Глава 3

      День пролетает незаметно.       Ты немного пообщалась с прислугой, до того, как появилась в доме хозяйка. Узнала, что сына Тома зовут Никита, этому светловолосому и голубоглазому мальчугану всего два с небольшим.       Никита совсем не похож на Тома! Ни одной похожей черты, уж ты-то, как физиономист и художник, подмечаешь такие тонкости.       Есть сходства с Эмирой — те же широкие, выступающие скулы и тот же курносый нос!       Разумеется, ты сравниваю нос Никиты с носом Эмирки, каким он был до операции по ринопластике.       Словно Никита многое взял от Эмирки и совсем ничего от Тома. Как будто Никита совсем не сын Тому.       Ты начинаешь подсчитывать в уме. Хотела бы, конечно, ошибиться в подсчётах. Но всё указывает, что Эмира забеременела от Тома, когда жила в доме твоего отца.       Может быть, даже трахалась с ним на одной из твоих кроватей!       Злость и ревность снова накрывают тебя с головой.       Злость — понятное чувство, но ревности-то откуда взяться?       Ты же думала, что переболела и переросла. Тебе скоро исполнится двадцать два года, а Тому полных сорок лет.       К чему сейчас приплетать мысли о нём?! Но они лезут и лезут, настырные.       Как назло, Том стал ещё красивее. Казалось бы, он уже не молод. Но он, похоже, из того типа мужчин, что лишь хорошеют с годами, настаиваются, как отличное вино, а потом пьянят, пьянят и кружат голову.       Рассматриваешь семейные фото Асадовых: Эмира, Том и их сын. Но сама смотришь лишь на Тома жадно-жадно.       Каждую чёрточку лица запоминаешь и рыдать хочется от невозможности быть вместе.       Вернее, вместе вы будете. Но только в горизонтальной плоскости. Или в вертикальной. Или в любой другой, в какой Тому захочется тебя поиметь.       Больше ничего другого тебе не светит.       Семь ночей. Восемьдесят четыре часа.       Мозг начинает лихорадочно подсчитывать минуты и секунды…       Приказываешь себе остановиться, а то так недолго и с ума сойти.       Но как назло, вспоминаешь единственную ночь, которую вы провели вместе. Вернее, секса с проникновением так и не случилось, но Том довёл тебя до оргазма несколько раз.       Тебя начинает вести, и ты снова вспоминаешь, как это было.       Та ночь стала твоим наваждением и проклятием…       Ваши жадные поцелуи, один за другим. Глубокие и взрослые. Грязные. Но хочется ещё и ещё. Запачкаться с головой, нырнуть в эту бездну и остаться там навсегда.       Его руки — большие и жаркие, буквально повсюду. Хорошо помнишь жалобный, громкий треск трусиков от жадного напора его большой руки.       Звук бьёт по нервным окончаниям и подхлёстывает.       Даже сейчас.       Спустя три года.       Ты проваливаешься в жаркие видения и плотнее сжимаешь бёдра, потому что между ними разливается порочная, горячая влага.       Отставляешь фото Тома обратно на полку и спешишь подняться в свою спальню, подальше от соблазна. Тебя бросает то в жар, то в холод.       Ты забираешься под тёплые струи воды, чтобы немного успокоиться.       Но тело послушно отзывается на любое из собственных прикосновений, вызывает чувственную дрожь и заставляет окунаться в прошлое, с головой.       Стараешься выплыть на поверхность, но тебя топит и топит, безвозвратно.       И ты уже совсем себя не контролируешь, не разделяешь явь от видений. Не можешь понять, чьи руки скользят по телу — твои или Тома.       Если бы это были его руки и пальцы…       Если бы его…       О да-а-а-а…       Всхлипываешь, плачешь и прогибаешься в спине для его прикосновений. Таких жарких и умелых.       Стоит лишь дотронуться до нежной, влажной плоти, как ты глухо стонешь, и сама разводишь ножки шире.       — Ещё… — почти требуя, двигаешь бёдрами навстречу пальцам.       Как он сделал потом? Развёл твои ноги в стороны и обнажил полностью, прижался ртом и губами, лаская клитор и обводя языком лоно по жаркому кругу.       Целовал тебя низко и высоко. Жарко-жарко… Бесстыдно…       Разложил тебя на диване и устроился между твоих ног, целуя, трахая языком…       Это было так прекрасно, что ты потеряла всякий стыд. Просто забылась и сама дрожала, толкалась ему в лицо, на умелый язык, умоляя не останавливаться. Он довёл тебя до оргазма низкими, горячими поцелуями с языком.       