День Сурка в Новом Мире

Итак, другой мир. Прекрасный и приветливый, где мне посчастливилось оказаться после того, как я закончил с предыдущим. Или он покончил со мной. Замечательная игра слов. Я часто, до сего момента, говорил, что хотел бы очутиться в средневековье, античности или темных веках: все зависит от тебя и твоих навыков выживания. И ты, в целом, счастлив просто жить в этом мире. Приятным бонусом – вера в то, что после смерти будет лучше. Я был… наивен. Но, спасибо и на том, что я не захлебнулся в той луже. *** Громкий стук в дверь и крик «Старшего Брата» был сигналом к подъему. Почему я звал этого человека «Старшим Братом»? Он был старше меня лет на пять и был братом-служителем тут. Судя по цвету его рясы и всех его «украшениях» - из тех, у кого Вера заменяет вообще все. Потому что так сказали. Он был неплохим парнем. Добрым, немного недалеким… Если можно было так сказать – скорее, он просто принимал за чистую монету все слова Писания, которое мы часто слушали. И не задавал вопросов. Еще – был строг, когда того требовала ситуация и закрывал на наши (и мои, в том числе) ошибки во всех остальных случаях. Я все еще не понимал, что мне говорят и о чем ведут беседы остальные. Сложно. Подъем, заправка кровати, накинуть утреннюю рубаху, пойти с остальными братьями умываться. Судя по всему, еще не было и четырех поутру, но впереди, кроме умывания и переодевания в наряд служки было еще множество дел. Как выглядел мой быт? Келья, в которой было три шага от входа вглубь и четыре в длину. Да и один шаг забирал небольшой стол, за которым я ночами сидел и переписывал их букварь в тщетных попытках научиться читать. Как я был глуп. А дальше? В шаге от стола, в стене, ниша с набитым соломой мешком и куском ткани в качестве одеяла. Холодно под ним до невозможности. Вместо подушки – полешко, обернутое грубой тканью в несколько слоев. В тесноте и аскезе, да не в обиде. Что из себя представляла сама церковь? Здание высотой в полтора этажа с одним колоколом на вершине. После входных ворот был коридор шириной в шесть шагов и длиной в двадцать, ведущий в помещение с кафедрой и алтарем. Да простит меня их Бог за то, что я не знаю, как оно называется правильно. Помещение это, если обойти всю церковь, находится точно центре церкви. Убранство тут богатое: колонны, на которых покоится свод, украшены позолоченными письменами, лампадки, покрытые позолотой, создавали интересную и чарующую атмосферу. На стенах – еще надписи на языке, мне не знакомом, но непохожем на тот, которым написана книга у меня в келье и картины с людьми в странных одеждах. Если я правильно помню, у христиан это звалось иконами, но эти портреты выглядят не так и будто бы нужны не для поклонения и молебнов, а как сопутствующие изображения к текстам на стенах. Далее – кафедра, с которой Святой Отец-Настоятель читал лекции и проповеди, куча чаш в несколько ярусов по обе стороны от нее. За кафедрой – алтарь с идолом для поклонения – обелиском из золота или латуни, либо просто золоченого камня с изображением солнца на вершине. Если точнее – сам обелиск это лишь пучок лучей этого Солнца, идущий от нижней его части до пола. В подножье – фигура человека, который воздает руки к небу. Всего пучков лучей у этого солнца: четыре «больших» и еще четыре поменьше с длинными лучами, идущими от середины. Это выглядело впечатляюще. Очень. Так же, за спиной этого Человека-Солнца, на лучах, было вылито: «SOLVIS SANCTIS LWX ARMGR HMIS DEVS» Если я, конечно, правильно прочел эти символы, которые походили на латынь и греческий, из которых слепили что-то одно и приправили символами из языков, мне незнакомых. И звали этого человека либо «LWX ARMGR» либо «LWX SGNFCR». Гласные я не мог разобрать, да и согласные давались с трудом, и мало что для меня значили. Я «звал» его «Золотым Парнем» или «Солнышком». Мы отбивали ему четыре молитвы в день. И, возвращаясь к тому, что где было в этой церкви: за этим идолом были проходы в помещения для служителей, которые жили тут на постоянной основе. Сначала, за проходами, было что-то вроде общей комнаты, где можно было посидеть только на седьмой день недели, почитать книги, попить воды, которой тут было в избытке или просто посидеть и подумать. Дальше, по правую сторону, если сидеть лицом к дальней стене, был ход в мужские кельи, слева – в женские. Сама общая комната была условно поделена надвое шторами, так что оставалось гадать, были ли тут женщины вообще. Итак, жилые помещения – примерно десяток одинаковых каморок-келий для братьев плюс еще одна – для брата-смотрителя. Он был нашим воспитателем и вставал, кажется, черти когда. В конце коридора с кельями была наша моечная. Иначе это место было не назвать: помещение из серого камня с несколькими отверстиями под крышей, чтобы выдувало лишнюю влагу, печью в нише и корытами с водой. Еле теплой. Берешь деревянное ведро, черпаешь воду, умываешься. В качестве мыла – пепел и жир. Мешай как умеешь. После