Меж Утех и Дел Династических

Конрад, как и обещал, остался на седьмицу. И на вторую. И на третью. Я был очень рад его обществу, так как бабка, которая нянчилась с нами, уже слегка ополоумела и чаще просто пряла со своими вековыми подружками всякую одежду, да травила байки. Тятька мой тоже был не склонен к теплому общению: в основном, мы с ним ездили на охоту, он учил меня кулачному бою, правильно вести себя за столом и с подобными мне по статусу. И сек меня, когда я со своей потешной ратью носился по владениям отцовым и устраивал всякое. Ох и больно же. В последний раз, правда, он сказал, что посадит нас в темную и не выпускать оттуда, покуда король лично не распорядится. С тех пор, моя дружина как-то поумерила пыл и ничего, кроме всяких дурацких песенок мы не исполняли Брат средний мой, правда, прибыл в наше родовое гнездо не сколько ради того, чтобы приглядывать за мной или вести всякие приятные беседы, сколько чтобы решить какие-то проблемы по части дел религиозных. Поэтому либо я так и дальше, упражнялся с Августом-Ментором и шел слушать заунылые эти речи святые под запись, а потом стишки рассказывать. И они еще в это верят. Ну как, верят, те, кто обрели своего Единого Бога в лице этого Солнышка просто ходят в храм, который, кажется, был оракулом и там общаются с ним. Потом идут в свои хибары, где, в углу, стоят идолы своих родных богов и ставят им миску с зерном, мясом и прочим съестным. Как-то отец, в разговоре со стариками, заключил, что старые боги уходят: то тут, то там старые столпы с ликами сбрасывали в реку, а потом местная челядь завывала, что Тюр там свой молот в землю метнул или еще чего. Черт их всех разберет, я и Готшальд, по старинке, ходили на рощу, где забивали быка, после чего сжигали его или зарывали в землю. Зависело от того, что скажет Старец Рощи. Особого значения ни я, ни мой старший, ни отец наш этому не придавали. Да, верили, что там, где их обиталище, они порадуются вниманию, а нам так и вершить свои судьбы. Очередной урок фехтования закончился. Август-Мейстер отправился восвояси, а со мной, рядом с корытом, присел Конрад. - Снова ты донимаешь почтенного мечника своими расспросами и подначиваниями? – он положил мне на голову руку. - А чего он такой важный из себя постоянно? – я хмыкнул, - Сол Инвиктус то, Сол Инвиктус се, вот у него все умные там – в Святом Граде их. - Ох, - средний мой брат усмехнулся, - мал еще ты, конечно, Годфрид, чтобы вести рассуждения дальше одного умозаключения. - Но! Он легонько хлопнул меня по макушке. - Или двух, - Конрад вздохнул, - Август-Mentor такой не от того, что вредный или неучтивый. В сути, он такой же как и ты – сын родовитого местного короля там, в Urbs Sanctis. - И? Что мне, теперь, вечно слушать, что я варвар? - А разве нет? Я фыркнул. И Конрада этой дрянью заразили! - Брат мой, - начал священник, - он, сколь помню, пятый сын да еще и в побочной ветви, но хуже того, что его семейство сидело на северных границах и однажды к ним нагрянули то ли наши смутьяны, то ли чьи еще. Я присвистнул, за что получил подзатыльник. - И вот он, лет девяти-десяти от роду, просто, на коне, надеясь на везение, сначала отсиделся у родни в Ostreich, а, когда его дядья чуть не продали его тем, кто налетел на его земли, бежал к нам. Конрад посмотрел на меня. - Не знаю, чего он там насмотрелся, пока бесчинства творились на его родовых землях, но вряд ли тогда, тридцать лет назад, это было приятное зрелище, - братец потрепал мои волосы, - и как-то удачно, часть его родни по матери оказалась в Королевстве Аквиллы, а какие-то – у нас. Тогда правил еще наш дед и он разрешил им жить при нашем дворе; учит теперь Август-Mentor тебя, а до того, натаскивал старшего нашего. - Готшальда то? Они же… - я попытался, на пальцах, посчитать разницу в годах между этими двумя. - Когда наш первый брат родился, Ментору почтенному было около двенадцати сезонов урожая. - Скажи, а из старшого хороший будет король? Конрад тихонько рассмеялся. - Ему сейчас уже к третьему десятку почти, а он все так же – любит драться, пить и хватать прохожих девок за всякое. Да, его дружина и побратимы в нем души не чают, но ritter из него лучше, чем kuningaz, но… - А почему ты не станешь королем? Ты же умный, братец. - Малоинтересно мне мирское, Годфрид, давно уже, - он вздохнул, - я ведь принял постриг еще когда мне было лет восемь. Отец настоял, чтобы я не отбывал в монастырь и я прожил в семье лет до пятнадцати, а в семнадцать уже ушел исполнять обязанности. - Но ты же умнее Готшальда! - Одного ума мало, отрок, - заключил