Часть 64. Кто то же должен быть взрослым

Скотт осознал, что внутри него что-то надломилось, далеко не сразу. Сначала всё казалось привычным: хаос в мыслях, хронический недосып и глупая вера в то, что если бежать быстрее, можно избежать мучительного выбора. Его любовь была инстинктом — слепым стремлением к огню, даже когда ладони уже покрылись ожогами. Он искренне полагал: стоит очень сильно захотеть, и мир сделает шаг навстречу. Мир остался стоять на месте. Первым из его жизни исчезло доверие. Не громко, без хлопанья дверями — оно просто испарилось. Ему перестали доверять планы. Перестали участливо спрашивать «как ты». Дерек больше не вступал в споры — он просто смотрел сквозь него. Питер перестал повышать голос, и это ледяное спокойствие жалило больнее любого крика. — Ты по ошибке принимаешь это за наказание, — произнес Питер однажды, не удостаивая его взглядом. — На самом деле тебя просто отстраняют от дел. Скотт тяжело сглотнул, чувствуя комок в горле. — Я всего лишь хотел как лучше… — Ты хотел по-своему, — отрезал Питер. — Это две принципиально разные вещи. Любовь Скотта больше не была красивой трагедией — она превратилась в балласт. Его порывы стали предсказуемыми, решения — пугающе уязвимыми, а сердце — удобной мишенью, на которую мог нажать любой встречный. Он всё это понимал. Но остановиться — не было в его природе. Страх Стайлза был иного толка. Он перестал делать резкие движения. Не рвался на передовую. Он стал тихим — пугающе тихим для парня, чьи мысли обычно не поспевали за языком. Стайлз начал интуитивно избегать определенных мест, путать собственные маршруты и по два раза проверять дверные замки. Не из паранойи — из предчувствия. Его страх не был истеричным. Он был расчетливым и умным. — Я не схожу с ума, — признался он Оливии, сидя на бетонных ступенях заднего входа. — Я просто… я кожей чувствую: если я сделаю шаг туда, что-то непоправимое случится. — В этом и заключается истинный кошмар, — спокойно отозвалась она. — Не в ожидании беды, а в том, что ты чертовски прав. Он криво, болезненно усмехнулся. — Замечательно. Всю жизнь грезил о том, чтобы оказаться правым именно в таких вещах. Стайлз больше не стремился быть полезным. Потому что в этом мире «полезность» автоматически означала статус мишени. И он осознал это слишком рано. — Я не герой, — бросил он ей. — Я даже не полноценный участник этого цирка. Я просто случайно оказался рядом. Оливия опустилась на ступеньку рядом с ним. Она не стала его обнимать или подбирать слова утешения. Она просто делила с ним это пространство. — Быть рядом — это и есть точка отсчета, — произнесла она. — Но ты вовсе не обязан бежать вперед быстрее, чем позволяют твои силы. — А если я вообще не смогу сдвинуться с места?Она посмотрела на него внимательно, проникая взглядом под все его защиты. — Тогда ты станешь тем единственным, кто удержит остальных от фатальной глупости. Это тоже роль. И она не менее важна. Он медленно кивнул, принимая эту новую правду. Оливии было дело до каждого из них.Это раздражало их гордость, пугало их волка и одновременно становилось их единственным спасением. Она видела всё: как Скотт перестал притрагиваться к еде, как Стайлз вздрагивает от каждой секунды тишины. Замечала, как Дерек замирает на каждом пороге, будто любой вход в комнату — это суровый экзамен на право быть здесь. Видела, как Питер взваливает на себя непосильное, просто потому что по-другому не умеет выживать. — Вы все ошибочно полагаете, что забота — это форма контроля, — негромко произнесла она как-то вечером, когда стая собралась вместе. — Но настоящая забота — это всего лишь внимание. Питер скептически усмехнулся, приподняв бровь. — Ты что, решила заняться нашим воспитанием?— Я уже им занимаюсь, — парировала она с легкой улыбкой. — Просто делаю это без лишнего шума. Оливия не читала нотаций и не взывала к совести. Она просто заземляла. Она мягко, но непреклонно разгружала их забитые страхами головы. Отправляла спать, когда видела тёмные круги под глазами. Без лишних слов забирала ключи от машины, если руки дрожали слишком сильно. Ставила чайник, наполняя комнату мирным шумом закипающей воды. Она задавала простой вопрос: «Ты ел?» — и не принимала дежурное «потом» за легитимный ответ. Щенков она опекала с особой, тихой настойчивостью. — Твоя вина не в том, что ты любишь, Скотт, — произнесла она однажды, поймав его блуждающий взгляд. — Ты виноват лишь тогда, когда делаешь вид, будто твои чувства — это личное дело, не касающееся стаи. Скотт медленно кивнул. Впервые в его глазах не было привычного желания спорить или оправдываться. Только чистое принятие. — И ты вовсе не обязан выдавливать из себя храбрость каждый божий день, — обратилась она к Стайлзу, когда тот в очередной раз пытался скрыть дрожь в пальцах. — Иногда для того, чтобы выжить, достаточно просто быть честным с самим собой. Стайлз шумно выдохнул, словно из него выпустили воздух, который он задерживал в легких неделями. Питер наблюдал за этой тихой экспансией заботы со стороны. Молча. Предельно внимательно. — Ты взваливаешь на себя слишком много, — заметил он ей позже, когда они остались одни в полумраке кухни. — А ты отдаешь ровно столько, сколько считаешь безопасным для своего контроля, — парировала она, не отрываясь от дел. — Так что мы квиты. Он коротко хмыкнул, но развивать спор не стал. Питер видел, как щенки тянутся к ней. Не как к щиту, за которым можно спрятаться от пуль, а как к единственному верному ориентиру в этом хаосе. И впервые в жизни он позволил себе роскошь не вмешиваться, не перехватывать инициативу. Иногда стае жизненно необходим не вожак, отдающий приказы, а просто взрослый человек, которому действительно есть дело до каждого. И это, пожалуй, стало самым правильным и важным последствием всей их долгой и кровавой охоты.