Часть 62. Крис

Ночь после завершения охоты выдалась тихой — той особенной, вязкой тишиной, в которой рождаются союзы и заключаются пакты, не требующие лишних свидетелей. Крис Арджент пришел сам. Без вызывающего блеска оружия, без свиты и лишней бравады. Одно это решение говорило о многом: он осознал масштаб катастрофы, даже не зная всех кровавых подробностей. Он понял главное — Кейт больше нет. И это не было нелепой случайностью. Питер ждал его на самой кромке территории, там, где каждое слово обретает вес и плотность. Оливия замерла чуть поодаль, не вмешиваясь, но само её присутствие здесь было неоспоримым аргументом. — Она мертва, — произнес Крис. Это был не вопрос, а констатация свершившегося факта. — Да, — лаконично отозвался Питер. Его голос был сух и лишен всяких эмоций. Крис едва заметно кивнул. Мускул на его челюсти дернулся, но самообладание не изменило охотнику. — Я не знал… — начал он. — Если бы я только знал, во что она ввязалась… — Ты бы всё равно не успел вмешаться, — перебил его Питер, полоснув взглядом. — И это не попытка тебя оправдать. Это просто медицинский факт. Тяжелое молчание повисло между ними, словно грозовой фронт. Крис перевел взгляд на Оливию — оценивающе, с профессиональным интересом охотника на хищника. — Вы служите в департаменте шерифа, — констатировал он. — Весьма удобное прикрытие. — Это не прикрытие, это эффективность, — поправила она без тени улыбки. — Не путай понятия. Крис криво хмыкнул, признавая её правоту. — Ладно, — выдохнул он. — Давайте обойдемся без лишних спектаклей. Я прекрасно осознаю, что вы могли поступить со мной точно так же, как с ней. — Могли, — согласился Питер. — Но не сделали. — И какова же причина такого милосердия? Питер посмотрел ему прямо в глаза — без тени угрозы, с пугающим спокойствием: — Потому что ты — не она. Потому что нам нужен не очередной громкий труп с фамилией Арджент, а стабильность и порядок. Крис шумно выдохнул, словно сбрасывая невидимый груз. — Хорошо. Тогда выкладывай свои условия. Чего ты хочешь от меня? Питер даже не улыбнулся. Его условия падали как удары молота: — Ты немедленно убираешь из города всех людей, которые были с ней связаны. Тихо. Без лишних драм и объяснений. Ты блокируешь любые попытки расследования произошедшего. И ты больше никогда не охотишься на этой земле. Крис изумленно приподнял брови: — А что я получу взамен на такую покладистость? В разговор впервые вступила Оливия: — Ты остаешься в живых. Твоя дочь остается в живых. И город так и не узнает, насколько близко он подошел к черте настоящей войны. Крис долго и внимательно изучал сначала её, затем Питера. — А если я решу отказаться? Питер слегка склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло нечто первобытное: — Тогда этот разговор станет последним событием в твоей жизни. Это не звучало как угроза. Это было информирование о неизбежном финале. Крис молчал долго, взвешивая каждое слово на весах жизни и смерти. Наконец он медленно кивнул. — Договорились, — произнес он. — Я ухожу. И забираю своих псов с собой. Он сделал шаг назад, намереваясь уйти, но на мгновение замер. — Я не смогу простить вас за её смерть, — добавил он негромко. — Но… я понимаю, почему это произошло. Питер ответил не сразу, провожая его взглядом: — Нам не нужно твое прощение. Достаточно того, что ты не решишься на месть. Крис Арджент скрылся в ночи, не оглядываясь. Когда эхо его шагов окончательно растворилось, Оливия повернулась к Питеру: — Это был колоссальный риск. — Согласен, — отозвался он. — Но риск оставить его загнанным в угол, без права выбора, был бы куда выше. Она понимающе кивнула: — Значит, договор в силе? Питер обвел взглядом темную линию леса и мерцающие вдали огни города. — В силе. До тех пор, пока условия соблюдаются обеими сторонами. — Он повернулся к ней, и его взгляд потеплел. — А если правила будут нарушены… Оливия едва заметно, хищно улыбнулась: — Тогда это уже не будет называться разговором. Ночь безмолвно приняла их пакт. Где-то глубоко в недрах заповедника, там, где больше не осталось места для иллюзий и охотничьих капканов, территория окончательно успокоилась — как сытый хищник, знающий, что его покой больше не посмеют потревожить.