священник, - нужны интерес и особая любовь подчищать родовое древо от лишних листьев, а, иногда, и ветвей. - А сколько тебе сейчас, брат? – я резко решил сменить направление разговора, так как мне не очень нравилось про это слушать, - я помню тебя примерно одинаковым. - Ну смотри - мне было, как я и говорил, восемь, когда я решил, что хочу быть человеком веры, - он загнул палец, - Готшальду тогда было к пятнадцати и он уже вовсю, скажем так, разбрасывал семена, а тебя родители пока только задумывали. Маменька хотела девочку, но отец был против того, чтобы «делать ту, которая просто будет приложена к приданному», поэтому, они замучили всех окрестных старцев и гадалок, но, через пять лет от того момента, родился ты. - То есть, тебе, - я начал судорожно складывать пальцы, - двадцать? - Двадцать два, скоро – двадцать три, если быть точным, а тебе – почти десять. - А ты уже большой, братец! - Да, большой, если можно приравнять категорию размера к категории возраста. - Что? - А, ничего, брат мой, просто мысли вслух. - А отец и Готшальд там надолго вообще? - Хммм, - братец задумался, - в письме говорилось, что не меньше оной луны это займет… наверное, через месяц от момента отбытия. - А чего такого они там решают? - Король Аквилльский просто согнал всех своих вассалов во дворец, если кратко, - Конрад усмехнулся, - чтобы убедиться в верности. - А ты тут зачем? Не только же за мной присматривать… - Кое-какие дела между нашим храмом и местным приходом, - он вспомнил что-то, - к слову, как там отец Гелион? - А? – я не сразу понял, про что это мой брат говорил, - а-а-а, ты про деревушку ту… да, это, он так смешно общался с отцом и его, будто бы раздражало, что священник так себя ведет, но ничего он с этим поделать не мог. Конрад усмехнулся. - Значит, батюшка в добром здравии, - он похлопал меня по плечу, - пойдем, перекусим, а то после двух служб и разговоров с местными я проголодался. Да и мяса хочется. - А разве тебе можно? - Пост еще не наступил. *** Иногда, мне неясно, с какого перепугу мне пришлось ставить на старшего сына в вопросах наследования, но правила есть правила. Неделя езды верхом до переправы, потом еще день – по реке и вот – Дворец Его Величества. Надо сказать, жили они в Аквилле, весьма роскошно: огромная крепость, построенная еще при той Империи, ухоженная, постоянно ремонтируемая приезжими инженерами, если не сказать – вылизываемая. Мощеные дороги во внутреннем дворе бастиона. А уж внутри: пурпур и золото. Кажется, что они там и зады свои подтирали исключительно мягким шелком. Но, слава богам, неделя официальных приемов кончилась, ровно как и три последующих – когда король охотился со всеми, пил и ходил плодить бастардов со своими, так сказать, побратимами. Делу – время, как говорится. Настроение у меня, однако, было дерьмовым. - Фридрих, мой верный брат, скажи, разве нет у тебя еще одного двух наследников в запасе? Эти слова от короля Аквиллы сидели у меня в голове ровно с того дня, когда на первом же приеме, где обсуждали кто в каких границах дань собирает да сколько отдает наверх, Готшальд просто уснул. Я терпел, терпел его безразличие ко всем этим приемам, диспутам, беседам и дифирамбам. Терпел и его бесцеремонность во время пиров. Ладно хоть на охоте и дружеском поединке между рыцарями он показал себя настоящим мужчиной. Ровно как и с половиной фрейлин во дворце. - Воин и мужчина из него хороший, - сказал мне Король Аврелий Аквинас, - его дружина в нем души не чает, но он груб как неотесанное полено и прямолинеен как палка. - А чем он отличается от меня или отца моего? - Тем, что приходит время, когда красивые речи и литеры на пергаменте решают больше, чем мечи и характер. Да ровно как и правильный брак. - Что-то красивые речи тебе мало помогают от Нордиков. Тогда Аврелий поднял ладонь, приказывая прекратить отступление от темы. - Пойми, брат мой король, - он вздохнул, - девушкам и, в том числе, дочерям моих первых подданных он понравился, но вот их отцам… Они не хотят отдавать дочерей за жеребца с винным бочонком вместо брюха. Так давно я не краснел, наверное, со своего отрочества. Тогда меня высекли при всех моих друзьях и, голозадого, отправили, чуть ли не пинками, отмывать кровь с задницы и спины. - И что ты предлагаешь, Аврелий? - Он получит в жены дочь одного из владык по мою сторону Дождь-реки, - он усмехнулся, ведь наши земли тоже были его владениями, - после чего, я надавлю на того проходимца, который сидит в качестве короля граничья, чтобы их домены объединились. - То есть? - Ты правильно