Ты целовала его в ответ — в губы, потом скользила жаркими поцелуями по скулам и подбородку.       Губы покалывало от его грубоватой щетины и желания стать ещё ближе, быть ещё откровеннее и выпустить, наконец, на волю, всех своих чертенят.       Которых оказалось в избытке и каждый из них — одержим другом твоего отца.       Том перевернул тебя на живот и прижался членом к ягодицам. Внутри полыхнуло и восторгом, и предвкушением, и сладким страхом, от которого по телу пробежали пики мурашек.       Но секса не было. Он лишь дразнил тебя, двигаясь по касательной, а потом горячо и влажно выплеснул семя на кожу ягодиц.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он тебе со сбившимся за черту дыханием. Его губы были такими манящими и порочными, что ты не удержалась и дотронулась до них пальцем, обведя их контур.       — Ты же не…       Тогда ты ещё и не могла говорить вслух открыто, откровенно. Ты не смогла сказать ему:       «Ты же не получил секса, к которому привык!»       Но он ответил:       — Я хочу, чтобы ты стала моей, по-особенному, не так, впопыхах…       Так просто и так легко, соглашаясь, отступая, давая тебе шанс привыкнуть. Щедро одаривая обещанием и словами, что ты для него — Особенная.       А потом…       Потом ты проснулась. Вдохновлённая и влюблённая, до последней черты, за которой уже — одержимость.       Хотелось закончить конкурсную работу, на ней был изображён Он — мужчина, которому ты была готова подарить и сердце, и тело, и душу. Но поднявшись в мастерскую, на чердаке, ты поняла, что любовница Тома испортила твою работу, измазав её чёрным акрилом. Кроме неё, больше некому было.       Внезапно тебе стало стыдно, и ты испугалась своих чувств к взрослому мужчине.       Потом всё закрутилось так быстро, что ты едва успевала отмечать события: ссора между тобой и Томом, Том выгнал свою любовницу, ваше сближение и снова разрыв.       Теперь уже окончательный. С лёгкой руки папы, рассказавшего, что Том был влюблён в твою маму.       Потом ты долгое время не могла смотреть в зеркало, на собственное отражение, без содрогания. В каждом жесте мимики ты видела маму, а не себя, и не хотела видеть ваше сходство.       Ты могла думать лишь о том, что Том хотел тебя из-за внешнего сходства с ней, хотел её, а не тебя…       Со временем ты смирилась с этим и отлегло, но ненадолго.       До сих пор стыдно вспоминать «подарок», устроенный тобой Тому на день рождения его сына.       Если бы ты могла изменить прошлое, то ни за что не стала бы так поступать. Возможно, именно из-за этого «подарка» Том сейчас относится к тебе так — холодно и отстранённо, как к вещи.       Двигаться нет желания.       Ты сползаешь вниз по стене и смотришь прямо перед собой, но не видишь ничего. То ныряешь в прошлое, то фантазируешь, какой могла быть жизнь — твоя и Тома, одна на двоих.       Ты так хочешь забыться, но даже в мечтах не получается построить счастливое будущее.       Внезапно дверь душевой кабины отъезжает в сторону. Ты вздрагиваешь и прижимаешься всем телом к Тому, резко вытягивающему тебя из кабины. Ты заглядываешь в его глаза.       Тело бьёт мелкой, острой дрожью, а напряжённые соски царапаются о ткань его рубашки…       — Долго ты здесь сидишь? Продрогла…       — Долго?       Зуб на зуб не попадает.       — Уже вечер, Т/И, — хмурится Том. — Поздний вечер. Прислуга сказала, что ты давно не выходила из комнаты, и я… — замолкает.       — Ты думал обо мне всё эти годы? — спрашиваешь невпопад.       В ответ Том целует тебя. Горячо и глубоко. Со стоном целуешь его в ответ.       Так неправильно.       Так не должно быть. У него семья — жена и ребёнок.       Но ты безумно сильно хочешь его.       — Ты хочешь меня? — спрашиваешь, дрожа.       Так хочется к нему ближе. Сейчас. Не теряя ни одной секунды времени.       Том выносит тебя из ванной комнаты и с размаху опускает на туалетный столик.       Ты полностью обнажена, и с волос капает вода. Прямо на столешницу.       Том одет с иголочки, только от влаги рубашка прилипла к коже, обрисовывая фактурную мускулистую грудь.       