VI

      Прошедший день и кусок ночи с трудом укладывались у Невского в голове. Он едва не разбил чашку, в последний момент снял турку с огня, но кофе всё равно перелился через край; потом долго смотрел в холодильник, хотя собирался достать из шкафчика сахар.       Происшествия словно боролись за звание самого страшного, каждое новое било предыдущее. То и дело его обступал необъяснимый липкий страх, будто чужое будущее тяготело и над ним. Он пытался вспомнить самые разные долетавшие до него новости, предсказать, увидеть какой-то намёк, но всё без толку. В мире, конечно, было неспокойно, но ничто не предвещало большой беды, из-за которой, например, Марья, моментами очень сильно похожая на Макса, в приступе полнейшего отчаяния бросила бы всех и вся и ринулась в прошлое. И тогда Пётр напоминал себе: Максим говорил только о своей реальности.       Не найдя поднос, он поставил чашки с кофе на блюдца и так отнёс в спальню. Макс лежал поперёк кровати под пледом, который он постоянно сбрасывал во сне. Даже его всесильная магия не выстояла против нервного срыва, и он в какой-то момент просто отключился у Невского в руках. Сам Пётр решил подежурить рядом, и остаток ночи читал Ахматову, хотя сосредоточиться на стихах не получалось.        Он осторожно разбудил Максима, и тот теперь лежал, разглядывая потолок и столбики кровати. Затем, ёжась, жмурясь и кряхтя, сел, учуяв кофе.       — У, какой сервис, — пробурчал он, вскинув бровь, сбросил себя плед и взял чашку.       — Как спалось?       Макс фыркнул.       — Да вроде норм. Но я ващет редко сплю.       Пётр непроизвольно поморщился.       — Ты и с Петро так говоришь?       — Как это — так?       — «Норм», «ващет».       Москва закатил глаза.       — Ой, ваше сиятельство, не велите казнить, велите слово молвить! Аз есмь червь пред тобою, батюшка, и пред великыю русскаю речью, челом бью, изволь. Вы, сударь, сноб, да притом, заметим, весьма душный-с.       — О господи…       — Всуе Господа не поминай!       Невский демонстративно уткнулся в кофе; Москва сейчас жутко напоминал ему младшего брата. Макс вдруг расхохотался, и это был такой странный, взрывной, мальчишеский звук.        — Смешной ты, конечно, — сказал он и добавил: — В хорошем смысле.       — Ты тоже весёленький. И спишь вон поперёк, — беззлобно поддел Пётр. — Но это потому что кровать редко видишь, понимаю, не привык.       Макс также резко утих, и к щекам его прилил румянец.        — Мы обычно кровать и не для сна используем.       У Петра ушла какая-то невразумительно долгая секунда, чтобы понять, кто эти «мы» и для чего они используют кровать. Он, сам не зная чего, жутко смутился, и отошёл к комоду. Увидел сбитый абажур, кое-что вспомнил и смутился ещё пуще.       Надо было срочно сменить тему.       — Какой у тебя теперь план? Будешь ждать Ромео?        — Да мне ничего и не остаётся. Вряд ли моя вселенная сама заберёт меня назад. Сдался я ей. В своём-то двадцать первом я на месте. Предвкушаю декабрь и праздники небось.       — Но Ромео тебя туда и отправит. Никто же не знает, что ты из будущего.       Максим залпом допил кофе и повернулся.       — Я думал, ты всем скажешь.       — Может, и скажу, но только когда ты отправишься домой.        — Что так? За компанию со мной захотят?        — Время — тема чувствительная. Кто-то ностальгически сожалеет о прошлом, а для кого-то это инструмент влияния и контроля.       — А ты бы что сделал, будь ты хроновояжёром?       — Аж хроновояжёром, сударь, эк вы загнули!.. — усмехнулся Пётр. — Да ничего бы не сделал.        — Ты ни о чём не жалеешь? Ни на что не хочешь повлиять?       — Жалею иногда. Но сложись моя жизнь иначе, я бы не получил нужный мне урок. А влиять… Ты не пугайся только… Я умею внушать мысли и стирать память. Ну, то есть как умею. Могу. Но я не упражняюсь в гипнозе, и получается у меня плохо. И чаще всего, по всей видимости, стирал я память самому себе. Про Ромео и того, другого Москву, подозреваю, как раз вот так и стёр. Про Лигу столиц тоже: мне Патиш вчера сказала, что я там однажды был. А когда я влияю на других людей, то вечно это выходит мне боком. Пусть лучше каждый отвечает за себя сам.       Помолчав, Максим невпопад спросил:       — Тебе сколько лет?       — Не знаю… Триста двадцать почти.       — Что-то ты какой-то больно мудрый не по возрасту.       — Петро, выходит, не мудрый?       — Да нет, мудрый он, умный тоже. Только не впадает во всякий фатализм.       — Может, он тебе просто не говорит, — обидчиво бросил Невский и почти тут же пожалел, увидев, как изменилось лицо Макса.       — Да, может, и не говорит, — пустым эхом ответил тот.       Допив свой кофе и забрав чашки, Пётр уже направился в коридор, когда кое-что вспомнил.       — Твоя программа ведь сработала. Попробуй ещё.       — Она сработала из-за часов Рима. Они притащили меня сюда.        — Но теперь тебе не нужны никакие часы. Ты весь — артефакт своего мира.       — Ага, это мне в голову тоже приходило. Но попробовал, и, как видишь, не сработало.       Невский в удивлении задумался; почему-то ему решение казалось совершенно очевидным.       — Наверное, ты пытаешься уйти тем же маршрутом напрямик, в нужное тебе время и место. Но что если обратный путь разделить надвое? Сначала в свою вселенную, и только потом вперёд во времени. А если второе не сработает, поможет Романо.       Макс сидел как оглушённый. Потом вскочил, подошёл к Петру, тряхнул его за плечи и сказал:       — Ты слишком умный. Это подозрительно!        Ухмыльнувшись, он обогнул Невского и побежал в гостиную.       Москва настолько углубился в работу, что практически ни на что не обращал внимания. Невский и не стал его отвлекать, хотя пытался предложить чаю и еды. В конце концов он решил лишний раз не заходить в гостиную и занялся банальными домашними делами. Предыдущий год был полон приключений, путешествий и впечатлений, и он редко подолгу бывал теперь дома — только если приезжал Париж. Кое-где лежала пыль, холодильник пустовал, вещи почти не покидали чемодан, а цветы, которых и так у него водилось мало, чувствовали себя совсем плохо.       Как же было странно это: поучаствовав, ни много ни мало, в спасении мира, в поиске и своеобразном воскрешении друга, испытав столько всего за лето и осень, — протирать тряпочкой пыль. Не покидало ощущение, будто он разогнался на красивом автомобиле и резко врезался в стену. Он даже скучал по неспокойной жизни. Но Патрис был как всегда прав: он слишком увлёкся своими чувствами и чуть не забыл об обязанностях.        Он полил цветы, привёл в порядок кухню и ванную, перебрал одежду, среди которой заметил пару вещей Патриса, повозился с книгами в шкафах, разобрал бумаги, накануне вечером сложенные в одну папку как попало. Уборка не давала ему лишний раз подумать о войнах, провалах в памяти и параллельных мирах, а ещё о Марье и о том, что она сделала с Максом, ибо эти мысли занимали его всё остальное время.        В районе обеда он всё-таки заглянул к Максиму. Тот сполз в кресле и практически лежал, хмурясь в ноутбук, подрагивавший на его коленях; он мелко отбивал ногами какой-то ритм. Пётр помялся у двери, затем прошёл глубже в комнату, остановился у рояля.        — Как дела? — осторожно спросил он.       Москва покивал, что-то пробормотал, а потом, вздрогнув, как бы очнулся.       — Я думал, мне Петро опять мерещится… Романо, мне, наверное, не нужен, а ваш Ромео всё-таки понадобится: я уже переписал предыдущую программу, чтобы отправила меня в будущее, но теперь застрял с той, которая перенесла бы в мою вселенную. С ней всё сложнее.        — Почему?       — Потому что до вчерашнего дня я ни про какие соседние миры не знал, например. Я не представляю, как должны работать физика и математика.       — Но для путешествий во времени представляешь?       — Это другое. Время линейно, у него есть координаты. Между двумя датами точное количество секунд, когда они истекут, ты окажешься в будущем. У вселенных таких координат нет, то есть, мне они неизвестны. Наверное, ваш Ромео как-то умеет их отличать. Мы можем ему позвонить?        — Напрямую точно нет. Но он бы и не одобрил нашу самодеятельность… — Петербург несколько смутился своих следующих слов и приготовился к взрывному ответу. — Мне кажется, тебе и не нужна ничья помощь. У тебя есть неограниченная энергия и программа, диктующая этой энергии правила. Ты сюда попал не из-за часов Рима, а потому что тебе хватило на это смелости и ума.       Максим покосился недоверчиво, устроился в кресле по-другому.       — Спасибо, — скромно принял он комплимент. — Хотя ты всё слишком упрощаешь. И я по-прежнему не знаю, как точно отличить твою вселенную от моей.       — Может, это как стрелка на путях?..        — Угу. Только все знают, что это за пути и где надо переключить стрелку. А я не знаю.       Невский тоже не знал. Он сконфуженно начал отступать прочь из комнаты.        — Не буду тебе мешать. Зови, если что…       Макс оторвался от ноутбука, посмотрел почему-то на рояль и только потом на Петра.        — А ты разве не будешь играть?        — Потом…       — Мне вчера понравилось.        Слова пригвоздили его к месту. Он почувствовал жар в щеках и робко кивнул. Скомканно пообещал, что сделает кофе и вернётся.        Но на кухне он отчего-то тянул время: долго выбирал между гейзерной кофеваркой и туркой, щепетильно вымерял ложку кофе, тщательно и долго молол, несколько раз сливал из турки воду, недовольный её температурой. Наконец он поставил на плиту кофе и стал ждать. Телефон нежно дёрнулся в кармане — пришло сообщение от Патриса.       «Доброе утро, mon cher! Я вырвался на воздух на пару минут. Можно позвонить?»       Пётр позвонил сам. В трубке послышалось пение птиц и шуршащий звук шагов на фоне слегка хриплого голоса.       — Ça va?        — Без перемен. Кофе вот делаю. А у вас?        — Могло быть и лучше. Уолтер отправил Ньютона — как у вас говорят? — по долам и весям. Он без передышки всю ночь прыгал между столицами в поисках Максима. Уолтер подозревает Мари в его укрывательстве. Меня подозревают в содействии его побегу. Но вы, судя по всему, вне всяких подозрений.        — Вы всё ещё в Ватикане?       — Malheureusement.       — Вас там насильно держат, да?       — Ну… Мне можно гулять в садах. И меня контролируют гораздо меньше, чем Патиш. Но при этом ей разрешено разговаривать с Санктусом, а мне нет, — Патрис коротко рассмеялся.       — А почему подозревают вас? Вас ведь даже не было в Лиге столиц.       — Темсон требовал аудиенцию с Ромео, сказал, что на кону стоят человеческие жизни. Даже если это фигура речи, Санктус всегда понимает такие вещи буквально. Он потребовал веских оснований, и Темсон рассказал ему про Максима. Только он не знал, что я в это время находился там и уже рассказал про того же Максима, — он тяжко вздохнул. — Наши версии совпали не во всём, и Санктуса это насторожило. Он решил, что никому не позволит говорить с Ромео, пока не разберётся, где истина. Но я к тому моменту успел увидеть Ромео и не стал оспаривать это решение, а вот Лондон… Его отпускают два раза в сутки, но почти сразу возвращают в Паузу.       — Куда?       — Санктус, если вы помните, умеет замедлять время, а Временнáя пауза — это такая комната, где оно практически остановлено. Темсон же каждую секунду вне комнаты проводит ses attaques mentales. Пока что ему удалось добиться всеобщей головной боли, но, мне кажется, дальше будет только хуже.       — Мне его даже жалко. Но ведь получается… всё это случилось вчера? Почему вы ничего не сказали?       — У Ватикана есть свои претензии к Патиш, и вчера вокруг было много посторонних. Простите меня, Пьер, я правда хотел.       Невский вдруг понял, что его вопрос прозвучал как претензия и, не зная, чем перебороть смущение, вернулся к разговору как ни в чём не бывало.       — Не понимаю, в чём ваши версии не совпали?       — Я узнал Максима, как темпераментного, немного язвительного, но безобидного молодого человека, которому нужно помочь попасть домой. Но со слов Темсона выходит, что он опасен для окружающих и в любой момент может сделать что-то такое, что приведёт к гибели всего живого в очень и очень большом масштабе.       — Интересно, с чего он это взял.       — Evidemment, узнал от Мари. Они с Уолтером готовятся ни много ни мало к… к ядерному удару.        Пётр убавил под туркой огонь, повернул чашку, чтобы выровнять её по рисунку блюдца. Молчание затянулось, хоть и было здесь уместным.       — Ну, как вы знаете, они сильно преувеличивают.        — Возможно. Но уровень паники невиданный. Всё крайне серьёзно… — голос Патриса тревожно, печально зазвенел. — Я так жалею, что уехал и бросил вас одного…       — Вы не бросали, это я упросил вас помочь. И я могу за себя постоять, вы сами так сказали, и вы, конечно, правы…       — Пьер, я прошу вас, comme un ami, comme un amant, будьте осторожны. Мы плохо знаем Максима. Возможно, доверять ему было не лучшей нашей идеей.        Они снова замолчали. Пётр слушал, как глухо, телефонно поют ватиканские птицы.        — Он что-нибудь рассказал вам о себе? — спросил наконец Патрис.  Петербург сжал челюсти и тяжело сглотнул. Врать, особенно Парижу, было глупо, но не соврать он не мог.        — Немного. Ничего выдающегося: про работу и бытовые привычки.        — Если вы почувствуете хотя бы малейшую угрозу с его стороны, обещайте, что сообщите мне. D’accord?       — Да всё в порядке.       — Дайте слово, Пьер.        — Вам не кажется, что если мне станут угрожать, я буду разбираться с угрозой, а не хвататься за телефон?       Послышалась добрая, лукавая усмешка.       — Именно так мне и кажется. Потому я прошу вас быть с ним начеку и сразу писать мне.        — Вы меня недооцениваете. И всё равно не сможете ничего сделать.        Возможно, это он сказал зря. Патрис заговорил непривычно низко, с удлинёнными паузами.        — Пьер, вы словно бросаете мне вызов. Но я не оставлю вас одного наедине с бедой. Какой бы она ни была, кем бы она ни была. Вы вечно рыцарствуете, заботясь о других, и забываете, что кто-то тоже хочет — и может — позаботиться о вас. Вы отвергаете акт заботы нечуткими ремарками, даже не представляя, на что я способен — ради вас. Прошу вас, не надо. — Он выдохнул и сменил тон; он столь редко злился, что мгновенно уставал от этого. — Pardonnez-moi. Простите за резкость… Мне бы не хотелось торопиться с признаниями и важными словами, особенно по телефону. Да мы и не обсуждаем наши чувства друг к другу, но… Vous protégez votre cœur soigneusement, Pierre, je le comprends, mais rappelez-vous que vous possédez aussi le mien. Et il n'a pas d’armure de granit. Au revoir, mon cher.       К роялю Петербург вернулся в смешанных чувствах. Он поднял крышку инструмента, не вполне решив, что будет играть, и руки сами извлекли какой-то фрагмент из его памяти. Он не различал звуки, не смотрел на клавиши; он пересекался глазами со своим отражением в лакированной поверхности и не узнавал его. Пальцы словно выжимали ноты из клавиш; музыка ощущалась тремором, вибрацией паутины, в центре которой…       — Вчера ты играл лучше.       Вздрогнув, руки зависли над роялем; зажатая педаль ещё тянула оборвавшиеся ноты. Невский чуть повернул голову, чтобы Максим попал в периферию, но затем всё-таки решился прямо взглянуть на него.        — Что-то случилось? — спросил Макс. Пётр покачал головой. — А если честно? Ты полчаса варил кофе и говорил по телефону, а теперь играешь… унылый джаз.       — Блюз?       — Блюз. Марья звонила?       — Нет, с чего ты взял?       — Ну ты такой же бледный был вчера после неё. А с кем?        — Какая тебе разница?        — С Парижами?       — Программу свою пиши.       — Кому-то не нравится, что ты мне на пианино играешь?       — Это рояль.       — Рояль. Или ему за тебя стало страшно?        — Слушай…       — Потому что бояться есть чего. Я тигрёнок, а не киска.       Невский невольно улыбнулся, но Максим был серьёзен.       — Зря смеёшься. Будь обстоятельства другими, я бы тебя проучил. И тебе бы не понравилось.       — Нет, а правда? — Петербург отзеркалил его позу и тон. — Ты и с Петро так говоришь? Угрожаешь ему? Или он безропотно слушает и в рот смотрит?       Макс вскочил с места, схватив ноутбук за угол корпуса, будто собирался бросить его. Пётр совсем не ожидал, что провокация так подействует, но не мог сдержать внутреннего злорадства. Усмехнувшись, он демонстративно развернулся к роялю, отпил кофе и принялся неспешно, словно припоминая, наигрывать Эрика Сати.       — Тебе какое дело? Чё ты прицепился к Петро?       Перепалка, поначалу показавшаяся забавной и беззубой, довольно быстро начала действовать на нервы. «Гносиенна» зазвучала тревожно, как недоброе предзнаменование; Пётр заиграл громче.       — А что ты прицепился ко мне, м? Какое тебе дело, что случилось? Какая разница, боюсь я тебя или нет? Я с самого начала на твоей стороне. Тебе не нужно передо мной выделываться. Побереги силы на обратный путь.       Он не услышал шагов.        — Как же хочется подзатыльник дать. — Пётр вздрогнул; «Гносиенна» прервалась незвучным аккордом. — Это тебе Мóсквы как из рога изобилия сыпятся, избаловались, ваш-сиятельство. А я первый раз в жизни вижу другой Петербург. Да ещё и… — Макс нетерпеливо дёрнул головой, и кудри дрогнули, словно языки пламени, — такой.        Невский, ничего не ответив, настороженно следил за ним.       — Если тебе интересно, я ему не угрожаю. Потому что он со мной не говорит так, как ты. Он знает, когда следует помолчать. Он со мной не спорит.        — Да? Странно. Я бы только и делал, что спорил.        Максим накрыл лицо ладонью, запустил пальцы в волосы и театрально вздохнул. — Я ему слово, он мне два. Неправильный ты какой-то Петербург. Споришь, хитришь, ёрничаешь и тайну из себя строишь, будто не переставал быть столицей. Будто через минуту будешь пререкаться с императорскими министрами. Будто ты, не знаю, из прошлого.        — Ну, для тебя я и правда из прошлого. Хоть и не столь далёкого. А насчёт неправильного…       Тут он осёкся. Москва ждал продолжения, ухмыляясь, щурясь, уперев руки в бока. Узнаваемый, но другой. Не такой, неправильный для Петра… Его так резко осенило, что закружилась голова.       — Слушай! Нет никакой стрелки ни на каких путях.       Макс комично похлопал глазами.         — Э-э, интересный поворот.       — У тебя уже есть координаты нужной вселенной, — Пётр помахал рукой в сторону Москвы, и тот недоверчиво усмехнулся. — Это ты сам. Твоя вселенная там, где существуешь ты. Ты и Петро.       Улыбка на лице Максима вытянулась в прямую линию, он свёл брови и, раздумывая, метался взглядом между вещами. Его руки подрагивали, пальцы словно касались невидимой клавиатуры. В своём молчаливом трансе он стоял не меньше минуты, и Петербургу стало не по себе.       — Ты же можешь как-то учесть себя в программе? Ты ведь так уже сделал с магией, да?..       Макс посмотрел на него прямо, озорно, слегка безумно. Он склонился к Петру; его глаза походили на кипящее золото, на бурлящее солнце; стало невыносимо жарко.        — Петя! Я всё могу! — прошептал он и стиснул Невского в обжигающем, крепком объятии.