Учеба в Другом Мире

Gloria Cvstodem nostrvm, Vexillifervm Lvcem! – послышалось через весь коридор, вдоль которого были наши кельи. «Доброе утро», - кажется, я начал потихоньку различать отдельные слова и их сочетания. А то, как же: каждый день, в предрассветную пору, «Старший Брат» просто шел вдоль прохода и напевно-натужно произносил эту мантру. Знать бы еще, что он напевал своим мальчишеским фальцетом – было бы прекрасно. Снова подъем, одевание, умывание, служба, завтрак, общая уборка и долгожданный выходной. Чем мы занимались в день, когда работать было нельзя? Читали, общались, штопали свою одежду, молились или просто спали по кельям. Отец-Настоятель сегодня отсутствовал – еще вчера после вечерней он отъехал с несколькими священнослужителями куда-то за пределы деревни. Меж тем: те Батюшки были одеты побогаче и их рясы были расписаны письменами как у нас на стенах. Неверное, поехал отчитываться начальству. Беру молитвенник и букварь, направляюсь на улицу, на все про все у меня времени – до того, как солнце будет в зените. *** Церковный дворик в выходной день напоминал парк в полдень субботы: люди занимаются своими делами, лежат на траве, пялятся в небо, ходят и общаются друг с другом. В меру возможностей, конечно. Ищу глазами кого-нибудь из старших братьев, хожу от одного к другому со своими книжками, но они вежливо, при помощи жестов, дают понять, что не хотят тратить свое время. Батюшек, которые время от времени появлялись в поле зрения, тоже просить не стоило – не их это забота, да и местный Отец-писарь тоже не появлялся с самого утра. Как же хочется обмочиться и расплакаться. Еще час безуспешных поисков и я, надув щечки, падаю задницей на траву, открываю букварь и начинаю его изучать. Изучать. Смотреть. В голове у меня обезьянка крутится на перекладине. Начинаю тихо всхлипывать. Тупым быть грустно. Очень. Я пробовал в прошлой жизни – результат был плачевный. «Лучше бы просто подох!» - швыряю книжки в сторону, - «А теперь мало что говорить не могу, так и читать не получается» Всхлипы. Слезы. Немые проклятья в сторону тех, кто мне подарил такой второй шанс. Просто рай для затворника. Так, роняя слезы на ладони, я сидел на заднице и размышлял о сути вещей, об иных мирах и справедливости. «Qvi opvs est avsilia?!», - этот звук вырвал меня из моего мира жалости к себе. Естественно, я ни одного слова не понял, но… - Ууу? – не развивайся – будь обезьяной. Я ничего не мог с этим поделать: говорить не получалось. Мало того, что я не знал слов, так еще и все попытки заканчивались глупым звукоподражанием. Печально, очень печально. Поднимаю голову, вытирая слезы с лица, вижу ту самую девочку, которая была среди группы «спасшей» меня. Киваю головой. Она улыбается в ответ и, подобрав подол, садится примерно на расстоянии локтя от меня, берет молитвенник и, открыв его на первой странице, начинает читать, попутно показывая мне пальцем на слова. - Primo tantvm vanitas et nihil alivd, - начинает она, - Nvllvm erat tempvs, nvllvm momentvm, nvllvm affectio... Смотрит на меня и начинает шевелить руками, показывая то на уши, то делая ладонью жест, напоминающий закрывание и открывание рта. Нахмуривает брови и строгим голосом наказывает: - Avdite atqve ite! - Аа-аа-га?! – отвечаю я в растерянности. - Non aa-aa-ga, sed "ita", - строго отвечает девочка. Она снова ставит палец на первую строку в книге и жестом показывает мне сделать то же самое. Повинуюсь. Оба краснеем, так как это ужасно неправильно и аморально. Девочка показывает на мою книгу с тем же содержанием (а я и не заметил, что она была "при своих"), беру ее, открываю на первом листе, ставлю палец на первое слово и, следом за своей маленькой наставницей повторяю: - Primo tantvm vanitas et nihil alivd, Nvllvm erat tempvs, nvllvm momentvm, nvllvm affectio. Повторяю за ней эти строчки несколько раз. Ничего не понимаю, но другого выхода нет, хотя бы слова выучить. Смотрю на свою «учительницу», она тычет пальцем в картинку на следующей странице: там я увидел лишь черноту, среди которой был какой-то знак из кучи крыльев, которые обрамляли сферу из света. - Hic est Creator noster et Absolvtvs, - говорит она и жестами велит мне повторить. -Хик эст Креатор… - вдыхаю, - Ностер этабвутувтс. Сложно. - NON! – громко говорит она, - Absolvtvs! - Абсолювтувс! – выкрикиваю я следом. - Ita! – улыбается она, - Ab-so-lv-tv-s! И показывает на небо. Видимо, это слово «Бог» на их языке. «Абсолют» или что-то вроде. - Ab-sol-vt-vs! – повторяю я. - Ita… - уже менее уверенно, но все еще с улыбкой кивает она мне в ответ. Улыбаюсь ей. Смотрю на нее. Оба краснеем. - Rvde est scriptor! – выпаливает девочка. - Ита… - отвечаю я. Замолкаем. Снова краснеем Смеемся. *** Выходной день медленно подходил к концу, и все служители медленно стягивались к вечерне обратно в церковь; прицерковный двор пустел каждую минуту, пока