Тебе нужно, чтобы он ответил прямо сейчас. Но Том упорно молчит, а вот-вот скачешься в истерику. Если не сделаешь хоть что-то…       Ты сама приподнимаешься и сцепляешь руки за его мощной шеей, гладишь плечи, бугрящиеся мышцами.       Кайфуешь от ощущения силы, которая перекатывается под его горячей кожей, обжигающей даже сквозь ткань рубашки.       Всегда восторгалась им — его подготовкой и совершенным телом, а сейчас он стал таким… заматерелым, что ли.       Движения рук скупые, но точные и резкие, как прицельные выстрелы. Глаза стали ещё глубже, а в волосах кое-где видны серебристые нити.       Ещё одно свидетельство разницы в возрасте между вами. На которую тебе совершенно плевать.       Тебе нравится в нём всё. Ты сама тянешься вверх, к его точёным, сурово сжатым губам.       Не прикрывая глаз, наблюдаешь за его реакцией. Ничего.       Только ноздри носа трепещут сильнее, выдавая частое дыхание.       Легко целуешь его губы. Простое, мимолётное прикосновение и отстраняюсь.       Стоило тебе только отодвинуться от него, как мужчина нахмурился, и складка между его бровей становится губительно резкой.       Хмурый, молчаливый и дико сексуальный.       Желанный. Между ног наливает горячим напряжением и влагой.       Но вот только Том не делает ничего.       Тебе начинает казаться, что тебя нет.       Он тебя не видит. Не замечает. Не чувствует.       Хочется вернуться в прошлое, снова ощутить всю его жажду обладания на себе.       Когда ты в глубине души понимала, что его заводило очень многое. Но только не сейчас.       Сейчас ты обнажена, открыта и доступна, а ему — точно плевать.       Обида снова начинает владеть твоим телом и его реакциями.       — Не хочешь, тогда дай мне одеться! — шипишь с уязвлённой гордостью и толкаешь мужчину в грудь узкими ладонями.       Он резко придвигается так, что грубая ткань его джинсов натирает твои нежные складочки. Двигает бёдрами. Вверх и вниз, натирая, причиняя боль, но тем не менее давая почувствовать, что он сильно возбуждён.       — Что не терпится приступить к отработке долга, Т/И? Прямо щас мне дашь, а? — спрашивает зло.       Внезапно резко сгребает твои волосы на затылке в кулак, заставляя ахнуть и простонать удивлённо.       — Грубиян!       — Думаешь, буду с тобой нежным? После всего… После того, как ты мне в душу плюнула?       Голос тихий, но звенящий от эмоций.       Чувствуешь злую радость. Ему не плевать! Может быть, он тебя после всего тоже возненавидел. Как и ты его.       Это значит, что вы хотя в чём-то на равных.       Во всём остальном ты проигрываешь ему. В особенности, в желании быть ближе.       — Я тебе в душу плюнула лишь после того, как ты сделал выбор, — отзываешься с сильными чувствами, от которых тело трясёт дрожью, а нервы заплетаются в тугой узел. Его пальцы оживают в твоих волосах, усиливая захват.       — Будем говорить о прошлом. Малыш? Бесполезное занятие!       — Верно. Ты хотел семь ночей? Ну, приступай. Разделаемся с этим поскорее и разбежимся!       — Дурная, избалованная и такая же… взбалмошная!       Том с размаху опускает ладонь на твой обнажённый зад, шлёпнув его. От громкого шлепка в ушах надолго остаётся звон, а кожа горит.       Через мгновение губы Тома обрушиваются на твой рот. Его губы накрывают твои жёстко и страстно. Он перестаёт сдерживать себя, и тебе тоже не хочется держать внутри то, что рвётся наружу.       — Малышка, дурочка ты! — стонет, жадно целуя.       Руки Тома гуляют по спине, жадно мнут задницу, щиплют за бёдра, разводя их ещё сильнее, делая тебя ещё более открытой и доступной.       Между ног требовательным горячим наливается желание.       До ужаса сильно хочется, чтобы он взял тебя сейчас, немедленно! Не откладывая на потом.       Может быть, после этого, немного отпустит и перестанет жечь так сильно изнутри?!       Царапаешь ногтями горячую шею Тома, мечтая пробраться под рубашку, чтобы прижаться к нему всем телом.       От очередного глубокого толчка его языка твои губы издают жалобный, приглушённый стон.       Том довольно усмехается и начинает целовать тебя ещё активнее. Проталкивается коленом и дёргает за бёдра на себя, почти насаживая на толстый член.       