Боль и Шрамы Прошлого

Пора посевов шла полным ходом: иной раз мы ночевали прямо на поле или на берегу реки, у костра; спали по очереди – приглядывали за костром. Было весело. Да. Очень весело. Сначала засаживали полосу одними культурами, потом другими, потом шли помогать тем, кто нуждался в лишних руках, а таковых было немало. Я совсем потерял счет тому, что, куда и в каком порядке надо было высадить. Поэтому, просто сказал себе, что нужно всего и много, да продолжил работать. Из приятного: почти каждый день, после сельскохозяйственных работ мы отправлялись купаться на реку, где купались, плескались, ловили рыбу и веселились как могли. А так как все землепашцы были мужчинами. То никто никого не стеснялся: брат-учетчик все равно питался, аки Вотан, только пивом, цифрами, кашей и, если была возможность – вином, сестрички помощи строем ходили следом за Селин и строго «туда – за камыши и осоку», так что каждый мог получать удовольствие без страха нарушить обеты. И сегодня все шло так же: наш учетчик, в очередной раз изрядно выпив, ближе к полудню, уже вовсю храпел в своем сарае, мы отработали на общем поле и помогли паре селян, кои проживали неподалеку, с их огородами, получили благодарность и немного морковки. Мелочь, а приятно. Ко всему прочему, оказалось, что никакой картошки в этих краях не водится, а я, по глупости, видимо, принял за нее какие-то другие овощи. Местные ели капусту, морковь, брюкву, репу, лук да чеснок. Это кроме пшеницы, ржи и овса, разумеется. Мясо тоже водилось на столах, но тут все было по-разному: те, кто мог позволить себе хоть какую-то живность, кроме собаки, держали свиней да кур. Если кто-то держал корову – значит был в достатке, а если еще и лошадь, то не ниже ritter, правда, с поправкой на то, что этот самый рыцарь был третьим-четвертым сыном какого-нибудь герцога или графа, а то и вовсе выслужившимся пронырой, осевшим на Vaterland, да быстро сменившим дружину на толпу подзависимых крестьян, а меч – на плуг и мотыги. Не буквально, конечно. Забавно было наблюдать, как у такого Schwertade пяток мужиков впрягались в свой инвентарь и под песни вспахивали землицу. И все были довольны: крестьяне возделывали свои участки, давали десятину своему феодалу, тот давал им какие-то деньги за это, а сам землевладелец раз в месяц выезжал посмотреть, как там у них дела. В Гренцзе правил некий граф фон Мейнитц, которому были подконтрольны еще три или четыре таких же деревушки и село. Сам он сидел, как ни странно, в крепости Мейнитц где-то на пару-тройку дней конного ходу в сторону границы с Королевством Аквиллы. А что с мясом? Те, у кого не было возможности хотя бы три раза в году выставлять на стол мясцо, получали его от церкви, либо от своих Landsherr в качестве жеста доброй воли. Ибо так завещал сам Светоносец. Здесь, правда, его звали Sonneherr либо Aufstieg. Чудной народец эти фатерляндцы – далеко  за названиями не ходят: сказали, что кланяемся Солнцу-Господину, значит и будем звать его так. Встает на востоке? Ну хорошо – будет Офштиг Восточный, один из первых королей, пришедший со стороны Восходных Гор. Занимательно наблюдать, как люди все пытаются поставить на землю, а непонятное объяснить Божьей волей. А мы, скинув лишние одежды, с криками да шутками-прибаутками начали прыгать в реку, обливаться и всячески веселиться. Дедуля с нами в воду не полез, а взял колосок, закусил его и жевал, наблюдая за нами, Бернхартд, как самый старший, скинув все одежды, гонял нас с глубины подзатыльниками и окликал тех, кто все-таки забрался дальше, чем ему положено. - Эй, Фрег, Бео, а ну-ка быстро на мелкую воду! – крикнул он двух парней-затейников, - а ну давай, сюда, пока я не сам вас не притащил, засранцы! - А ты давай, давай, Берни-ворчун, - потешался над ним Фрег, - боишься холодной водицы? И подтверждая свои слова, подчерпнув немного воды, плеснул ею в сторону старшего. Ничего до него не долетело, конечно, потому что шагов от двух этих отроков до Берни было не менее десятка. Бернхардт, грязно и громко ругаясь, направился в сторону нарушителей неписанных правил купания в реке. А два подростка-недоумка, улюлюкая, пытались заплыть глубже. - Эй, Mistkerler, а ну быстро на мелкую воду, - прохрипел с берега дедуля, - а то