Часть 19. Очень занятой Хейл

Торг с самим собой был коротким и заведомо проигрышным. Питер никогда не умел лгать себе качественно — слишком острым был нюх на собственную слабость. Он заставил себя разжать пальцы, впившиеся в подлокотники. На коже остались глубокие борозды, которые затягивались прямо на глазах, но внутри зуд не прекращался. Это не была физическая чесотка заживающих ожогов — это была жажда. Тягучая, ментальная потребность в присутствии той, что только что ушла. Осознание того, что он снова один в этой белой коробке, давило сильнее, чем паралич. Питер попытался сосредоточиться на оставшихся именах. Два. Всего двое из списка тех, кто превратил его жизнь в пепел. Раньше эта мысль приносила холодное, дистиллированное удовлетворение. Сейчас же она казалась… недостаточной. Будто он чистил камин, когда весь дом всё еще стоял в руинах. Скотт и Дерек — его главные «проекты» по восстановлению наследия — вызывали лишь глухое раздражение. Один — святая простота с амбициями героя, другой — ходячий памятник скорби. Питер чувствовал их присутствие в городе как помехи на радиоволне: шумно, нескладно, дилетантски. «Им нужен вожак», — рыкнул волк. — «А тебе нужна она». Питер прикрыл глаза, позволяя себе на секунду сдаться. Он не пойдет за ней. Не сегодня. Он будет сидеть здесь, в этом чертовом кресле, изображая покорность судьбе, пока медсестры меняют капельницы. Будет идеальным пациентом, тихим и безобидным. Но в мыслях он уже шел по её следу. Не как охотник, преследующий жертву, а как спутник, охраняющий границы. Губы сами собой растянулись в хищном оскале. Она вернется. Он чувствовал это по тому, как дрожала натянутая между ними нить. Оливия Грей была слишком породистой, слишком настоящей, чтобы сбежать от судьбы. А он был слишком Хейлом, чтобы позволить ей передумать. Питер медленно потянулся, слушая, как хрустят позвонки. Полнолуние уже завтра. И завтра его «занятость» выйдет на совершенно новый уровень. Он чувствовал её движение сквозь ткань города. Каждую остановку, каждый долгий взгляд в пустоту, каждый момент, когда она замирала, прислушиваясь к шорохам ночи. И каждый такой миг отзывался в нём глухим напряжением, первобытной готовностью сорваться с места, вмешаться, вырвать её из любой потенциальной угрозы. Но он не шевелился. Пока. Принятие подкралось к нему без торжественности — медленно и тяжело, как осознание неизбежного. Она не обязана была соглашаться. Она имела полное право уйти, затеряться в шуме других городов, навсегда стереть из памяти запах этой палаты. Питер знал: он не станет ломать волчицу. Чистокровную нельзя приручить силой — её можно только признать равной. Но если она вернётся… Питер поднял взгляд к потолку, и его губы медленно растянулись в хищной усмешке. Если она вернётся — он перестроит всё. Месть Арджентам перестанет быть просто выплеском ярости. Стая из призрачной идеи превратится в живой, пульсирующий организм. Каждая пядь этой земли будет пропитана не страхом перед «чудовищем из комы», а реальной, неоспоримой силой. И если кто-то посмеет коснуться её хотя бы краем взгляда — пощады не будет. Волк внутри наконец улегся. Не успокоился, нет — просто принял правила. Она ушла, но её след остался в его лёгких. Она скрылась из виду, но не исчезла из его реальности. А значит, партия продолжается. Питер Хейл действительно был очень занятым мужчиной. Просто теперь в его выверенных планах появилась та, ради которой стоило не просто выживать, а побеждать. Она сидела в тишине своей новой студии, а перед ней на столе лежала старая, пожелтевшая от времени подшивка газет из городского архива. Оливия не знала, что именно она ищет, пока взгляд не зацепился за репортаж десятилетней давности. Благотворительный вечер семьи Хейл. С фотографии на неё смотрел мужчина. Тот же разворот плеч, та же хищная уверенность в осанке, но лицо… До пожара Питер Хейл был из тех, чьё появление в комнате заставляет окружающих невольно замолчать. Безупречный костюм, мягкая, почти ласковая улыбка человека, который точно знает свою цену, и глаза — яркие, пронзительные, не затуманенные болью. Он был воплощением успеха и первобытной силы, упакованной в лоск дорогого парфюма. Оливия провела кончиками пальцев по зернистому снимку. Теперь на месте этой идеальной гладкости — выжженная земля. Но, как ни странно, нынешний Питер — изломанный, шрамированный, прикованный к креслу — казался ей куда более настоящим. В том, прежнем, была маска. В этом — только суть. Запах озона и пепла до сих пор стоял в её ноздрях, перебивая аромат остывшего кофе. Волчица внутри затихла, свернувшись клубком, но её чуткие уши были прижаты: она слушала ту самую невидимую нить, что протянулась от этой папки прямиком к палате номер 318. «Принятие», — подумала Оливия, закрывая архивное дело. Она знала, что завтра, когда луна начнет наливаться тяжелым золотом, она не пойдет в лес одна. И дело было не в безопасности и не в Арджентах. Просто одиночество Греев закончилось там, где началось возрождение Хейлов. Оливия встала, подошла к окну и посмотрела на темнеющий горизонт. Она вернется к нему. Не потому, что обязана, а потому, что только рядом с этим обожженным Альфой её собственная сила наконец обретала смысл. Завтрашнее полнолуние должно было расставить всё по местам.