Если бы не одежда, он бы уже вонзился в тебя.       От этой мысли по телу проносится неконтролируемая судорога, жаркая и острая, быстро набирающая обороты, по мере того, как Том пошло двигает бёдрами, задевая грубой тканью складки и напряжённый клитор.       Его губы спускаются по твоей щеке, жадно терзая нежную кожу шеи.       — Том… — выдаёшь с протяжным стоном и выгибаешься к нему, запуская пальцы в его волосы.       Сейчас он снова коротко постригся, даже зацепиться не за что, остаётся только гладить колкий ёжик волос, царапая кожу головы ногтями.       Ещё несколько скользящих движений и тебя внезапно скручивает оргазмом, тело трясётся в неконтролируемых судорогах удовольствия, почти кричишь, захлёбываясь в стоне, а Том резко опускает пальцы, терзая ими возбуждённый узелок плоти. Ещё больше и жаднее, вызывая новый взрыв во всём теле.       — Надо же, ещё горячее стала, — сипло выдыхает Том, покручиваешь пальцами у тебя между ног, собирает вязкую, горячую влагу и подносит пальцы к твоему рту, быстро проталкивая их внутрь.       Не успеваешь понять, что он делает, автоматически обхватывая его пальцы, которыми Том двигает по языку, разнося твой собственный вкус.       Так порочно и грязно. По-взрослому.       Кажется, Том понимает твои мысли, кивая. Он сжигает тебя тёмным взглядом, усмехнувшись:       — Это только начало, Т/И…       И отступает.       Том оставляет тебя сидеть на туалетном столике, разгорячённую и влажную, теперь уже не только от душа.       Вода до сих пор стекает с мокрых волос, и ты пытаешься прийти в себя.       — Не опаздывай к ужину, Т/И, — негромко советует Том. — Ужин через полчаса. Тебе хватит времени, надеюсь?       — Я не хочу ужинать с твоей семьёй, — отзываешься севшим голосом.       — Придётся.       — И как ты меня представишь им?       — Дочь моего друга. Что непонятного?       Смеёшься       — И твоя жена проглотит эту ложь?       Том качает головой:       — Не твои заботы.       — Хорошо. Я буду на ужине, — цедишь сквозь зубы. — После ужина ты отправишься в мою спальню?       — Смотрю, тебе не терпится потрахаться. Семь ночей начнутся тогда, когда я этого захочу.       — А сейчас ты не хочешь? — киваешь на твёрдый стояк, выпирающий через ткань его джинсов.       — Облизываешься на мой хер? Можешь потрудиться ротиком! Что касается твоего вопроса, то мне нужно семь ночей, Т/И. Полноценный секс… Всё остальное не считается. Если решишь сделать мне минет, в счёт ночи — это, кстати, тоже не будет засчитано, — ухмыляется широко-широко, видимо, грязно фантазируя на эту тему.       — Ни за что тебе отсасывать не стану! Да ты… совсем офонарел! Если так, то тогда… тогда не трогай меня!       Злости хватает на то, чтобы свести, наконец, ноги вместе и плотно сжать их в коленях.       — Чтобы до долговых ночей ты меня и пальцем не тронул! — ругаешься, спрыгнув с туалетного столика и натягиваешь на тело простынь.       — А ты мне запрети! — предлагает Том. — Ну или попытайся не течь. Сучка не захочет, кобель не вскочит…       — Да уж в этом папа был прав. Ты — тот ещё кобель.       — Чем больше и грязнее ты на меня ругаешься, тем глубже и слаще я буду трахать твой ротик, — угрожает Том, но расслабленно и с довольной улыбкой, а глаза становятся горящими, как два тёмных факела.       — Ты говорил с Ковалем? — стараешься переключиться на что-то понятное и реальное, а ещё отрезвляющее, потому что пол под ногами тает, когда Том стоит рядом с тобой.       — Говорил. Назначил встречу. Он упрям и очень зол. Придётся очень постараться, чтобы расхлебать проблему и не пустить по ветру бизнес твоего отца, — британец ловит твой сожалеющий, виноватый взгляд и поясняет более мягким голосом. — Я не упрекаю тебя, просто перечисляю факты.       — Крови не будет? — спрашиваешь, внезапно начиная переживать за жизнь мужчины, которого ты втянула в опасные, криминальные разборки.       — Вряд ли получится обойтись без стычек. Этот бизнес не для девочек, маленькая. Не знаю, каким местом думал Клим, оставляя всё это на твои плечи! — внезапно злится Том, сжимая кулаки до хруста. Выходит, из комнаты, снова повторяя. — Не опаздывай к ужину.