потревожите никс или, что хуже – Wassermann вас, ублюдков, утащит за собой на дно. Он выплюнул колосок и продолжил: - А потом выловят вас неводом, дурачков эдаких, ага! Прямо как тех, которых вынули отсюда же с десяток дней назад, - он выругался на каком-то глубинном наречии, - сплавали детишки, да почувствовали себя рыбой. Хильда-dohter все еще ревет. Мальчишки сначала смеялись, но потом быстро побледнели, смолкли и настолько быстро, насколько позволяло сопротивление потока, направились к мелкой воде. По возвращении оба получили подзатыльники от Бернхардта. - Вы, болвана два, - он добавил им еще пару шлепков по затылкам, - Селин потом последнее выплачет! Я стоял с раскрытым ртом и вертел головой, пытаясь понять, что вообще произошло. - Эй, подсолнух! – послушалось от старика, - Лютгарда уже говорила тебе, что быть таким досужим – плохо! Утонули тут… двое, мамки их плакать будут долго теперь. - Дедуль… - робко спросил я, - а почему у тебя все они – dohteren? Что Селин, что эти несчастные женщины, Чьи дети утонули. - Эх побрал бы вас, - неразборчивая ругань, - я, meine sunr, многих этих мамочек сам когда-то воспитывал, да с ложки кормил. Приглядывал там, пеленки менял. - А Селин? – не унимался я. - Доброго здоровья тебе, - ответил дед, выражением лица и интонацией давая понять, что мне было напутствие сходить подальше со своими вопросами. - Друг, - Бернхардт наклонился ко мне, - дед не любит говорить про это все, ведь… Чтобы закончить, Берни пришлось увернуться от метко пущенной ему в лоб палки. Старик не прощал привычки лезть в свои дела.   Мы еще часик-другой поплескались в реке, поплавали, я сильно удивил своих товарищей тем, что умею плавать. Себя – тоже удивил, ведь в прошлой жизни я неплохо это делал, по крайней мере для того, кто не занимался на постоянной основе. Значит, оттуда я почерпнул не только язвительность, доверчивость и прочие бесполезные свойства характера, но и более-менее дельные вещи. Это, несомненно, радовало. Близился вечер, решено было сегодня не отправляться в храм, ведь завтра все равно воскресенье; я так и не привык к местным названиям дней недели, поэтому, когда сложилась общая картина, просто именовал их так как в прошлой жизни. Они, кажется, звали все либо именами богов, либо названиями планет. А так как знали они где-то пять-семь Небесных сфер и еще с десяток местных, и не очень Богов – названия были в стиле «День Атона», «День Хлёдина» и так далее. Черт ногу сломит разбираться. Возвращаясь к делам насущным: завтра был «День Недеяния», которому присвоили имя какой-то «звезды», которая не движется по небосводу, а значит – ленится и спит. Чудной народ, конечно, однако, находчивый. В день воскресный церквушка служила только утреннюю, а потом все делали свои дела, либо отдыхали, ибо так завещал Сам, который тоже знал толк в отдыхе и каждый седьмой (я надеюсь) день испивал вина, пел песню и спал. Это как-то не вязалось с его эпическим образом воителя-защитника людей. Батюшки и все служители в ответ на мои вопросы лишь улыбались, хлопали меня по голове и говаривали, что Боги тоже люди, коли обрели тела. В конце концов, старые, судя по преданиям, вполне себе ходили по земле, ели-пили, да иногда оставляли после себя полубожественное потомство. В легендах так и говорилось, что спустился с Небес, к примеру вон тот или этот, возлег с девою и пошел от него род. И у каждого короля был свой предвечный предок. Все как у нормальных людей. Что же мы будем делать завтра? Для начала – поработаем в поле. Но не так плотно, как в будни и, наверное, к обеду, снова пойдем купаться или в лес или еще куда. Ответственным за развлечения у нас был Бенхардт и постоянно умудрялся чем-то завлечь. В прошлое воскресенье, к примеру, он выманил Фламара из его сарая, соврав, что надо пересчитать инвентарь. А пока братец-учетчик, благоухая алкоголем, собирал да учитывал все мотыги, грабли, вилы да лопаты – стащил да распил на пару со стариком немного Фламарова вина. Братец, однако, не сильно на них обиделся, видимо, это не первый такой случай. Да и часто, когда я ночами отходил за дерево, слышал, как они там, втроем, поют песни и громко выражаются. Когда я, поборов страх, спросил Селин об этом, она сказала, что Фламар просто