Часть 41. Возвращение Харуки и Мичиру! Призрачное кукольное шоу

За семь дней до вторжения и начала основных событий. В полумраке комнаты, которую можно было бы назвать будуаром, если бы не её давящая, гробовая тишина, время текло иначе. Единственным источником света служили три толстые восковые свечи, оплывшие от долгого горения. Их языки пламени дрожали от малейшего движения воздуха, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени, похожие на силуэты согнутых старцев. Воздух в помещении был спертым и тягучим, пропитанным запахом старого дерева, пыли и едва уловимым, сладковатым ароматом ладана, который, казалось, просачивался сквозь щели в полу. В центре этой комнаты, словно паук в центре своей паутины, восседал мужчина. Он был облачен в безукоризненный черный смокинг, фрак которого блестел атласными лацканами при свете свечей. Его седые, тщательно зачесанные назад волосы и остро очерченные скулы придавали ему вид стареющего, но всё еще опасного аристократа. Казалось, он готовился к большому сольному концерту в лучшем зале Европы, а не сидел в этой затхлой берлоге. На его коленях, как спящий зверь, покоилась большая кукла для чревовещания — деревянное создание с гротескно-широкой улыбкой, в дурацком красно-жёлтом колпаке, из-под которого торчали рыжие пакли волос. В деревянной руке кукла сжимала странную разноцветную бутыль, переливающуюся в темноте мутными, нефтяными разводами. Тишину, тяжелую, как свинцовое одеяло, разорвал резкий, скрипучий голос. Челюсть куклы с щелчком откинулась вниз, и она заговорила, поворачивая голову с таким неестественным усилием, что дерево в ее шее жалобно застонало. — Я голоден! — прокричала она, и в ее механическом голосе послышались нотки истерики. — Голоден! ГОЛОДЕН! Слышишь, безмозглый манекен? Мой деревянный желудок сводит судорогой! Мужчина даже не вздрогнул. Его лицо осталось невозмутимым, лишь на губах застыла легкая, снисходительная усмешка. Он медленно погладил куклу по голове, и его пальцы, похожие на белые кости, осторожно поправили колпак. — Мы выступаем перед людьми, — ответил он низким, бархатистым голосом, который, казалось, вибрировал в самой груди. — Нам нужно вести себя прилично. Терпение, мой друг. Скоро мы выйдем на сцену. Скоро начнется наш главный спектакль. — Но я ОЧЕНЬ, очень, оооочень голоден! — пронзительно, на грани ультразвука, взвизгнула кукла, и этот звук, казалось, оцарапал стены, заставив пламя свечей испуганно метнуться в стороны. — Я чую их! Я чую их страх! Он такой сладкий, такой терпкий… Он щекочет мне гортань! В следующую секунду по комнате пронеслось низкое, громкое урчание. Оно было таким сильным, что казалось, будто в углах завывает ветер. Мужчина поморщился, прижав ладонь к животу. Его безупречная осанка на мгновение дрогнула, обнажая усталость и немощь. — Ты прав, — вздохнул он, прикрывая глаза, словно признавая своё поражение перед лицом примитивного голода. Его веки дрожали, а под ними лихорадочно бегали зрачки. Кукла противно хихикнула, её деревянные плечи затряслись в беззвучном смехе. — Что ты имеешь в виду, глупец? Урчало ведь у тебя в животе! У тебя! — язвительно уточнила кукла, тыкая в него своей бутылкой. — Ты жалок. Твоя плоть слаба, а дух — ничтожен. Ты не достоин даже быть моей марионеткой. Мужчина слегка сморщил лоб, и его бледное лицо исказила гримаса боли. Он чувствовал, как внутри него разрастается пустота, как кровь в жилах становится гуще и холоднее. Он поднес руку ко лбу, ощущая, как кожа горит, будто в лихорадке. — Ладно, признаю… — прошептал он сдавленно, будто выплевывая ядовитые слова. — Я тоже… я тоже голоден. Моя человеческая оболочка истощена. Она требует подпитки. Кукла издала ликующий, триумфальный вопль, от которого у мужчины зазвенело в ушах. — Я голодаю последние несколько