Глава 5

      Том действует напористо и жадно, без лишних сантиментов и танцев с бубнами вокруг самого главного — ему хочется секса.       Горячего и жёсткого секса.       На всю длину возбуждённого члена, с тягучей оттяжкой и мощными рывками, с утробными, громкими стонами.       Похоже, переждать эту бурю и отменить уже не получится.       Том так быстро и легко избавляет тебя от джинсов и кофточки, раздеваясь следом, что в твоей голове мелькает горькая мысль: скольких девушек он поимел за всю свою жизнь так же — быстро и жёстко трахая на заднем сиденье авто?       Сколько из них были в него влюблены и мечтали связать с ним свою жизнь?       Сколько из них хотели его так же, как ты, и ненавидели себя за это?!       Ты для него лишь эпизод, а хотела бы стать главой, длиной в целую жизнь.       Неожиданно громко звучит треск рвущейся ткани.       Неужели тебе придётся щеголять без трусиков?       Стянув футболку и отбросив её в сторону, мужчина замирает над тобой на мгновение. Он тяжело и часто дышит, нависая огромной, сильной глыбой.       Груда мышц и зрелой силы, под которой ты чувствуешь себя такой крошечной и слабой, что даже немного боязно.       Хочется попросить его притормозить. Ты не планировала этого так быстро. Дразнила его и выводила на эмоции, но как долго можно уходить от главного?       И глядя, как он опускает руку, расстёгивая ширинку, добавляешь мысленно:       «Главного и неизбежного…»       Он резко спускает с себя джинсы с бельём, длинный, толстый член подскакивает резко вверх.       Тебе бы закрыть глаза, но ты смотришь, округлив глаза, как Том обхватывает и гладит его пальцами, наклоняясь к тебе.       — Стой.       Хватаешься за его широкие плечи, пытаясь остановить движение. Он напирает сильнее, распластывая тебя целиком, и давит.       — Где твоя чёртова защита?! — выкрикиваешь ему в ухо. — Папа сказал, что у тебя были тысячи разных женщин, и я не хочу подцепить от тебя каку или того хуже — залететь от тебя!       В ответ Хиддлстон неразборчиво матерится, но всё же поднимается немного неловко и выдёргивает из-под тебя пиджак, роясь в карманах.       Выуживает фольгированный пакетик и, прихватив его за уголок зубами, надрывает с жутким треском.       Миг…       Латекс уже раскатан по всей длине и снова… Он скользит вниз, задевая толстым, напряжённым концом скользкие от влаги складки.       Одной рукой Том мнёт тебя за задницу, не щадя, а вторую запускает в волосы, фиксируя.       Губы оказываются близко от твоих, опаляя ядовитым дыханием, туманя разум Сама впускаешь его поцелуй — глубокий и деспотичный, отравленным безумием — одним на двоих.       Хочешь его и ненавидишь за то, что хочешь…       За то, что он не твой мужчина, в особенности ненавидишь.       Напор его члена возрастает. Медленно и неизбежно он надавливает толщиной на лоно, проникая внутрь.       Тебя резко сжимает и словно становиться ещё уже, ещё меньше под ним.       Царапаешь плечи, отталкивая, желая сказать, но… глубокий поцелуй становится остервенелым и так же резко, жёстко он быстро отводит бёдра назад и посылает их вперёд, глубоко в тебя, разрывая последнюю преграду одним толчком. Мгновенная, острая боль заставляет сомкнуть челюсти и клацнуть по его языку. Между ног сильно печёт и кажется, что ты точно-точно лопнешь, не выдержав напора.       Том отстраняется, приподнимаясь на локтях. Смотрит в твоё лицо с недоверием и говорит хрипло:       — Ты была девственницей. Т/И, коза! Ну… Блять, почему не сказала? Дурочка упрямая… Почему не предупредила? Я бы тогда всё иначе… Не так, как сейчас! Наклоняется и целует щёки, слизывая языком невольно скатившиеся слезинки. — Девочка моя, выпендрёжница! Ты напрашиваешься на хорошенькое наказание! — целует шею и за ушком, действуя нежнее и бережнее.       Сейчас это уже не тот Том, у которого срывает тормоза от танцев на грани. Он снова заботливый, внимательный и очень-очень горячий, знакомый и близкий — такой, каким ты его и полюбила.       — Не молчи… — требовательно смотрит в глаза. — Зачем ты соврала? Зачем в прошлый раз сказала, что перепихнулась с кем-то в клубе?!       — Зачем-зачем? — передразниваешь его. — Затем, что у тебя есть жена и семья, я не хотела выглядеть дурочкой.       — Не хотела выглядеть дурочкой. Наврала о том, что больше не девственница, завела себе жениха. Фиктивного. Вляпалась в неприятности, ворвалась в мою жизнь и продолжаешь сводить с ума. Непоседа! — пытается говорить строгим тоном, но чему-то сильно рад.       В полутьме салона видно, как блестят его глаза.       — Чему ты так радуешься? Получил свой приз, — говоришь обиженным тоном. — Незаслуженно!       И это самый странный разговор, что у тебя был. Потому что длинный член ещё до сих пор глубоко в тебе, боль утихла.       