам, но не бурлила, не переполняла.        Он встал, потянулся, положил открытый ноутбук на кресло, затем передумал и закрыл его. Потирая глаза, вышел в коридор, заметил свет в кабинете, но отправился в ванную. Вздрогнул, увидев своё лицо в зеркале — осунувшееся, серое, с тёмными кругами под глазами, с двухдневной щетиной. Тут и там некрасиво слиплись, масляно поблескивая, кольца волос. Ему бы не помешал душ, но он отогнал эту мысль и открыл холодный кран.       По пути назад его снова потянуло к кабинету, но он всё-таки свернул в гостиную и, усевшись в кресло, принялся заново перечитывать код. Машинально открыл браузер, чтобы что-то погуглить, и вспомнил, что у него нет интернета. Некоторое время гипнотизировал дату в углу экрана.        Как они избежали войны?  Какими были эти три года для них?  Был ли жив Лёша? Был ли арестован? А был ли он вообще?        Он принялся ходить по комнате. Что принесли бы ему эти знания, кроме зависти и сожаления? Что изменили бы в его жизни, в его покалеченной реальности? Добро, победившее в одной вселенной, не принесло бы утешения в параллельном мире. Шагнуть в прошлое и поговорить с братом было его последней попыткой хоть что-нибудь спасти. Так может теперь он, не способный ни на что повлиять, гложимый горечью, виной и скорбью, пытался ухватиться за наивную, святую надежду? За веру в безусловное спасение после мук и испытаний? Ему ли, древнему, бессмертному, искать утешения в надежде? Но не ему ли — живому, горящему городу — не Москве ли — надеяться? Не слепо, не бездумно, а как в пословице: сам не плошай.        Да и что такого в том, чтобы просто спросить? Он из другого мира, конечно, ему интересно, как живут соседи. Он уже знал, что не изменит прошлое, — да и не нужно это, опасно. Но он позаботился бы о будущем.       Внутри у Макса взревел реактивный двигатель, в солнечном сплетении приятно заныло. Он зачесал волосы назад, одёрнул толстовку и пошёл в кабинет к Петру. Пётр сидел над какой-то большой таблицей, делая в ней пометки карандашом. Он был в клетчатой пижаме. Макс немного растерялся, но распахнул дверь шире и постучал о косяк.        — Привет. Проходи, — откликнулся Петербург. Он дописал что-то, оторвался от таблицы, сложил её и добавил к бумагам в папке. Затем взял перочинный нож и карандаш.        — У тебя компа нет? — выпалил Макс вместо того, что планировал сказать. Он заворожённо смотрел, как лезвие срезает с карандаша длинные хлопья, оголяя грифель. Пётр усмехнулся.       — Это дело старое и требует старомодного подхода.       Он умудрился одновременно ответить и не ответить на простой прямой вопрос. Москва всё смотрел на его руки и к своему удивлению узнавал рисунок вен. Это были руки Петро. Он заставил себя посмотреть на что-нибудь другое. На глаза попалась папка, на которой аккуратно было выведено слово — он присмотрелся — «Декабрь».       — Если не секрет, что за дело? Готовишься-то, смотрю, с запасом.       Пётр тоже глянул на папку.       — Честно говоря, с опозданием. Я… — он смущённо покрутил в руках карандаш и сложил ножик. — Я погоду планирую, а потом утверждаю её с двенадцатью месяцами. — Макс так опешил, что у него не нашлось ни одного саркастичного комментария. Получилось, что он вежливо промолчал, а Пётр рассказывал дальше. — И лучше бы делать это недели за две до начала нового месяца, чтоб было время что-то поменять, если не договоримся. С декабрем договориться сложнее всего, а я вот затянул. Но он и приходит последние годы как придётся. Не удивлюсь, если первого числа и явится.       — А сегодня какое?       — Двадцать восьмое.       — Февраля? — тупо переспросил Москва.       Пётр моргнул.       — Ноября.        У Макса пересохло во рту, он провёл языком по зубам. Тишина затягивала в себя пространство.        — Какого года?       Но Пётр не отвечал и хмурился, словно не понимал вопроса. И только он захотел что-то сказать, как зазвонил телефон, лежавший на столе, и они оба вздрогнули.        — О, наконец-то, — сказал Пётр и включил громкую связь, о чем сразу сообщил Парижу. Голос был женским, говорила Патиш.       — Как у вас дела? Ça va, Maxime? — Макс что-то промямлил в ответ. — Простите, что так поздно. Попасть к Ромео трудно, но поговорить с ним оказалось ещё сложнее… Я всё ещё в Ватикане. Думаю, пробуду тут какое-то время, пока…        — В Ватикане? Почему? — всполошился Петербург. — Вы же хотели домой, чтобы Темсон не…       — Честно говоря, это не моё решение… — она тяжело вздохнула. — В общем, Темсон пытался сюда попасть, но его не пустили. Тогда он решил сыграть в Джеймса Бонда, не знаю, может, пытался залезть через окно, с него станется... Il a été suspendu, — добавила она, наверное, для Петра, ибо Москва не уловил смысла. И с ударением: — Temporairement.       Пётр, если и понял, о чём она, не подал виду. Он с беспокойством смотрел перед собой, а Париж продолжала.        — Зато касательно нашего гостя новости хорошие. Хотя и не без нюанса… Я боюсь, моего русского не хватит, чтобы всё это объяснить. Максим? Вы говорите по-французски?       — Ну, так. Петро мне переведёт, если что, — отмахнулся он, встретился глазами с Петром и понял, что на автомате ошибся в имени. Он поспешил отвести взгляд и весь обратился в слух.       По словам местного Рима, путешествия между вселенными случаются сравнительно часто: между двумя очень похожими мирами истончается граница, и они ненадолго сходятся. «C’est comme une éclipse ou… ou… un transit astronomique, vous savez?» — добавила Патиш, но это Макс понял и без перевода. Миры сцепляются друг с другом ключевыми событиями или людьми, похожими, постоянными в каждой вселенной. Но обычно затмение короткое и длится самое большее пару часов, после чего вселенные и все, кто попал в их пересечение, возвращаются в норму. Однако чем больше человек из одной реальности взаимодействует с другой, тем сильнее он в ней увязает, и без чужой помощи может не выбраться.        Ромео посчитал, что из-за Марьи и Лиги столиц Макс попал как раз в такое «длинное» затмение. Он предложил подождать хотя бы день, дать пространству-времени вокруг него выровняться и надеяться, что его вселенная как бы отыщет его и заберёт назад. Если же этого не случится, Максу придётся пожить здесь, пока Ромео окончательно не окрепнет и сможет отправить его домой вручную.       В самостоятельное выпрямление пространства-времени Макс не верил, а потому уточнил, сколько займёт выздоровление Рима. «Ещё месяц». Да за месяц, даже если его вселенной на него плевать, он напишет не меньше десятка всевозможных программ, способных отправить его по любой оси координат в пяти измерениях.        Патиш и Пётр продолжили разговор на французском, который скоро ушёл в другую сторону. Потом громкую связь выключили, и когда беседа стала личной, Пётр заговорил тише и отошёл к окну; он упомянул Марью и, рассказав про её визит, долго молчал.        Макс, не вслушиваясь в их болтовню, прохаживался по кабинету: на высокой спинке старомодного стула висел уже знакомый халат, один из шкафов стоял открытым, а портреты по-прежнему… Портреты следили за Петром. Макс моргнул: нет, просто большинство лиц смотрело в сторону окна. А вот акварельная девица в старинном платье и с косой — судя по всему, Марья — уставилась прямо на Макса. Он отвернулся от портретов и встретил взгляд Петербурга — напряжённый, задумчивый, щемяще знакомый. Пётр попрощался и отнял от уха телефон.       С полминуты он смотрел и смотрел, и молчал. Максу стало не по себе.       — Ты чего?       — Почему ты спросил про год?       — На всякий случай. Мало ли что.       — Почему ты думал, что сейчас февраль?       — Не знаю. Я и не думал ничего. Я вообще как-то… Немного дезориентирован после… Даже не знаю, сколько дней прошло со встречи с твоей этой Марьей.       Устало вздохнув, Пётр потёр лицо и направился к столу. Сложил бумаги, накинул халат поверх пижамы.        — Вы с ней встретились вчера, — сказал он негромко. — Потом оказались в Лиге столиц, и она сразу же позвонила в Лондон. Примерно под утро ты проснулся. Патиш узнала всё это от Темсона.       Макс напрягся, внутренне ощетинился, изготовившись к допросу. Но его не последовало.       — Я постелю тебе в гостиной, — бесцветно обронил Петербург, покидая кабинет.        Уснуть Макс больше не смог, да и спать он не особо-то привык. Чувство стыда неуверенно покусывало его: он скрыл правду, соврал в лицо тому, кто распознал ложь, и тот отступил, уступил, не сжал хватку.       