***

— А ты времени зря не теряешь! — доносится в спину.       Оборачиваться, снимая полотенце с мокрых волос, вешаешь жгутом на плечи и вытираешь вторым полотенцем тело под пристальным взглядом жены.       Эмирка жадно рассматривает Том, как голодная кошка перед миской со сметаной.       Знает, что у неё есть трахари, и не один. Меняет их. Но видимо, он для Эмирки — до сих пор как джекпот для игромана.       Вот только может не облизываться на его хер. Не встанет.       Том уже сбавил пыл, набросав от руки в душе.       Перед закрытыми глазами ты стояла, как живая.       Как только он сдержался и не трахнул тебя в той спальне?       Ведь готова была, и сама едва ли не насаживалась на его стояк.       Красивая и сладкая. Но с ядовитым язычком.       Давай, говорит, быстрее бери. Свои грёбаные семь ночей.       А вот нихуа подобного, мадам. Не отпущу так быстро. Буду растягивать удовольствие.       Семь ночей.       Уже жалеет, что сдуру ляпнул всего семь, а не девяносто девять или, как у той Шехерезады, не затребовал тысячу и одну ночь!       Ну, а что? Если смотреть чисто с точки зрения, во что ему может вылиться противостояние с Ковалем, ты должна будешь трудиться в постели сутками напролёт.       Семь ночей — мало.       Для него самого — мало. Но он же болван, не умеющий торговаться чувствами и не ищущий в них выгоду.       Так что… придётся жить с тем, что есть.       — Что ты делаешь в моей спальне? — спрашивает.       Отвернувшись к комоду, выуживает трусы, натягивая. За спиной слышится шорох шагов. Эмирка прижимается к нему сзади подкачанными буферами и опускает руку вниз, тянется к члену. Отбивает её руку, спокойно одеваясь.       Том всегда к Эмирке относился как к однодневке, временной приживальщице. Фокус в том, что и временная партнёрша может залететь, а единственная стопроцентная гарантия того, что беременность не наступит, вообще не трахаться.       Ну да ладно, было и было… Живёт уже с тем, что есть, и сожалеть не стоит.       Только не сожалеть не получается, когда ты теперь рядом — желанная и красивая гордячка, бедовая девочка.       Ой, бедовая…       Такая приключения на свою аппетитную попку за два счёта найдёт. Если не бдить и не присматривать.       Место этой попки — у него на ладони…       Опять в сторону сносит, кровь кипит.       — А что, я не могу зайти в спальню своему супругу? — спрашивает с вызовом.       — Кажется, мы это обсуждали. Уже не раз. Ничего с той поры не изменилось, Эмира. Моему сыну нужна мать. И точка. Как женщина, ты меня не волнуешь. Ну, не смотри на меня так, уймись уже, голодная. Неужели трахарь плохо постарался?       — Какой ты всё-таки гад и… козёл, Том! — выдаёт Эмира.       Ну вот опять.       — Слушай, не еби мне мозг. Это бесполезно. Я с самого начала наши отношения обозначил, как временно удобные для нас обоих. Ты залетела, так бывает. От сына я не отказываюсь. Но своей женщиной, спутницей жизни я тебя не вижу. Повторяю, в последний, сука, раз. Запомни.       Эмирка уже не та, что была раньше. Хорошо поработала над внешностью, приблизившись к стандартам красоты по меркам современности.       Но стандарты — это под копирку.       Глубже цепляет другое. То, что не укладывается в рамки привычного и выделяется, пусть даже крошечной родинкой за левым ушком, как у тебя.       — Я всё прекрасно помню, Том. Так же, как и слова. Твои слова, между прочим! Ты сказал, чтобы я любовников в дом не тащила. А сам это правило нарушаешь. То есть тебе можно, а мне нельзя?       — А ну перестань истерить, Эмира, — говорит холодным, тихим голосом. Одевается, натягивая просторные спортивные штаны и майку-борцовку.       Глаза Эмирки ещё сильнее вспыхивают, когда пялится на его мускулы.       — Нравится тебе или нет, но Т/И Т/Ф будет находиться в моём доме. Её жизни грозит опасность.       — Неужели в нашем городе нет других безопасных мест? — злится, дует губы, понимая, что в этой битве ей верх не одержать.       — Других таких нет. Наш дом охраняется лучше всего, потому что здесь есть самое дорогое. Мой сын. Здесь Т/И будет в безопасности.       — Моё мнение не учитывается?! Или ты своих слов не держишь?       — Держу. Т/И не моя любовница. Твоё мнение мне по боку, и ты это знаешь. Разговор окончен. Иди, переоденься…       — Я уже переоделась! — отставляет левую руку на талию, медленно проводит правой ладонью по глубокому декольте, в котором покачиваются идеально круглые шары.       Сиськи у неё всегда были немаленькие, а получив доступ к финансам, Эмирка в себе кое-что отреставрировала, грудь в первую очередь.       Постоянно подчёркивает её, демонстрирует, чуть ли не в нос мне тычет. Непонятно на что надеется.       Упорная, как баран. Не колышет от неё.       Тем более сейчас, когда Эмирка расфуфырилась в дорогое, длинное платье с высоким вырезом на левом бедре и глубоким декольте. Алое, как те паруса из сказки!       — Эмира, млять, ты выпендрилась как на красную ковровую, а у нас — простой, семейный, мать его, ужин! В тесном кругу…       — Т/Ф — не часть нашей семьи.       Задолбала уже…       Крепко зажимает ярко накрашенный рот Эмиры ладонью, хриплю в лицо, перекошенное от злости:       — Т/Ф — моя семья. Её отец был моим лучшим другом. Почти как брат. Что бы ни случилось, какая бы кошка между нами ни пробежала, я всегда помогу. Как своим близким. Так что не рыпайся, Эмира. Не испытывай моё терпение на прочность.       Жена Тома царапает руку ногтями, вынуждая разжать захват, и тихо говорит:       — Если Клим тебе был как брат, то Т/И — как племянница? Но у тебя на неё стоит. Не отрицай. Может быть, я не самая умная в мире женщина, но в стояках я разбираюсь!       — Ну, хоть в чём-то ты хороша. И я снова повторю. Тебя это не касается.       Смотрит на свою ладонь, перепачканную красной помадой, и на рту Эмиры помада тоже сильно размазалась.       — Значит так, иди и переоденься. Скромнее!       — В платье Золушки с передником горничной?! — снова пенится Эмирка.       — Да пофиг. Всё равно лучше этого! — кивает на платье. — Сына ещё не привезли? Няня задерживается. Ты ей звонила?!       — Не звонила. Занята была.       — И чем же? Лицо размалёвывала? Лучше бы про сына вспомнила!       — Тебя это тоже касается! — парирует Эмирка. — Едва порог дома переступил, сразу о Т/Ф поинтересовался. А как ты к ней в комнату кинулся, узнав, что она чёрт знает сколько из комнаты не выходила и целый день ничего не ела! — посмеивается, отходя к двери. — Седина в бороду, бес в ребро!       Эмира резко распахивает дверь и осторожно прикрывает её.       Влупливает удар кулаком в стену. Токсичная баба, как отстойник радиоактивных отходов, млять!       Но в чём-то она права. Мысли о тебе затмили всё. Даже мысли о сыне.       Холодок пробирается глубоко внутрь, отрезвляя: неужели он так и буду на всю голову отбитым, напрочь повёрнутым, стоит только подумать о тебе?       Нужно остыть и найти душевный баланс и сконцентрироваться, как перед выполнением сложного задания.       Впереди ещё ужин.       Ужин и немало сюрпризов.