Ты чувствуешь, как он дрожит от напряжения и нетерпения, посылает по твоему телу чувственные вибрации и неконтролируемые желания: попробовать ещё.       Дальше. Больше. Глубже.       Теперь уже точно можно.       Хиддлстон наклоняется, целуя тебя легко-легко и быстро, говоря между словами:       — Ты же помнишь? Я хотел для тебя особенный первый раз. Зачем ты лишила этого меня и себя?       — Для тебя это ничего не значит, а я как-нибудь сама справлюсь… — всё ещё злишься и несёшь, возможно, чепуху.       Но не можешь поверить, запрещаешь себе верить, что между вами что-то возможно.       Боишься снова оказаться за бортом его жизненных целей и предпочтений.       Пусть лучше будет больно и обидно, потом смоется со слезами.       Однако он целует тебя так горячо и нежно, передавая через поцелуй гамму невообразимых чувств, что через некоторое время ты по-настоящему расслабляешься всем телом и тебе становится хорошо.       Его взгляд стекает с лица на губы, а оттуда на шею и на грудь.       Том без церемоний задирает бюстгальтер, сжимая огрубевшими подушечками пальцев тугие, напряжённые соски.       Тебе хочется продолжить и испытать все грани удовольствия, без запретительных знаков и ограничений.       Хочешь растаять в его сильных руках и ни о чём не жалеть.       Забыться хотя бы на краткий миг.       Том начинает медленно двигаться, неприятные ощущения уже отступили и уступают место нарастающей жаркой волне.       Он целует губы и подбородок, колет щетиной шею, заставляет тебя покрываться тысячами мурашек.       Растворяешься в том, что происходит и начинаешь подстраиваться под ритм глубоких, пока ещё щадящих и размеренных толчков.       Его горячее дыхание и ласкает, и одновременно щекочет.       Целуешь его губы, пряча стоны, но поняв, что не делает тебе больно, Том начинает ускоряться и сдерживать стоны уже не получается.       — Давай, маленькая… Покажи, как тебе хорошо. Я так долго это ждал. Я в тебе, — жарко шепчет, упёршись своим лбом в твой.       Он забрасывает руку на бедро, и ты сама приподнимаешь бёдра, устраиваясь поудобнее, сцепив пятки за его поясницей.       — Вот так, умница… — сглатывает. — Ты такая красивая, безумно. Я хочу тебя… Не могу сдерживаться. Взорвусь просто!       — Да-да-да…       Потому что сама хочешь того же, и через секунду он обрушивает на тебя град жёстких толчков, глубоких и безжалостных.       От которых даже кричать не получается, только тело выгибается мостиком, к нему навстречу.       Том подхватывает тебя под спиной широкой ладонью и движется ещё быстрее.       Мучительно и прекрасно.       Тебе это нравится.       Без сомнений. Воздух салона полон жаркими выдохами и пошлыми, влажными шлепками.       На миг замираешь, краснея, но он наклоняется и целует тебя, щекоча губами кожу за ушком.       — Не зажимайся, маленькая. Я хочу слышать это… Как тебе хорошо.       — Ещё… — просишь с глубоким стоном, окончательно расслабившись.       Внизу живота разливается приятный, обжигающий жар и спазмы удовольствия становятся короче и слаще.       Том вколачивается в тебя на предельной скорости и через секунду тело разрывается на атомы удовольствия.       Громко стонешь, чувствуя, как жаркой волной смывает все прочие мысли и всё тело дрожит. В глазах пляшут чёрные точки и ноги, тело становится непослушным.       Повторяешь его имя ещё и ещё, пока не заканчиваются силы даже говорить.       Том присоединяется к тебе мгновением позже, заткнув рот утробным стоном с яростным поцелуем.       Кажется, снова кончаешь, чувствую, как его большое и сильное тело содрогается над твоим.       Во рту становится сухо и жарко. Воздух в салоне после секса горячий и влажный, как в сауне.       — Хочу пить. Есть вода?       — Есть… — отвечает Хиддлстон, скользя губами по щеке. — Для тебя у меня есть всё, что хочешь.       Его слова — словно долгожданный подарок. Ты смотришь на его лицо, любуясь сосредоточенным выражением, смахиваю капельки пота на висках.       — Дай попить…       Том садится и, стянув презерватив, быстро приводит в порядок свою одежду. Он тянется на переднее сиденье, забирая с него спортивную сумку, в которой лежит бутылка с водой. Приподнимаешься с трудом, твои движения вялые, а вся одежда либо порвана, либо измята.       Секс выпил твои последние силы и, отпив немного воды, ты, укладываешься обратно, головой на сиденье, кое-как натянула на себя то, что не порвал Хиддлстон — джинсы и кофточку, сильно вытянутую, но не порванную.       — Устала?       Киваешь.       Хиддлстон накрывает тебя пиджаком и выбирается из машины, пересаживаясь на переднее сиденье.       Тебе хочется спать и в тоже время боишься поддаться этой слабости.       Заснуть — в конечном счёте означает проснуться, а ты не хочешь снова сталкиваться с проблемами, которые никуда не исчезли.       В вашем конкретном случае — только прибавились.