Он начал догадываться о том, что с ним произошло на самом деле, и боялся найти подтверждение догадке. Мало того, что пришлось бы с нуля переписывать программу, — Макс не был уверен, что ему хватит мозгов на осмысление ситуации. Параллельная вселенная — это и без того фантастическая часть квантовой механики, которая никогда не была его сильной стороной. Не хватало ещё и осложняющих обстоятельств…       Какой же год? Этот вопрос не давал Максу покоя, зудел внутри тлеющим, гудящим ТТК, вставшим в бесконечную пробку; по кругу вспыхивали угли габаритов и поворотников. Забинтованное запястье зачесалось; почему он не снял марлю? Он помучал пальцами узелок, хотел было его спалить дотла, но вспомнил пристыдивший его взгляд.        В комнате было темно. Окна робко подсвечивала набережная, привидения тюлей зависли в ожидании; один фантомно, медлительно вздыхал у открытой форточки. Тянуло холодом — промозглым, стылым, вполне ноябрьским и никак не февральским. Макс не мёрз. Макс не спал.       Он раскрыл ноутбук, в очередей раз, будто это само по себе могло успокоить, перечитал код, на автомате настукивая пальцами что-то неритмичное, немузыкальное. Не было смысла менять программу — проблема не в ней, а в этой вселенной. И, может быть, в нём самом.        Снова он вспомнил Петро на краю крыши.        Я бы хотел летать. Или замедлять время, представляешь? Или читать мысли… но если только твои…       Он был мечтателем, научил Макса справляться со своим скачущим настроением через воображение. «Злишься? Представь, что это костёр посреди рощи. Только не настоящие костёр и роща, а на холсте. А в руках у тебя — масляные краски. Можешь замазать костёр, но тогда ведь потухнет и картина. А можешь всю рощу спалить к чёртовой матери. Огонь на холсте никому не причинит вреда, но его всё равно можно почувствовать, услышать. Не отказывай себе в гневе: управляешь ты им, а не он тобой. Ты — художник перед холстом…» Максу это понравилось, и со временем помогло.       И, конечно, он хотел помочь Пете. Прогнать из его глаз неизбывную печаль, подарить своё тепло, немного встряхнуть. Петро тяготился бессмертием. Магия не подчинялась ему; как обычный человек, он ел и спал, подолгу, по-человечески болел и лечился. Он был больше человеком, чем городом, вот только не способен был на человеческую смерть. И, кажется, жалел об этом.  Почему? Они же были счастливы, рядом с ним Петро становился другим, мягким, нежным, живым. И всё равно его беспощадная тоска не проходила, и он то и дело угасал, уходил в себя, отрешался от всего. Может быть, Макс не так уж хорошо его понимал?        Пётр же был ощутимо другим. В нём Макс безошибочно узнавал Северную столицу: прямые линии и правильные черты — словно с регулярного плана, ледяной ветер в глазах, вязкость реки в смоляной волне волос. Он казался опытнее, строже — взрослее. Они с Петро походили на близнецов, разлучённых при рождении; невидимой нитью их связывала эта непроизносимая отрешённость, холодная отчаянная решимость.        Поддавшись порыву, он вышел в коридор, подкрался к спальне и прислушался. Дверь не была закрыта и бесшумно поддалась касанию; Макс опасливо заглянул в тёмную комнату. Он различил силуэт на кровати и пригляделся: кто-то сидел сверху, маленький, круглый… с треугольными ушами. В темноте вспыхнули жёлтые глаза, силуэт растёкся — кот потянулся, выгнул спину, помял лапами лежбище и улёгся снова. Он единожды, медленно моргнул.       Макс, сглотнув, решил приблизиться. Он запоздало понял, что в комнате и коридоре не было света, который могли бы отражать кошачьи глаза — они сами источали свет. Да и Петербург ни про какого кота вроде не знал…       Пётр лежал на спине, повернув голову; Макс безуспешно пытался расслышать в его медленном дыхании знакомые астматические нотки. Перед сном он, наверное, читал: рука прижимала к груди раскрытый переплёт. Кот устроился вплотную к книге. Жёлтые глаза попеременно мигнули; кот издал полувопросительный мурлыкающий звук. Макс нерешительно протянул к коту руку, чтобы почесать за ухом, но пальцы прошли сквозь тьму и воздух и коснулись фланелевой пижамы. Он замер на месте, жалея, не понимая, зачем он здесь, в чужой спальне, с чужим человеком, и хотел медленно отступить. Но грудная клетка на очередном долгом вдохе встретила его ладонь уверенным теплом, и непонятный, дразнящий страх парализовал его.        