***

      Ты переодеваешься в лёгкую, светло-серую тунику и джинсы скинни, тщательно высушиваешь волосы, но без привычного бальзама, волосы распушаются во все стороны, как одуванчик. С трудом собираешь их в высокий хвост на затылке.       Гипнотизируешь взглядом часы. Хочется, чтобы минутная стрелка замерла и никогда не приближалась к назначенному часу, когда должен состояться ужин.       Твоё желание остаётся неисполненным, время бежит галопом.       Тук-тук-тук по двери спальни.       — Т/И Климовна …       Морщишься, услышав, как звучит твоё отчество. Ты любишь своего отца безмерно, но имя в сочетании с отчеством звучит глупо!       Подходишь к двери и распахиваешь её, смотря в лицо прислуге.       — Вас приглашают к ужину. Спуститесь?       «Ни за что на свете! Только через мой труп!» — лишь мысленно.       — Конечно, я уже иду, — вслух.       Плотно закрыв дверь комнату, медленным шагом направляешься к лестнице, спускаясь по ней.       Отсчитываешь ступеньки, и на каждой четвёртой сжимаешь и разжимаешь пальцы. Почему так сложно и нервно?!       Никогда так не волновалась. Всегда была бойкой и весёлой.       Всегда до событий трёхлетней давности. Потом ты словно во всего разбегу решила проскочить на Платформу 9¾, но лишь влепилась в кирпичную стену реальности, и никаким волшебством здесь не пахнет.       Только суровая проза жизни, которая, к сожалению, часто оказывается сукой. Внизу уже слышны голоса. Высокий, приторный — Эмиркин. Детский, звонкий смех, низкий бас — Тома.       Бум. Бум. Бум.       Ещё сильнее удары пульса по вискам. От страха и неуверенности к горлу горьким комом подкатывает тошнота.       Ты не знаешь, как сможешь отсидеть ужин и не шлёпнуться в обморок.       Замираешь на последней ступеньке и цепляешься пальцами за перила лестницы, чтобы не упасть. Холодные пальцы скользят по перилам, не в силах удержаться на одном месте.       Тебе нужен глоток свежего воздуха и оказаться как можно дальше отсюда.       В-ж-ж-ж-ж…       В голову ударяется что-то острое. Ты вскрикиваешь от испуга и слышишь мерное жужжание, от которого почему-то дёргает волосы и жжёт кожу головы.       Ты поднимаешь вверх руку и с ужасом понимаешь, что тебе в волосы вцепилась какая-то игрушка!       С лопастями.       В комнату с громкими криками:       — Папа! Папа! Папа! — влетает мелкий пацан, а в ручонках у него пульт управления.       Следом громкий топот.       — Никита, отдай! Не то вертушка куда-нибудь…       Том замирает на пороге, смотря на тебя.       — Влетит.       Сын Тома останавливается на месте, разглядывая тебя. Пальцы левой руки ползут вверх, ковырять ноздрю. Том отдёргивает его руку, говоря:       — Иди к маме, пусть нос вымоет. Нечего есть козявки! — и отправляет сына лёгким шлепком по попе в сторону столовой.       — Ма-а-а-а-а… — срывается с места мальчуган.       Издалека голос Эмирки, обращающейся к няне:       — Женечка, постойте, не уходите. Займитесь сначала Никитой, его нужно в ванную отвести и нос промыть! — командным тоном.       Лицо Тома темнеет после этих слов. Кажется, Эмирка стала сильно важной, настолько, что и сопли сыну сама не подтирает, просит сделать это няню.       — Ну, давай, посмотрю, что у тебя с волосами, — говорит миролюбивым тоном Том, подступая в твою сторону.       — Не надо! Я сама! — выставляешь вперёд руки. — Сама справлюсь!       — Не дури, глупая. Лопасти игрушки в волосах запутались. Сама ты не сможешь, — уговаривает, словно маленькую.       — Лучше вычисти козявки сыну, а я у зеркала немного постою и всё выпутаю. Том отходит в сторону, но уже через несколько мгновений ловит тебя с ножницами в руках.       — Не смей резать мои волосы!       — Да я только посмотрю. Много не отчикаю, клянусь… — наступает на тебя, озорно щёлкая лезвиями, ещё и бровь иронично заламывает.       