там не остались только я и девочка, с которой мы потратили несколько часов на молитвенник и букварь; она была очень терпелива и умела слушать, а главное – слышать. Она кивнула в сторону церквушки и ладошкой указала идти следом за ней. *** Вот уже второй с половиной месяц я провел в новом мире: все здесь было так же, как и в моем, разве что вместо машин – лошади да телеги, а вместо нудного менеджера – кто-то из Старших Братьев. Все было наполнено цикличностью и поступательностью: встал, помолился, умылся, отстоят Утреннюю или «Восходную», как они ее называли, потом позавтракал и пошел на обязательные работы. Так и проходил день до «Полуденной» или «Зенитной» молитвы: когда солнце точно светило в проем в крыше церкви весь зал заливало золотистым сиянием. Как же они звали эту залу прямо под сводом-куполом? «Кафолоконос», что ли. До сих пор тяжело воспринимать некоторые слова и отдельные обороты. Хотя, за те полтора месяца, что я обучался грамоте, все стало чуточку проще. Ах да, за эти полтора месяца обучения языку я, кроме очевидных вещей: свода молитв, обиходных выражений, идиом и литер начал понимать и то, как тут все устроено. Первое: с служительницами вполне можно было общаться. О Творце, Солнце, кашке и теплой воде. Не более чем несколько минут. Второе: если кто-то из служителей или служительниц брал наставничество над… коллегой, то они могли общаться в любое свободное от работы время. Хотя и на работы их привлекали вместе. Демократично. Хотя, в моем случае – за нами приглядывал либо один из Старших Братьев, либо кто-то из Старших Сестер. И, к главному: мою «учительницу» звали Хелией. Точнее – Сестрой Хелией. Это было ее церковным именем. С ее слов я понял, что ее семьей всегда была эта церковь, а родители если и были, то о них можно только помолиться. О своем прошлом она сказала только один раз и мы к этому не возвращались. Ей было восемь лет от роду и в она была из «Сестер Помощи»: некое сообщество внутри каждой из церквей, представительницы которого кроме прямых обязанностей по службе, занимались тем, что протягивали руку всякому страждущему. Видимо, не от доброй души она согласилась на букварь и молитвы. У нее были волосы цвета пшеницы и сине-зеленые глаза, головной убор, покрывающий всю голову ей, как и прочим девушкам, не достигшим десятилетия, носить не нужно было – лишь остригать по мочки ушей. Хотя, стриглись и все старшие сестры. Минимум – раз в месяц. Впрочем, мужская половина церкви тоже была обязана носить строгую прическу. Ну как, строгую: мужчины просто ходили с волосами, чуть доходящими до плеч и с выбритым до блеска теменем. Чтоб лучше ловить сигналы от своего Творца. А вот по поводу щетины, бород и усов было строго – все. Кто не Отец-Настоятель – брились до синевы, Батюшке же дозволялась борода. Судя по всему, длина и форма тоже регламентировались. Однако, именно «позволялось», а не было обязательным. Видимо, подчеркивало его статус или срок служения. Кроме того, все священники старше определенного ранга просто брили головы: смешно было наблюдать толпу этих бритышей с мохнатыми висками и затылками, но совершенно гладкими и блестящими макушками. Те же Отцы, с которыми наш Настоятель раз-два в месяц отлучался за пределы деревни были лишь острижены коротко и носили аккуратные усики. Да и рясы у них выглядели иначе. Интересные у них традиции. И вернемся же к языку: если брать священнослужителей, то на службах и меж собой они общались на латыни с сильной примесью греческого и черти еще какого. Иногда я слышал совсем уж нетипичные латинизированные формы слов из других языков. Которых я не знал. В миру же разговаривали на тарабарщине, которая была не-то немецким, не-то английским, не-то французским. И с небольшим налетом церковщины, конечно. Я был благодарен той Силе, которая поместила меня в тело ребенка просто от того, что учиться снова стало просто: новые знания легко усваивались и входили в привычку, а старые – не мешали и лишь дополняли. Старые знания… Большей частью бесполезные. Молились они Творцу и то ли его представителю здесь, среди людей, то ли этот Светоносец и был их Богом – не совсем ясно: молитвы прославляли и того и другого да и эпитет «Бог Людской» произносился почти одинаково с «Бог из Людей». Черт их разберешь, этих верующих – я решил не морочить себе голову столь высокими материями. Люкс Армигер, так Люкс Армигер. Смешно, что тем же именем они окликали оруженосца какого-то проезжего рыцаря, который задержался, чтобы пополнить запасы провизии да сменить коней. И, завершая мои два с небольшим месяца пребывания в этом мире: «я» был пяти-семи лет от роду мальчишкой с темно-русым волосом и серыми глазами. Росту среднего, складу – худощавого. Прозвали меня тут Фотием. Блаженным. Или Юродивым. Хотя, некоторые звали меня Немым. Видимо, прозвища прикреплялись по внешним признакам или попросту – для шутки.