Петербург зашевелился, проснулся, и только заметив постороннего, дёрнулся вверх, ударившись об изголовье кровати. Он включил лампу; оба зажмурились от света.       — Ага. Ты.       Потирая голову и часто моргая, он сел, отложил книжку — сборник Ахматовой «Бег времени». Название показалось Максу ироничным.       — Прости, — выпалил он, оторвавшись от обложки.        — За что?       — Разбудил же.       — Да и бог с тобой, — Пётр зевнул.       — И завалился к тебе домой.       Он только пожал плечами. В ладони, оторванной от человеческого тепла, нетерпеливо покалывало.        — Я тебе наврал.       Размяв шею, так что деликатно хрустнули позвонки, Пётр сдвинул одеяло и указал на островок простыни.       — Я знаю… Присядь.        — Знаешь?..       — Сядь, пожалуйста.       Предчувствуя неладное, Макс всё-таки сел.       — О чём ты знаешь?       — Только о том, что соврал. Если ты пришёл рассказать правду, что ж, я тебя слушаю. Но если нет, давай отложим разговор до утра.       — Я… Правда, да… Скажи только, какой год?       Петербург ответил после небольшой паузы:       — Двадцать первый.       Макс медленно кивнул. Предчувствие не обмануло. Его начало потряхивать.        — Я из… д-двадцать четвёртого. Я отправился в прошлое в своём мире. Но о-ок… оказался в твоём.        На Петре треснула корка показного равнодушия, он свёл плечи, нарушив прямые линии, перешёл из регулярного состояния в человеческое. Его рука дёрнулась, но он не позволил себе ни объятия, ни касания.        Всё же справившись с волнением, Макс рассказал о программе и о часах, о том, как он до последнего, пока не столкнулся с Марьей, верил, что промахнулся временем и вместо прошлого попал в будущее. Не хотел упоминать Романо, но всё-таки рассказал и о нём; и немного о своём Пете.        — Звучит так, словно он намеренно подсунул тебе эти часы.        — Я уже думал об этом. Но он мой лучший друг. Да и с такими вещами не шутят.       — А он умеет перемещаться между вселенными?        — Нет. Но он опытный путешественник во времени. Он мне и предложил. Объяснил, как быть незаметным, ничего не испортить, не угодить в парадокс.       — Но сам ты с ним никогда не путешествовал?       — Он правда умеет, если ты об этом. Он у меня на глазах это делал кучу раз. Исчезал и через пару минут появлялся с чем-нибудь анахроничным в руках.       — Анахроничным?       — Ну, старым. Вещи, сладости прямо из магазинов, только что отпечатанные газеты. Он даже видео со звуком снимал и мне показывал. Я знаю, — Макс усмехнулся, — знаю, что всё это можно подделать. Я и не поверил, когда он показывал мне какие-то старинные европейские монеты. Тогда он отправился в старую Москву. Никто не знает московское лучше меня.        — А как он их покупал? Вещи, газеты?       — У него на такой случай деньги есть.        — А их он откуда достал? Не заработал же.       — Ну, ты прям как Петро… Нет, не заработал.       Петербург поджал губы и, к досаде Макса, ничего на это не сказал. Помолчав, он нахмурился.       — Зачем ты вообще отправился в прошлое? Столько усилий, столько риска, и при этом никакого опыта.        Это был самый страшный вопрос, на который Макс ни при каких условиях не хотел давать ответа. Но и врать Петру в лицо он больше не смел.       — Романо не мог, так что пришлось мне. Нужна же энергия.       — Почему ты один? Он мог тебя подстраховать и, если что, вернуть назад. Ты мог взять с собой Петро, в конце концов…       — Ты зачем это говоришь?       — Ты уходишь от ответа.       — Я из будущего. Я не хочу повлиять на твоё настоящее.       — Ты не из моего будущего, Максим. Ты из другого мира. Самим своим появлением ты повлиял на моё — и не только моё — настоящее. Я весь день вспоминал одну вещь. Смутно, расплывчато, как сон, но я всё больше уверен, что это случилось по-настоящему… Я однажды уже видел Москву — но не тебя, кого-то ещё. Марья там была. И другой Пётр, словно из зеркала… — Он немного поёрзал, снова размял шею. — А ещё там был и наш Рим. Который вроде бы потерял свои часы. Которые, очевидно, доставили тебя сюда. Которые дал тебе твой Рим.       — Ты хочешь сказать, что Ромео и Романо — это один и тот же человек?       — Хм, нет. Хотя кто его знает… Просто Романо умеет путешествовать во времени, а Ромео — между вселенными.        — И что с того?        — Ромео может перенести тебя в твою вселенную, но, наверное, не в твоё время.       После секундной паузы Макс признался:       — У меня сейчас мозг взорвётся.        — Ну так зачем ты отправился в прошлое?       — Хотел поговорить кое с кем.       — С Петро?       — Нет.       — С кем-то, кого уже нет в двадцать четвёртом?       — Нет, есть. Просто мы не разговариваем.       — Если вы поговорите в двадцать первом, будущее разве не изменится?       — Может быть, самую малость.        — А если станет только хуже?       Макс смотрел не моргая, и заговорил низко, напряжённо. Как ни старался, смягчить тон ему не удалось.       — Моё настоящее, да и будущее, если честно, уже сложно испортить. Всё плохо, всё сгнило. Дальше ни будущего, ни смысла. А так, я думал, хоть что-то сделаю. От бессилия, понимаешь?       — А что случилось-то?       Один-единственный, глупый вопрос вскипятил нутро Макса за микросекунду. Он вскочил с кровати, чувствуя, как горит от гнева лицо, он, наверное, хотел бы перевернуть всё в комнате вверх дном, но больше всего — сломать эти полтора? два? метра до него, смять в руках его уродскую пижаму, как следует встряхнуть его.        Пётр насторожился, смотрел с опаской, с тревогой… и с заботой.        Это Макс глупый; Петя ничего и не мог знать.        Буквы сложились в слоги, сложились в слово — без вздоха, без всхлипа, без единого звука. Макс спрятал лицо в ладонях. Насилу затолкал в вулкан побежавшую по стенкам лаву — и тут же ослаб, осел, упёрся ногами в матрас, согнулся пополам, уронив себя на одеяло, на чужие колени.        Он не мог больше сдержаться, и снова, во второй уже раз плакал, только не от усталости или облегчения, и не от испуга никогда больше не увидеть Петю. Теперь это было не важно. Дальше ни смысла, ни будущего. От бессилия, понимаешь? Да ничего ты не понимаешь, живёшь в своём ламповом мирке с кофеёчком и гёрл-бойфрендом и только хлопаешь глазами — луп-луп, а что случилось, луп-луп. Пусть всё сгорит. Можно, я сожгу мир? Никто не потушит, я обещаю. Всё хорошенько прогорит, до дна, до ядра земного. А после хоть потоп, хоть да будет свет. А потом зародится жизнь, только без меня и без таких идиотов, придурков, мудаков, как я. Без президентов, их а-пэ, правительств, законов, войн, ракет, смертей. Я этого ничего не хотел, и не хочу. Я — человек, но я Москва. Меня каждую минуту разрывает, размазывает, расщепляет. Я — сумма жизней, произведение живого; я ненавижу смерть. Я есть жизнь. Я живой, живой город. И он, он тоже, такой же, мой брат — точно такой же. И там такие же люди. Такие же хрупкие, со своими короткими жизнями. И я, я/мы тоже хрупкие.       Сквозь ослепивший жар до него дотянулась холодная, каменная рука, лапа гранитного сфинкса. Приземлила его, объяла его горе, сжала печаль в кулаке. «Дыши. Слышишь меня? Вдыхай на счёт. Раз, два, три…» Упрямо, ровно, как метроном. И он задышал. Метроном исправно гудел в голове: «Вдохни. Держи. Выдохни», и Макс потихоньку вернулся, сконденсировался из огненной тучи и выпал остывающей каплей в своё тело.        Он лежал на боку, притянув к подбородку колени; под щекой промокло одеяло, на плече лежала ладонь. Пётр сидел рядом, затмевая собой свет лампы. Макс кое-как поднялся и тоже сел, по-детски свесив с кровати ноги. В кои-то веки голова его была полна не огня, а слёз и соплей, лицо ощущалось сырым, опухшим. Он сглотнул вязкую слюну.       — Прости, что наговорил, — хрипло шепнул он. Пётр ответил тоже шёпотом:       — Ты ничего не говорил. Но если хочешь сказать — скажи.       Макс покачал головой, потом кивнул.       — Только одно, и больше не спрашивай ничего. Ладно?        Ладонь снова оказалась на плече и легонько сжала. Честно говоря, этой ладони Максу очень не хватало. Он закрыл глаза.       — Война, Петя. Война случилась.       Он почувствовал движение рядом, услышал вдох, будто Пётр что-то собирался сказать; ладонь скользнула по спине, он оказался в крепком объятии, из которого не смог бы вырваться, даже если бы захотел. Ему почудился запах пыльного гранита, реки и жасмина, ему казалось, что целый город укачивает его на исполинской ладони.