сотен лет! — провозгласила она, и её пустые, стеклянные глаза зловеще сверкнули в темноте. — Но осталось совсем немного. Чувствуешь? Дрожь в воздухе? Скоро здесь будет пир! Настоящий пир! Здесь так много заблудших душ и… о, какая прелесть! — Кукла наклонила голову, принюхиваясь, как дикий зверь. — Два очень ярких источника! Светлых! Чистых! Я чувствую их запах за версту. Они пахнут морем и лунным светом. Это будет изысканное блюдо. На губах мужчины, вопреки боли, медленно расползлась улыбка. Она была тонкой, холодной, как лезвие кинжала. Его глаза, до этого полные страдания, теперь горели алчным предвкушением. Он словно забыл о своей слабости, упиваясь азартом охотника, настигающего добычу. — Похоже, ты почувствовала то же, что и я, — тихо, почти с нежностью, произнес он, сжимая куклу в объятиях. — Мы нашли их. И они не уйдут. *** Спустя несколько часов, когда город погрузился в бархатную, звездную ночь, большой зал престижного гостиничного ресторана «Океанская гладь» сиял мягким, золотистым светом люстр. Тени от дорогих портьер скользили по накрахмаленным скатертям. В воздухе витал аромат дорогих духов, трюфелей и терпкого красного вина. За столами, утопая в полумраке и роскоши, сидели люди в вечерних туалетах. Они пили, смеялись, обменивались любезностями, но в их разговорах сквозила та особенная, нервная пустота, которая часто сопровождает праздность. На небольшой сцене, залитой прожекторами, стоял рояль, а рядом с ним, на простом деревянном стуле, расположился тот самый мужчина из темной комнаты. Теперь он выглядел иначе: уверенный, обаятельный, с приветливой улыбкой. Его смокинг искрился под светом софитов. На коленях у него сидела та же кукла, но теперь она казалась не пугающей, а забавной — игрушкой для развлечения чопорной публики. — Как думаете, дамы и господа, — спросила марионетка своим скрипучим, комичным голосом, вертя в руках злополучную бутылку, — что скрывается в этой красивой, но опасной бутылке? — Говорят, в ней заключены истинные чувства всех людей, — торжественно отвечал чревовещатель, обводя взглядом зал. Его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась скрытая сила, которая заставляла зрителей замереть и забыть о своих бокалах. — Именно поэтому её и боятся открыть. Потому что истина, знаете ли, как кислый лимон — на вкус противна, но полезная. Зал одобрительно загудел, засмеялся. Кто-то даже захлопал, приняв это за остроумную метафору. — Но чтобы победить злого колдуна, который украл у людей радость, её нужно разбить! — вскрикнула кукла, резко дернув головой. — Разбить вдребезги! Ведь только так можно выпустить магию наружу, верно? — Да, — произнес мужчина, и его голос стал глубже, серьезнее. — Но даже самые храбрые люди, те, что пытались это сделать, в последний момент падали духом. Страх, знаете ли, великая сила. Они смотрели в лицо правде и отступали. Именно поэтому бутылка всё ещё цела. Люди сами не хотят знать, что у них внутри. По залу прокатилась новая волна веселого, чуть истеричного смеха. Некоторые зрители переглядывались, пожимая плечами. Другие — те, кто был более чувствителен, — начинали нервно теребить салфетки. Им казалось, что этот спектакль — не просто шутка, а нечто большее, хотя они не могли объяснить, что именно их тревожит. Под странным блеском в глазах чревовещателя скрывался холодный расчет, который чувствовали животом даже самые толстокожие гости. В третьем ряду, за небольшим столиком, скрытая от прямых лучей прожектора тенью пальмы, сидела девушка. Её аквамариновые волосы струились по обнаженным плечам, ловя блики свечей, а осанка была безукоризненна. Она держала бокал с водой, но не прикасалась к нему, полностью погруженная в свои мысли. Это была Мичиру Кайо. Она сдержанно наблюдала за представлением, но с каждой минутой её изящные