названный сын этому деду, как и Бернхардт. И в тот момент я решил, что пора бы утолить свое любопытство так же, как эти трое утоляли свою жажду греха винопития. - Сестричка, - я робко подергал ее за подол ее рясы, - расскажи мне побольше про старика, Фламара, Берна… Я опустил глаза вниз, было немного стыдно. Вздохнул. Поднял голову и посмотрел ей в глаза снизу-вверх. - Кто вы друг другу? Селин улыбнулась, сначала, немного грустно, но потом следы былых печалей ушли с ее лица, и оно стало светлее, веселее. Она даже… помолодела. Хотя и не была старой. Всего-то лет тридцать или около того. Хотя, памятуя о том, где я, да – она была уже «в возрасте». Она взяла меня за руку, отвела меня туда, где начиналось наше поле, села на землю, похлопала по ней, приглашая сесть рядом. Я сел. Посмотрел ей в глаза. Она улыбнулась в ответ. Как же я сейчас глупо выгляжу… Положив ладонь мне на голову и, поглаживая мою макушку, начала: - Дедушка, - я едва сдержался, чтобы не вскрикнуть – она назвала его не «старик», а «отец отца моего», - дедушка Гельмут воспитал многих тут… Я начал было открывать рот, чтобы сказать, что это я уже слышал, но она слегка надавила мне на макушку своей рукой, чтобы я не перебивал. - Дедуля, он, - она вздохнула, - старейший тут, в деревне, лет с девяти-десяти ходил с копьем под одним из местных баронов, и вся юность у него прошла в походах, боях. Снов вздох. - Так, лет десять или поболе, он провел в бесконечном кровопролитии и убийстве, - она утерла слезу, - и не сильно любит вспоминать про это, хотя, иногда поет их песенки. Простые, вульгарные, но душевные. - Он был такой маленький? Как его не убили? Ведь тогда всякие проходимцы-рыцари тут ходили. Она очень горько улыбнулась и продолжила: - Милый Фотий, как и у тебя у него вышло: просто нашли, прибился к войску, точил копья, таскал провиант, помогал раненым, - снова вздох, перешедший в всхлип, - и так – много лет. Она продолжила поглаживать мою голову и тихо всхлипывать. - Потом, когда ему было меж двадцатью и тридцатью – осел неподалеку от Гренцзе, женился и родили они с женою отца моего. Бабушку я не видела – она умерла чуть опосля родов и… Она замолкла, закрыла лицо ладонью и стерла слезы. - Отцу моему и матери было под двадцать, когда я родилась. Дедушка еще был тогда в дружине копейщиком, но старые раны и возраст уже не давали ему ходить в походы. Да он и не хотел, ведь рядом были семья, дом, тепло, уют. - Потом, - она прервалась, вздохнула и продолжила, - случилось несчастье страшное: налетели молодцы Микаса Морозного, точнее – отца его. Была резня… Она обняла меня как-то по-сестрински, положила голову на плечо и заплакала. Горько, тяжело, всем телом, душою, не только глазами. - Маму и папу они убили… Меня чуть не убили или в плен, - она часто прерывалась на плач, - дружина тогда еле успела. Я бежала, долго, падала, вставала, кричала, звала на помощь… Я обнял ее в меру сил и тоже заплакал. Больно это все. Очень. Что-то в душе у меня шевельнулось, но не мое, а этого тела. Пережитое. - Дедуля меня тогда нашел среди выживших, - всхлип, - он искал, молился, ругался, но нашел. Воспитал меня. Она еще крепче прижалась и обняла, продолжая плакать. - Потом я часто работала с Сестрами Помощи и ходила с ними помогать остальным, - всхлип, - так и осталась при церкви. Дала обеты. Я тяжело вздохнул, всхлипывая. Значит, тот Куно, о котором говорил дедушка Гельмут… Да, все сошлось. - А потом приняла свое служение и сменила имя с Лютгарды на Селин, - всхлип, уже не такой глубокий, но все еще тяжелый, - а остальные – либо такие же, как и я – родители убиты или пропали, либо просто ребятишки, которых нашли и выходили. Церковь дала им и мне кров, еду, работу, и надежду. Я обнял ее так крепко как мог. Я плакал. Так же горько. Ни в прошлой жизни, ни в этой я не пережил подобного и не смогу понять ее до конца. Но боль можно разделить и пережить. Помочь другому нести это. - Эх, Лютгарда, доча, - сказал Гельмут, глядя на двух детей, плачущих в обнимку, - не смогу я заменить ни Куно, ни Фриду. Пусть эти дети будут тебе семьей, твоими детьми. Он горько вздохнул. Ужас пережитого оставил в ней глубокую рану. Отобрал самое дорогое, что есть у любой женщины. Теперь ему все здесь внуки и правнуки.