понял, - лорды и бароны центральных доменов будут рады его обществу, но на охоте и использовании чужих девок. Своих они за него не дадут. Я приказал слуге принести себе вина. Два кубка - Мой тебе совет, брат, - Аврелий вздохнул, - оставь своего старшего королем границ западных – это его предел как правителя. А там, глядишь, старые аристократы родовые, кого мы зовем ласково «хранителями приданного», - так как у них по пять-шесть дочерей – приглядятся, успокоятся, и ты получишь пергамент, по коему к тебе отойдут земли, имения и дружины. А Готшальд будет, знай себе, плодить бастардов и пить. - Не отрадно мне, - я осушил первый кубок, - слышать про то, что от семени моего взошел дубок, у коего крона слаба, в отличие от корня. Аврелий рассмеялся и продолжил: - Скорее, кора толстовата. - Скажи, Аврелий, кто дернул тебя за язык взять имя уроженца Святого Города? Так бы и ходил себе Гервальдом. - Принял их веру – принял их имя, - заключил он, - как и мой отец, и отец его отца, и так до момента, когда тогдашнего короля подняли на копья легионеры из фаланги Urbs Sanctis. А следом за ним – первосвященника. - О да, святой Погорелец или как там его, - я отпил из второго кубка, - в общем, благодарю тебя, брат мой, что принял меня и дал совет. - Да уймись уже, Фридрих, - мы тут все – родня через выгодный брак и каждый второй король хочет, чтобы местные знатные старики отдали своих дочерей если не за его сыновей, то за него самого. Ты мне когда-о помог сесть здесь, на этот трон, выкинул мы тогда, вон в то окно, моего кузена, а потом и всю его семью. Пусть и рода наши даже близко не одной крови, но ведь все мы восходим к Вотану или Тюру, например. Я рассмеялся и допил свое вино. - До встречи, Гервальд. - До встречи, Фридрих. Мы обнялись. - Присматривайся к своим отпрыскам, брат мой, - сказал он мне вслед, - однажды кто-то из них начнет создавать историю. - Или станет ею, - ответил я, - прощай. Да, славные были времена, когда мы с отцом моим, по просьбе дяди Гервальдова, помогли последнему занять трон. Дядя, к слову, тоже полетел в окно дворца, так как держать предателя близко к себе – небезопасно. Так вот… - Ты, тупой пропойца, который думает только желудком, кулаками и своим корнем! – я, что есть силы, врезал Готшальду по лицу. Он не шелохнулся, лишь голова немного повернулась в сторону. Ну хоть удар держит, есть чем гордиться. - Я долго терпел твои выходки, сын мой, там, на приемах и балах, а ты нигде, кроме охоты и попоек себя не показал. - Отец, я и не вызывался сидеть и смотреть, как они перекладывают пергамент, обмениваясь стишками, - мой старший начал оправдываться. - А на что ты надеялся? – я развел руками и снова дал ему пощечину, что ты там всех заколешь мечом, отымеешь всех шлюх и выпьешь все вино? Готшальд молчал, но я знал, что он бы не отказался. - Ты понимаешь, что никто из равных мне по положению не собирается давать своих дочерей за тебя. Двое предложили мне брак на пергаменте, потому что я для них более выгодная партия, чем ты. - Отец. - Молчать! – я кулаком врезал ему в челюсть. Это свалило его с ног, - я тоже, сынок, когда вступил в возраст, понял, что отросток, который болтается у меня меж ног – не только для того, чтобы мочиться на стены и деревца у крепости и что вон та девка, которая, в нижнем платье забралась в реку и там плещется так, что ее прелести говорят «добрый день», вызывает у меня явно не любовь и желание жениться. Я сплюнул на пол покоев, где мы имели честь находиться до отъезда. Моя радость в том, что остальные гости уже отбыли, а слуг из наших покоев отозвали, так как нам надо было отправляться. - Но почему у тебя и деда получалось быть такими… простыми и править? – спросил Готшальд не вставая с пола. Видимо, он надеялся, что я не буду бить лежачего. А я очень хотел сейчас дать ему ногой под дых, прямо как чернь во время своих разборок. - Потому что не забывали, что голова на плечах есть, - заключил я, - потому что однажды пришлось править, а не веселиться. Я подошел к нему, присел на корточки, взял своего первенца за волосы, приподнял так, чтобы наши глаза были на одном уровне и продолжил: - Тебе скоро тридцать, а обе твои официальные супруги породили только дочерей или вовсе – только пустую кровь. Единственный твой малец, - я натянул его скальп, - что-то не очень крепок, чтобы пока думать про его возможности. - Не моя вина, отец! – ему явно было больно. Пусть он и пытался скрыть это, но я увидел, как у него проступили слезы. - Увидим, - я отпустил его волосы, - умойся и собирайся – мы отъезжаем.