пальцы сжимали ножку бокала всё сильнее. Её интуиция, отточенная годами борьбы, тихо, но настойчиво подавала сигнал тревоги. Что-то в этом спектакле, в этих глазах куклы, показалось ей до боли знакомым и одновременно чуждым, словно фальшивая нота в безупречной мелодии. — «Как-то это всё слишком странно», — подумала Мичиру, и её лоб слегка нахмурился, что было редким проявлением эмоций на её обычно спокойном, олимпийском лице. — «Это не просто театр. Это… провокация. Он играет с публикой, словно проверяя, кто из них способен увидеть правду за этим фарсом». Она чувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев — признак близости чужой, тёмной энергии. Неделю назад она и Харука с триумфом вернулись из долгого турне по стране, но по стечению досадных обстоятельств — поломка двигателя в их спортивном автомобиле — они вынуждены были задержаться в этом прибрежном городе, ожидая прибытия запчастей из Токио. Мичиру, как всегда, пыталась найти в этом происшествии знак судьбы, но сейчас это совпадение начинало казаться ей слишком зловещим. Официант в белых перчатках бесшумно подошел к её столу и, вежливо поклонившись, предложил ей попробовать эксклюзивное вино «Мерло» из коллекции отеля. Мичиру мягко, но с непоколебимой вежливостью, прикрыла ладонью бокал. Она не пила спиртного — её разум должен был оставаться кристально чистым, особенно сейчас. Официант, ничуть не смутившись, скользнул дальше, растворившись в полумраке зала. Её внимание снова привлек скрипучий голос куклы: — …и в итоге, — продолжал чревовещатель, и его лицо на мгновение озарилось зловещей улыбкой, — все оказались во власти злого колдуна. Даже самые честные люди испугались, что правда о них вырвется наружу. Они испугались собственных темных желаний. Никто не осмелился разрушить заклятие, и правда осталась заперта навсегда! Зал снова взорвался громким, почти истерическим хохотом. Но Мичиру заметила кое-что, что упустили остальные: в тот момент, когда зал смеялся, чревовещатель нахмурился. Его лицо исказила гримаса… разочарования? Гнева? Казалось, он презирал этих смеющихся людей, их поверхностность и неспособность понять глубину его угрозы. И тогда Мичиру осенило. Этот человек — или то, что скрывалось за ним — питается не просто страхом. Он питается слепотой, невежеством, той самой тьмой, которая прячется под маской веселья. Атмосфера в зале стала слишком вязкой, как тягучий сироп. Воздух, казалось, сгустился, и в нём, помимо запаха духов и еды, появился резкий, металлический привкус чужой энергии. Его нельзя было объяснить логикой, но Мичиру чувствовала его каждой клеточкой своей трансформированной сущности. Она мягко, не привлекая внимания, отодвинула стул. Её бледно-салатовое вечернее платье, сшитое из шелка, который переливался как морская пена, мягко колыхнулось, словно живое, повторяя её плавные движения. Она решительно направилась к выходу, чувствуя, что ещё немного — и она не сможет сдержать трансформацию, а это было бы катастрофой в переполненном людьми зале. Она вышла в просторный холл, где было пусто и тихо, и только мягкий свет ночников освещал мраморный пол. Девушка закрыла за собой тяжелую дубовую дверь, и эхо затихло. Но она не заметила, как на сцене, в тот самый момент, когда её силуэт скрылся за дверью, голова куклы и голова мужчины синхронно повернулись в её сторону. Их взгляды, долгие, внимательные, были похожи на взгляды удава, наблюдающего за мышью. Зрачки мужчины расширились, а кукла, против всех законов физики, склонила голову набок, принюхиваясь. — Ага, — прошептала кукла одними губами, — вот одна из них. Какая нежная… Какая солёная… *** Мичиру сделала всего несколько шагов по мягкому ковру гостиничного коридора, как вдруг её слух, обострённый до сверхчеловеческой чуткости, уловил звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был голос. Знакомый до каждой интонации, до каждой бархатистой хрипотцы — голос, который она узнала бы из тысячи, даже если бы он шептал в бушующем урагане. Она замерла на месте, словно превратившись в изящную статую. Её аквамариновые волосы на мгновение застыли в воздухе, будто само время остановилось. Пальцы, сжимавшие подол платья, слегка дрогнули. — «Не может быть», — пронеслось в её голове. Она прислушалась, склонив голову к плечу, и её идеальный слух, подаренный стихией воды, подтвердил страшное: звук доносился из их спальни — той самой, которую они делили с Харукой с тех пор, как их пути окончательно и бесповоротно переплелись. Обуреваемая смесью любопытства и смутной, холодной тревоги, Мичиру бесшумно, как настоящая воительница, скользнула по коридору и остановилась у приоткрытой двери. Сквозь щель она видела часть кровати и силуэт Харуки, который метался на подушках. Возле неё стояла девушка в строгой форме горничной с подносом в руках. — Вы немного пропотели, — мягко, почти мурлыча, произнесла горничная. Её голос был полон участия, но в нём сквозило что-то ещё — заискивание, желание понравиться. Она аккуратно накладывала на лоб Тено холодный компресс, смоченный в ароматизированной воде, и её пальцы задерживались на коже Харуки дольше, чем требовалось по инструкции. — Температура скоро спадёт. Чуть позже вам принесут ужин. Шеф-повар приготовил специальный бульон с имбирём — говорят, он отлично помогает при простуде. Харука медленно, с усилием, открыла глаза. Её бирюзовый взгляд, обычно острый и пронзительный, сейчас был затуманен лихорадкой, но даже в этом состоянии Тено не упускала возможности насладиться моментом. Она приподнялась на локтях, и её рука, горячая и влажная, накрыла ладонь горничной. В этом жесте было что-то собственническое, привычное и до жути неловкое. — «Как назло, болезнь свалила меня именно сейчас, — с горечью подумала Харука, чувствуя, как внутри разливается слабость и досада. — Солнечное затмение уже наступило. В любую секунду враги могут обрушиться на Токио, а я лежу здесь и не могу даже трансформироваться. Если бы не эта глупая примета…» — Ах! — Горничная ойкнула, и её щёки мгновенно залились густым румянцем, похожим на мазок акварели. Она попыталась высвободить руку, но Харука сжала её крепче. — Надеюсь, ужин мне принесёшь именно ты, — тихо, с тёплой хрипотцой, произнесла Харука. В её голосе слышался привычный, почти рефлекторный флирт — тот самый, который всегда включался у неё автоматически, словно защитный механизм, даже когда она сгорала в лихорадке. Она улыбнулась той самой дерзкой, мальчишеской улыбкой, из-за которой за ней бегали половины школ, в которых она училась. Но даже сквозь туман болезни, даже в этом кокетливом поведении, в самой глубине её сердца пульсировала только одна мысль: «Мичиру. Только Мичиру». И это осознание делало её флирт пустым и безобидным, как детская шалость — просто игрой, которая ничего не значила, но от которой она почему-то не могла отказаться. — Ну… хорошо… — пробормотала горничная, смутившись ещё сильнее. Она закусила губу, и её ресницы затрепетали, как крылья бабочки. — Я обязательно приду. Смотрите, не снимайте компресс. Доктор сказал, что это важно. — Благодарю, — протянул Харука, и её голос стал томным, как струя тёплого мёда. — Настоящее чудо, что за мной ухаживает такая прелестная девушка… В этой гостинице, наверное, только ты умеешь подавать компрессы с такой нежностью. Я прямо чувствую, как мне становится легче. Она смотрела на горничную с таким выражением лица, будто та была единственным светом в тёмной комнате. Харука уже почти растаяла, забыв на мгновение о том, что её тело сотрясает озноб, а в горле дерет так, будто она проглотила наждачную бумагу. Ей казалось, что этот