Работа в Земле в Другом Мире

Великий пост заканчивался и плавно переходил к посевной: все носились и засаживали свои огороды, поля, пашни всем, что могло расти, и давать урожай. В теории, конечно. Самым плохим для меня было то, что внутрицерковные дела уже не спасали от обязательного запрягания в плуг и возделывания землицы – это было одно из таковых дел. Не спрятаться, не убежать – будь добр землю копать. И это кроме того, что могли, вместе с братьями-агрикультуралами, отправить на общие поля – помогать засевать на всю деревушку. Сначала я думал, что это сплошное мучение, но оказалось, что тут можно очень неплохо провести время, пусть и будешь весь в земле, соломе, пыли и уставший. Начнем с малого: они, пусть и были «при церкви», но необращенные по ряду причин – кто-то был из лояльных язычников, кто-то был условно-причащен, а кому-то никакие боги были не нужны, однако, Батюшка сказал мне не вникать. Как оказалось – потому что это был, с точки зрения деревенских, местный сброд: всякие выходцы из лесов, проходимцы, которых схватил какой-нибудь прохожий рыцарь да продал старосте за гроши. Ну и всякие убогие, которым можно было дать только мотыгу, ибо другим они пользоваться были не в состоянии. Во-вторых, работа была распределена относительно равномерно между теми, кто мог работать и мог не работать, и не мог работать, как присматривающий за нами брат Фламар, который вообще подряжался к братишкам-землепашцам как rationarius и большую часть времени проводил в… сарае, где считал сколько, чего, куда, где, и почему, переносил это на пергамент. В-третьих, за нами никто не смотрел, так как Фламар был призван считать да учитывать и, пока никто не видит, пить вино, спать, ходить в исподнем по полю и все такое. Мы не отставали от него в плане умения проводить время с толком: сначала мы все скинули свои верхние одежды, оставшись кто в сорочках, кто в исподнем, а так как единственной женщиной была кухарка по имени Селин, которой было явно без разницы, что мы поскидывали свои балахоны – лишь бы не голые, мы спокойно передвигались в нижних одеждах. Удивительно, что у нее было «ночное» имя, а не солнечное, хотя она была из сестер помощи. Наверное, «светлых» имен на всех не хватило. Единственный минус был в том, что до ближайшей реки было идти, наверное, около четверти дня. Однако, ни братишек-землекопов, ни сестричек с тяпками это не смущало: когда выдавался свободный момент, пусть и редко, они, в одних сорочках и прочем исподнем, бежали купаться. Среди всей этой группы людей земли я был самым юным – всем остальным было от пятнадцати до двадцати. Хотя мужчине, которого все звали дедушкой, было сорок или около того. Выглядел он, правда, немного замученным, но истории рассказывал интересные; правда то или нет – тайна великая есть. Селин говорила, что «дедушка» не врал, ведь, в своей юности, он был кнехтом и успел повидать всякого, о чем можно было поведать. А былое он вспомнить любил, умел и постоянно делал, так что мы часто слушали, в любое свободное время, как он и товарищи его ходили по Земле Отцов и в страны соседние, и там бедокурили. Самым ценным в его историях для меня было то, что каждая деревня в этом отечестве – маленькое государство. Вот есть рыцарь, сильного роду или не очень, в замке, большом или не особо, есть его деревушка или село, а вот и его знатные (или не очень) товарищи, все они сидят в пределах своей волости и радуются жизни, собирают дань, платят дань кому посильнее, да разъезжают по пределам личным; и крестьяне – они работают на земле, пасут скот, живут, верят в одного бога или нескольких, отдают десятину, иногда – поднимают кого-то на вилы, потому их вздергивают и все возвращается на круги своя. Гармония. — Дедушка, дедушка, — я машинально поднял руку вверх, — а короли границ это кто? Они чьи слуги. В ответ дедуля поморщился, выругался на lingua vulgaris ипродолжил: — Это просто псы вонючие, которые воровали с отцовского стола!, - он начал загибать пальцы, — Что Малерик, что Гильберт, что Орфест, что Фонмецци! Сказали, что они тут главные и грабили, пока не надоест. Он еще раз выругался и сплюнул на землю. — Всех их в одну веревку, сынов блудниц варварских! — Дедуль! – Селин, чуть не плача, вмешалась в рассказ, — Прекрати хулить и порочить честь людей властьимущих! — Прекрати! — он отмахнулся от девушки, — Ты стала такой, когда отцово имя променяла на храмовое, Лютгарда? — Дедушка! – Селин спрятала лицо в ладонях. — Лютгарда? – я уставился на нее с раскрытым ртом. — Закрой