***

      — Нет-нет-нет…       — Т/И, проснись! Проснись!       Тебя решительно встряхивают за плечи и вытягивают из липкой паутины кошмара.       Резко садишься и сразу же горло сжимает паникой — где ты находишься?!       Очертания комнаты тонут во мраке, с улицу через тонкий тюль пробивается уличный свет.       Однако того, что ты видишь, не хватает для понимания местонахождения.       — Тише-тише, всё хорошо…       Крепкие пальцы до боли стискиваются на твоих скулах в крепком захвате.       Узнаёшь голос Тома и расслабляешься, позволяя увлечь себя на его мощную грудь.       — Где я? — голос пересохший, как русло ручья в пустыне.       — Ты на моей квартире. Я, соответственно, тоже здесь…       Хиддлстон ещё не отпускает тебя, гладит по плечам и целует в волосы.       — Принести тебе попить?       — Да, если есть.       — Есть, конечно. Включу ночник, чтобы ты не боялась монстров под кроватью…       Выдавливаешь из себя улыбку, но выдыхаешь спокойнее, когда жёлтый, мягкий свет рассеивает темноту.       Ты огладываешь модный, холостяцкий дизайн мужской спальни.       Пока Том гремит посудой в отдалении, уделяю много внимания деталям, понимая, что тут и там оставлены множество мелочей, которые говорят о том, что на этой квартире не просто часто появляются, но живут.       — Держи, — протягивает высокий стакан. — Я немного подогрел воду, чтобы была тёплой.       — Зачем?       — У тебя слабое горло, всегда цепляла простуду первым делом, — объясняет Том. — Клим так говорил.       — Это было в детстве, — отпила несколько глотков и с недоверием смотришь на Тома. — Неужели ты помнишь все рассказы папы обо мне?       — До недавнего времени я и сам не знал, что помню многое. Но когда увидел тебя, уже взрослой, на той дурацкой вечеринке, сразу припомнил очень много и забыть не получается. Как ни старайся…       Осушаешь бокал и аккуратно ставишь его на тумбу возле кровати.       — Ты сказал, что это твоя квартира.       — Да, та самая, в которой делали ремонт, пока я в доме Клима жил. Сейчас ремонт закончен.       — Ты здесь часто бываешь? — спрашиваешь ненароком.       Не надеешься на честный ответ. Но внезапно Том отвечает:       — Да, крошка, я частенько здесь ночую.       — Ну да, — выдавливаешь смешок. — Это логово мачо, который меняет женщин, как перчатки. Сколько женщин кувыркались с тобой на этой кровати?       — Ни одной, — прищуривает глаза, глядя пристально тебе в лицо. — Это моя берлога.       — Оу, ты привёл меня сюда. Это что-то должно значить.       — И ты лежишь на моей кровати, а сам я спал в зале. Да, это точно что-то должно значить.       — Например?       — Боюсь сорваться. Приклеиться к тебе на сутки или даже больше, на всю оставшуюся жизнь.       — Ещё чего, — фыркаешь. — В вашем распоряжении только семь ночей, Уильям Хиддлстон. О большем речи не шло!       — Вредина. С тобой никогда не было просто, а сейчас — так вообще, — вздыхает Том и собирается уходить.       Ты не должна его удерживать, но внезапно находишь ещё один предлог начать разговор:       — На мне мужская футболка. Ты меня раздел?!       — Да, не спать же тебе в джинсах и растянутой кофточке.       Ты глубже зарываешься под одеяло, только сейчас понимаешь, что Том раздел тебя до нагиша, а потом надел футболку: на тебе нет трусиков.       — Наверное, я попрошу тебя отвернуться. Мне нужно в душ.       — Вставай. Футболка на тебе как платье, — разрешает Хиддлстон. — Я буду в зале. Зови, если что…       Закатываешь глаза от его зашкаливающей самоуверенности, но ведь он не рисуется перед тобой.       Он был таким всегда — харизматичным, грубоватым, уверенным в себе и очень умелым мужчиной.       Ванную комнату находишь без труда и там полным-полно мужских бритвенных принадлежностей, гели для душа с резким, пряным брутальным ароматом.       