Смешно ему, гаду сорокалетнему.       А тебе вот ни капельки!       Ты вынуждена смотреть, как любимый-ненавистный мужчина счастлив в браке и семье, в то время как ты… никто!       Во всех смыслах никто!       Резкие, горячие слёзы вырываются из глубины души. Ты резко опускаешься на ступеньку, пряча лицо на сложенных локтях.       — Т/И, ты чего? — удивляется Том.       Он подходит и осторожно перебирает пальцами волосы, выпутывая из них игрушку.       Щелчок.       — Смотри, как и обещал, много не отрезал. Всего лишь несколько волосинок… Чурбан непробиваемый. Не в волосах дело. Ты бы и лысой согласилась стать, если бы так можно было отмотать назад много-много и вот так же легко, как клок запутавшихся волос, вырезать всё то, что развело вас по разным сторонам.       Горячая ладонь Тома опускается на твою голову, гладя.       — Это всего лишь мелкий казус… — говорит, словно не понимает, почему ты расстроена.       Может быть, в самом деле не понимает? Прошёл не один год, вы изменились. Оба. Всё, что было в прошлом, там и осталось.       — Том, у нас гости, — слышится голос Мари, из числа прислуги. — Жена вашего брата с детьми. Запускать?       — Разумеется! — мгновенно отвечает Том, отходя в сторону от меня. — И скажите сразу, чтобы стол накрыли на большее количество персон. Еды хватит?       — Ну-у-у-у, — вздыхает Мари и подходит к Тому ближе, понижая голос. — Эмира Васильевна отдала повару приказ на изысканный ужин.       — Изысканный?! — переспрашивает Том. — Зашибись! Значит, поесть нормально не получится. В общем так… Позвони и закажи нормальной еды. Изысканный ужин Эмире оставь. Пусть жуёт свою траву, если ей так хочется! Алия, наверное, со всеми четырьмя мелкими пришла? Значит, пиццу обязательно… Т/И? — смотрит в мою сторону. — Ты какую пиццу любишь?       — Никакую! — шипишь в его сторону.       — Не дури.       — Маргариту!       — Говоришь так, чтобы отбрить меня? — заламывает бровь Том.       — С чего ты это решил?!       — Я помню, Клим говорил, ты любишь пиццу с ананасами и копчёной курицей.       — Может быть, у меня вкусы изменились? Столько времени прошло!       — Может быть, и изменились. Именно поэтому я не пру напролом, а спрашиваю. Неужели так сложно сказать?       — Пиццу с креветками, — говоришь наобум.       Терпеть не можешь пиццу с морепродуктами! Зачем только говоришь то, чего не хочешь?       — Эх ты, глупая… — сокрушённо качает головой Том. — Назло маме не надену шапку и отморожу уши, да?       — Всё никак не можешь не сравнивать меня и маму, да? — злишься. — Так сильно любил её?! — спрашиваешь с обидой.       Том делает опасный шаг в твою сторону, а его глаза стремительно темнеют.       Вас спасает случайность.       Слишком много голосов, ворвавшихся в просторный холл дома Асадовых.       Жена брата Тома прибыла. Том качает головой и отходит к ним поздороваться.       — Какой приятный сюрприз, Алия!       Том тепло обнимает жену младшего брата и её детей.       — Извини за неожиданный визит…       — Ерунда, Алия! Мы договаривались, что я сегодня загляну к вам на ужин, но, как видишь, я и к своим только приехал. Задержался на работе. И извини, что не позвонил!       — Дел невпроворот?       — Так и есть. Хорошо, что приехали. Я бы поздно освободился, какой уж тут ужин…       — Зарина заскучала по дяде Тому, и я решила сама к вам заскочить. На часик, не больше. Надеюсь, не помешала? — спрашивает Алия, метнув в твою сторону подозрительный, острый взгляд.       — Нет, не помешала, вы же — моя семья! И насчёт ужина, о котором мы договаривались, не переживай. Мы с Богдашей обязательно к вам приедем. В следующий раз. Ну, проходите, не стойте…       Том провожает гостей, но напоследок успевает подойти и сказать мне:       — А с тобой о прошлом я ещё потолкую. Сегодня ночью.       И глупое сердце подскакивает высоко вверх.