умывания – переодеться в рясу, надеть символ веры и со свечкой направиться в центральную залу – на утреннюю. Да, точного времени утреней не было: только первые лучи солнца за горизонтом – тогда и утренняя, но это по моим личным ощущениям за первый месяц житья тут. Молились и читали псалмы стоя. Мы, да редкие прихожане, кому посчастливилось не спать в столь ранний час. И да, до утренней – поменять все свечки промыть и подмести пол от входа в церковь и до дальней стены за алтарем и идолом. На это, как правило, назначали четырех младших служителей, которые вставали еще раньше остальных, приводили все в порядок и до конца дня убирались там. Оказалось, что среди служителей есть женщины: во время одного из таких дежурств я заметил среди своих собратьев по несчастью ту девчушку, которую встретил в свое самое первое мгновенье в этом мире. После утренней – завтрак: каша, хлеб и вода. Столовая находилаcь, как ни странно, за той самой шторой в общей комнате и там тоже можно было увидеть, что служители тут обоего полу. Ну а после еды – обязательные работы: на земле при церкви, набор воды в моечную и столовую, ремонт забора, рубка дров, покраска и так далее. За месяц я успел и перепахать все эти чертовы огороды, и наколоть уйму (нет, правда, их туда привозили каждый вечер) дров, и несколько раз отремонтировать да покрасить забор, привести в порядок телеги, заменить солому у лошадей, покормить свиней овсом, натаскать, по ощущениям, тонн с пару десятков воды из колодца, который на холме за церковью. В километре от задних ворот. В общем и целом: мужчины занимались физическим трудом и что-то ремонтировали, а женщины готовили, стирали да наводили порядок. Любое общение с ними во время работ наказывалось часовой молитвой «об отпущении и прощении» и недельной же службой от рассвета до заката. Как же хорошо, что я не умею разговаривать. Мне просто показывали куда идти, там кто-то из братьев показывал, что надо делать и я делал. И так от забора до полуденной, от полуденной до вечерней и там – до отбоя. Казалось бы, только три молитвы у алтаря и последняя – с заходом солнца. Четвертая была вместо «Спокойной Ночи»: каждый молился в своей келье. Шепот десятка человек очень хорошо отскакивал от стен коридора. Я просто сидел на коленях около ниши, в которой стояло такое же «Солнышко» как и у алтаря, только меньше, сложив руки в молитвенный жест, а потом задувал свечу и ложился спать. Когда было свободное время и разрешалось общение между братьями и сестрами (это было только на седьмой день и на пару часов), все. Как правило, молились или приводили в порядок свои вещи. Я же искал кого-нибудь, чтобы поучиться у него говорить. Хотя бы. Иногда Брат-Смотритель помогал: просто показывал на вещь и говорил, я повторял за ним. Иногда кто-то из Святых Отцов делал то же самое. Но это было редко, и моя грамотность мало кого заботила. Изредка, сам Отец-Настоятель учил меня начертанию литер и произношению слов. Лучше не стало. Я мог лишь сказать: «Спать», «Есть», «Стоять», «Ходить» и «Молитва» и из этого же составлять предложения. Они что, смеются надо мной? Эмоции в сторону. Язык их по произношению и написанию похож на очень простую латынь крепко приправленную немецким (насколько я мог понять из моих познаний в языках кроме родного и английского). Грамматика? Нет, я даже не берусь судить. Молятся они опять-таки на латыни, но… В прошлой жизни у меня был знакомый юрист, который любил иногда выражаться на латыни и, шутки для, учил меня этому языку, поговаривая: «Lingua latina non penis canina est!». Шутник чертов. И их богослужебная «латынь» была приправлена уже греческим (я точно видел там всякие лямбды и омеги) и какими-то словами из языков, которых я не слышал. Старшие священники и разговаривали на своем «Высшем» языке. Те, кто пониже – на упрощенном или «гражданском» в зависимости от ситуации. Из всего прочего, я понял, что мне, точнее, телу, в котором я имею честь пребывать, лет пять-шесть. Совсем еще ребенок. Еще стало ясно, что я не способен, в этом теле, говорить на своем прошлом языке. Ровно, как и большая часть знаний «оттуда» - бесполезна. Зато, я вспомнил то, что это тело пережило до момента моего заселения в него. Если кратко: ничего хорошего – там действительно была битва и «я» был просто каким-то мелким глупым парнишей, который за всем наблюдал и едва не попал под руку. Воспоминания были отрывистыми и приходилось собирать их по крупицам. Да и ладно, приснится ли, вспомнится ли еще – буду записывать. Ага, да. Когда научусь, тогда и запишу. И да, не таким я представлял «свой» Другой Мир. А тут – снова день сурка. Хотя бы не трогают. *** Сижу перед своим столом, сложив руки в молитвенном жесте. - Глуриз Санктс Лв(о)кс Армижир, - мне хотелось рыдать, как же сложно - столько согласных, - Квстди нус нокте. Задуваю свечу и забираюсь в свою «кровать» Завтра – выходной. Возьму свой букварь и молитвенник да пойду пытать судьбу в очередной раз.