Часть 66. Не удержать

Питер выдержал ровно один вечер. Он честно пытался обмануть инстинкты: заваливал себя рутиной, дотошно проверял периметр, трижды перечитывал сухие отчеты и даже позволил Стайлзу вещать в ухо целых двадцать минут — для него это было сродни аскетическому подвигу. Но знание жгло. Оно не ощущалось как вина, скорее — как фатальная ошибка в коде их связи. Оливия была пугающе рядом. Она не задавала вопросов, не пыталась «прощупать» его состояние своим чутьем и не смотрела испытующе. Она просто стала… тише. Двигалась осторожнее, словно моряк, который чувствует резкое падение давления, но еще не видит, с какого края горизонта придет шторм. И эта её осторожность резала Питера без ножа. Он осознал, что окончательно разучился хранить секреты от своей пары, в тот момент, когда поймал себя на постыдной попытке избежать её взгляда. Это было в новинку. Это было абсолютно неприемлемо. Питер замер посреди комнаты и резко, с присвистом, выдохнул. — Чёрт, — пробормотал он в пустоту. Оливия медленно подняла голову от книги. — Что случилось? Он посмотрел на неё — долго, пронзительно. Слишком долго для дежурного «ничего». — Ты уже поняла, — произнес он наконец. Это был не вопрос. Констатация. Она не вздрогнула и не изобразила удивления. — Да, — спокойно отозвалась она. — Ты начал считать шаги. И дышать в другом ритме. Питер усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости. — Ненавижу то, как безупречно ты меня читаешь. — Взаимно, Питер. Взаимно. Он подошел к ней — медленно, плавно, лишая свои движения всякой резкости. Он боялся спугнуть что-то невероятно хрупкое внутри себя самого. — Дерек проболтался мне, — выговорил он. — Сделал это раньше, чем решилась ты. Вот тут она всё-таки на мгновение отвела взгляд. Этой крохотной доли секунды хватило, чтобы подтвердить всё окончательно. — Я не собиралась молчать вечно, — тихо произнесла она. — Просто хотела, чтобы ты для начала… по-настоящему остановился. — Я не умею останавливаться, Оливия. Ты же знаешь. — Знаю. Он шумно выдохнул. Кулаки непроизвольно сжались и тут же расслабились. — Я честно пытался промолчать, — добавил он с горечью. — Думал, если запру это знание внутри, то… ничего не сломаю. Никакого равновесия. Оливия посмотрела на него в упор, проникая под все его защиты. — И что же ты в итоге сломал? Он ответил не сразу. — Себя, — признался он наконец. — Потому что каждый раз, когда ты смотрела на меня, я видел не тебя. Я видел цель, которую нужно защитить любой ценой. Она поднялась и подошла к нему вплотную. — Питер, — её голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Я не секрет, который нужно прятать в бункере. И я не твоя слабость. — Я знаю, — хрипло отозвался он. — Но вот в чем беда… я только сейчас осознал: если я держу что-то настолько важное в тайне от тебя — я уже не с тобой. Я в другом месте. Это было сказано без тени пафоса, почти с детским удивлением от собственного открытия. Питер осторожно коснулся её лба своим, словно проверяя — здесь ли она, настоящая, живая. — Я безнадежно плох в тайнах, — добавил он глухо. — Особенно если они касаются тебя. Оливия улыбнулась — едва заметно, устало, но искренне. — Хорошо, — выдохнула она. — Значит, отныне будем жить без них. — Даже если мне будет до чертиков страшно? — Особенно тогда. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри наконец-то стихает гул. В этот миг Питер понял нечто важное: огонь прошлого лишил его семьи и дома, но умение быть до боли честным с той, кто разделяет с ним жизнь, он обрел только сейчас. И это оказалось сильнее любого первобытного инстинкта самосохранения.