рот, подсолнух, — рассмеялся дед, — А то тебя, не приведи творец, подстрелят. Селин (до пострига Лютгарда) плакала, сев на землю, девушки из числа агрикультуралов пошли ее успокаивать. — Отца и мать ее прирезали заезжие рыцари, когда делили Отечество меж собой, — начал он, — Да она и прибилась к священникам. Было ей лет, — дедушка загнул три пальца, - Восемь или около того. — За что ты так, дедушка? — сквозь слезы спросила Селин. Дед, ничего не ответив, подошел к ней, положил ей свою руку на голову и, поглаживая как-то по-родительски, продолжил: — Для меня ты всегда будешь Лютгардой, хоть назовись ты Луною, хоть Подсолонией, хоть еще как. — Зачем ты ругаешь меня за веру? — Никогда так не делал, dohter, — ответил он, продолжая гладить ее по голове, - Вера она – от богов и от души, а эти псы граничные – воры. — Что ты знаешь о вере? Ты же «веришь» во всех разом! Дедушка промолчал, лишь опустился на колени рядом с Селин, обнял и что-то прошептал на ей ухо. В ответ она заплакала еще громче и зарылась лицом в его рубаху. — Ну-ну, dohter, Куно не был бы рад видеть тебя такой, — продолжил он успокаивать ее. Верь в кого хочешь, лишь бы он слышал тебя. — Зачем…, - всхлип, — Богохульствуешь? - всхлип. — Вот так история! — вскрикнул один из мальчишек, с кем мы работали, — Дед заставил сестричку плакать! — Заткнись, Фрег, — другой брат-землепашец дал парню подзатыльник. А дед продолжил успокаивать Селин и успокаивал ее до самого конца нашей работы на земле. Ближе к закату, когда мы решили сбегать искупаться, он вверил Селин священнику-учетчику, который за нами «приглядывал», тот попытался отчитать старика, в ответ на что тот просто сыграл в дурака и вернулся к нам. — Эх, бедная девочка, — вздохнул он, — Сложно, когда ты без семьи… Я лишь смотрел на него непонимающим взглядом. Дедуля положил мне руку на голову и продолжил: — Так и живем, — заключил старик, — Вы берегите ее. Он взглянул на нас. — Что, сынки, купаться собрались? – он задрал голову к небу, — Дуйте лучше к путевому столбу или сразу в церковь свою – дождь собирается. — Да ладно! — вскликнули мы все. — Успеете еще! — он махнул рукой в сторону постройки. Где ютился наш церковный писец, - Идите к своему Солнечному Братишке и возвращайтесь домой. Все будет завтра. — А послезавтра? — ляпнул я. — А послезавтра это слишком далеко, сынок. Думай о том, что будет вечером: завтра боги подкинут тебе идей сами, да и есть чем заняться, чем думать, что будет потом. Тем временем, Селин проплакалась и вернулась к нам, чтобы забрать всех обратно. Учетчик наш остался на поле. Не до походов ему было, много цифр надо написать. Очень много. Мы попрощались, Селин обнялась с дедом, они о чем-то пошептались, он погладил ее по голове и махнул нам, чтобы шли восвояси. Селин догнала нас буквально через несколько шагов от поля. — Как там дела со стариком, а? — спросил один из агрикультуралов, - Извинился? В ответ Селин лишь дала ему подзатыльник. — Любопытство — это плохо! — Но! Еще один подзатыльник. — И невежливо! — Да не нервничай, сестрица, —сказал самый старший из нас, которому было лет, наверное, за двадцать, — Он просто дурачок. Да ведь, Бео? — Сам ты! — буркнул мальчишка. И получил еще подзатыльник с напутствием не грубить старшим. - Успокойтесь, дети! – устало приказала Селин, - Прекратите грубить друг другу и, тем более – старшим. — Хорошо, сестричка! – осветили дети. — Идемте обратно в церковь. Мы двинулись вдоль дороги. Молча, лишь изредка обмениваясь фразами. После, примерно, часа пешего пути, нас подобрал какой-то крестьянин, который вез в деревню грибы да ягоды в повозке. Селин помогла нам забраться, а сама отправилась обратно – хижина, где ютились она и несколько сестер помощи была неподалеку от полей, и они жили там до наступления первых холодов. Я помахал ей рукой и попрощался. Она лишь грустно улыбнулась в ответ. — Почему она такая грустная? — спросил я самого старшего из нас — Бернхардта. — У нее много чего случилось в жизни, Фотий, вот и невеселая она, — ответил мне молодой человек, - Если такой любопытный — спроси ее сам. — Но ведь это нехорошо — совать нос в чужую жизнь. — Значит, не спрашивай. Так, в тишине, мы, к наступлению ночи, добрались до нашей деревушки, где слезли с телеги, поблагодарили ее хозяина и лошадь да отправились по домам. В церкви все уже легли спать, лишь пара сестер помощи домывала полы да три других читали молитвы у алтаря. Я тихонько подошел к алтарю, прочел краткую молитву и отправился в комнату для омовения. Завтра снова копаться в земле.