Пользуешься случаем, придирчиво изучаешь полки, но не находишь ни одного следа присутствия женщин: ни зубных щёток, ни расчёсок, ни случайно забытых мелочей вроде колец или серёжек.       Даже полотенца — тёмно-серые и немного колючие, пахнущие лишь порошком для стирки, без отдушек кондиционеров.       Приняв душ и освежившись, возвращаешься.       Нужно пройти через большой зал и не заметить Хиддлстона. Но он такой большой, что сложно не обратить на него внимание. К тому же ты бы и с закрытыми глазами поняла, где он находится.       Чувствуешь его, как магнитная стрелка компаса чувствует север.       Твёрдо намерена его не замечать и не останавливаться. Но…       — Т/И, — зовёт Хиддлстон. — Постой.       — Уже поздно, Том. Наверное, ты очень рано встаёшь. Спокойной ночи…       Закрываешь дверь, с бешено бьющимся сердцем и прислоняешься спиной к гладкой поверхности.       По ту сторону раздаются шаги. Слышишь, что Хиддлстон замер неподалёку.       — Я уже ложусь в кровать. Иди к себе, Том!       — Зря ты меня гонишь прочь, — вкрадчиво отвечает Хиддлстон. — Я стал твоим первым мужчиной. Понимаешь, что это значит? Я же теперь от тебя не отстану.       — Семь ночей…       — Да нахуй эти семь ночей. У нас может быть и двадцать семь ночей, и тысячу семь… Вся жизнь может быть нашей! — бьёт кулаком по двери.       Зажимаешь рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. С трудом удерживаешь слёзы.       — У тебя своя жизнь, Том. Она рядом с женой и сыном.       — Т/И, ты нужна мне. Ты. Всегда была нужна, — говорит с мукой в голосе.       Считаешь удары сердца.       Оно не грохочет, не бьётся, но подозрительно замолкает.       Словно застыло.       Собираешься с силами, чтобы сказать:       — Я дам тебе лишь то, о чём договорились. Семь ночей. Это моя плата за твои услуги. На большее не рассчитывай. Говоришь, что я тебе нужна?! Но однажды ты мне уже сказал, что не оставишь сына без отца. То есть не бросишь семью. А я… я не согласна быть любовницей. Всё или ничего.

* * *

      На следующее утро ты просыпаешься от звуков работающей кофемолки и долго лежишь, приводя в порядок свои мысли и чувства.       Под одеялом очень тепло, в квартире Тома сугубо мужская атмосфера, но тебе не привыкать: ты много лет прожила лишь с папой, а о маме сохранилось много воспоминаний, но все они — детские, по большей части.       Мысль о маме снова возвращают тебя на исходную, к словам отца о том, что Том заглядывался на Лейлу. Отрезвляет и заставляет подняться.       Часть тебя считает, что нужно поговорить с Томом на эту тему.       Но другая часть, состоящая из обид и уязвлённой гордости, требует остаться в стороне и вообще не показывать слабость перед этим мужчиной.       Как бы то ни было, сон уже испарился, и ты направляешься в душ, думая, что пропахнешь запахами мужских уходовых средств надолго.       Немного смущает факт, что на тебе нет белья. В футболке Тома, пусть даже длинной, доходящей тебе до колен, ты будешь чувствовать себя уязвимой и доступной.       Поэтому снимаешь с крючка мужской банный халат и много времени тратишь на то, чтобы подкатить рукава.       Однако разница в росте между тобой и Томом очень велика, поэтому полы халата волочатся за тобой по паркету.       Заходишь на кухню. Том стоит у плиты, приветствует тебя, не поворачиваясь.       — Доброе утро. Я буду варить кофе. А ты чем завтракаешь?       — Навряд ли у тебя есть что-нибудь для завтрака… В твоей холостяцкой берлоге.       Том молча открывает дверцу холодильника, демонстрируя тебе набор продуктов, часть из которых может долго лежать и не портиться. Яйца, сыр, сгущённое молоко, тушёнка, сухарики…       Прячешь улыбку в сторону, потому что, когда уезжала в летний лагерь, ещё в школе, потом по возвращению в холодильнике твоего дома был похожий набор продуктов.       Может быть, все военные мужчины непритязательные?       — Ну так, что молчишь? Завтрак?       — Давай кофе, если есть сахар, конечно.       — Я пью крепкий, — предупреждает он. — Может быть, тебе стоит поесть на завтрак что-нибудь другое? Типа омлета?       — Ничего страшного. Я не в ресторане, так что выбирать не буду.       Через несколько минут Том сдвигает турку с плиты и нацеживает кофе в две крошечные чашки. Судя по цвету напитка, там реально ударная доза горького, чёрного кофе.       — Ну, попробуй, упрямица, — предлагает Хиддлстон и садится, напротив.       В его больших пальцах миниатюрная кофейная чашка кажется совсем крошечной, как из домика куколки Барби.       Осторожно отпиваешь напиток и пытаешься поскорее проглотить пряную, острую горечь напитка.       — Нравится?       — Очень, — отвечаешь.       Делаешь ещё один большой глоток через силу. Во рту горит, как будто Том пьёт кофе с перцем чили!       — Ну всё, показала, что тебе не слабо — и хватит! — злится британец, забирая из твоих рук чашку с напитком. Достаёт телефон. — Сейчас закажу тебе завтрак.       — Не стоит утруждать себя. У тебя есть молоко и яйца, я взобью омлет. Не хочу, чтобы ты тратился на меня сверх меры: средствами и временем.       Вынимаешь из лотка два яйца и, за неимением венчика, взбиваешь их вилкой, постепенно подливая молоко. Потом ждёшь, пока нагреется сковорода.       Том сверлит твою спину взглядом. Не можешь разобраться в своих чувствах: хочется, чтобы он ушёл, и в то же время жаждешь, чтобы он остался рядом.       — Разве тебе не нужно ехать к семье? Или на работу? — спрашиваешь, стоя к нему спиной. Так проще задавать неуместные вопросы, не показывая своего лица.       — Нужно.       Раздаётся звонок в дверь. Том поднимается: наверное, к нему кто-то приехал. Ты прислушиваешься: разговора нет, Хиддлстон коротко благодарит кого-то и возвращается.       — Сумка с твоими вещами в спальне. Тебе нужно переодеться во что-то и решить вопрос с проживанием. Одной находиться пока не безопасно. В моём доме ты жить не хочешь…       — Я бы пожила в отеле. Как и раньше.       — Исключено. Небезопасно, — отрезает Том. — С Ковалем я встречусь только сегодня. Ещё не знаю, в каком русле пойдёт наш разговор. Тебе нужно пока посидеть под охраной.       — Предлагаешь мне жить здесь, в твоей квартире? — удивляешься и не удерживаешься от язвительности. — Хорошо, наверное, иметь под рукой любовницу и…       Договорить не получается. Том резко сгребает тебя в охапку и подсаживает на стол, впиваясь в губы поцелуем. Грубым и безжалостным, почти трахая языком.       Ты обмякаешь и позволяешь ему это, потому что в голове резко возникает головокружение, и томительная слабость струится по всему телу. Забываешься под напором его языка и губ.       Одна рука Хиддлстона намертво впаяна в твои волосы, вторая держит жёсткий захват на талии — не увернуться.       Большего он себе не позволяет, но и одного тягучего, длинного поцелуя хватает, чтобы сойти с ума.       В воздухе внезапно тянет горелым, и Том реагирует первым. Бросается к плите, снимая сковороду с омлетом, сгоревшим дочерна.       — Блять… Оставил тебя без завтрака. Сковороду отгрызать придётся. Закажу тебе завтрак… — и звонит в службу доставки, глядя в окно.       Ты неловко спрыгиваешь со стола.       Ноги в коленях дрожат мелко и часто, пальцы тоже сводит нервной судорогой. Начни ты сейчас делать что-нибудь, всё будет валиться из рук.       Хиддлстон садится рядом и цедит свой чёрный кофе маленькими глоточками, словно и не налетал на тебя вихрем, выбившим все, до одной разумные мысли из головы.              Полчаса проходит в полной тишине.       Потом снова раздаётся звонок в дверь и на этот раз уже привезли завтрак, приготовленный в одной из ближайших кофеен.       — Приятного аппетита.       — Спасибо.       — Ну, так что ты решила? Где будешь жить?