невинный спектакль поможет скоротать время в ожидании Мичиру. Но их идиллия, такая хрупкая и нелепая, была прервана резким, как выстрел, хлопком двери. Деревянное полотно с силой ударилось о косяк, и эхо этого звука прокатилось по комнате, заставив задребезжать хрустальные плафоны люстры. Харука вздрогнула всем телом, словно её ударило током, и рефлекторно дёрнулась к двери. Увидев, кто стоит на пороге, она вскрикнула от неожиданности и мгновенно, с неестественной для больного человека скоростью, юркнула обратно под пуховое одеяло, натянув его до самого подбородка. Она казалась нашкодившим ребёнком, которого застукали за воровством сладостей из буфета. Сердце её бешено колотилось о рёбра, и она прекрасно знала, что это не из-за температуры. Взгляд Мичиру — этот ледяной, пронизывающий взгляд цвета океана в шторм — она чувствовала кожей даже сквозь слой одеяла. — Спасибо, — произнесла Кайо, и её голос, обычно тёплый и музыкальный, сейчас отдавал арктическим холодом. Она обращалась к горничной, но смотрела поверх неё — на сжавшийся комочек на кровати. — Теперь я сама позабочусь о ней. Тебе здесь больше ничего не нужно делать. Горничная вздрогнула от этого тона. Она обернулась и, увидев перед собой высокую, статную девушку с аквамариновыми волосами, чьи глаза метали молнии, мгновенно побледнела. Ей показалось, что температура в комнате упала на десяток градусов, а воздух стал тяжёлым и давящим. — Д-да, мадемуазель! — пролепетала она, пятясь к выходу и роняя на пол стопку чистых полотенец. — И-и-и… извините! Я не знала… я просто… мне велели… — Стоять, — приказала Мичиру, и её голос окреп, став похожим на скрежет льдин. В нём звучала не просто холодная вежливость, а та особая, опасная сталь, которая заставляла врагов замирать на полпути. Горничная застыла, как вкопанная. Даже Харука под одеялом вздрогнула и съёжилась, чувствуя, как Мичиру буквально излучает волны негодования. — Ещё раз увижу тебя рядом с моей девушкой, — продолжила Мичиру, и каждое её слово было отточено, как лезвие скальпеля, — не знаю, что с тобой сделаю. Хотя… — Она плавно, почти театрально, наклонила голову, и в глазах её мелькнул зловещий, хищный блеск, — тебя могут найти в ближайшем водоёме. Я слышала, что озеро в парке очень глубокое… и там водятся пиявки. Тебе нравятся пиявки, дорогая? Горничная побледнела до такой степени, что её лицо стало похоже на мел. Она судорожно сглотнула, и в горле её громко булькнуло. — Я ясно выражаюсь? — Мичиру сделала шаг вперёд, и от её грации, от её плавной, скользящей походки по ковру, горничной показалось, что перед ней не человек, а богиня, сошедшая с древнего пантеона, чтобы покарать неверных. — Х-хорошо… — только и смогла выдавить из себя девушка, после чего практически выбежала из комнаты, споткнувшись о порог и едва не упав. Дверь с глухим стуком закрылась за ней. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина. Слышно было только, как Харука громко и нервно дышит под одеялом. Мичиру медленно, с ледяным достоинством, повернулась к кровати. Её руки были скрещены на груди, а нога чуть заметно постукивала по полу в такт её дыханию. Она смотрела на одеяльный холмик, в котором пряталась её возлюбленная, и чувствовала, как внутри неё бушует ураган противоречий: ревность, обида, усталость и — глубоко-глубоко — бесконечная нежность, которую она сейчас старательно маскировала ледяной маской. — Вылезай, — приказала она, и голос её был ровен и тих, отчего становилось ещё страшнее. — Прятаться бесполезно. Я вижу, как ты дрожишь. Она подошла к кровати и села на краешек, сложив руки на коленях. Матрас слегка прогнулся под её весом, и Харука, почувствовав движение, напряглась ещё сильнее. Харука осторожно, словно черепаха, высунула нос из-под одеяла, затем глаза — виноватые, блестящие, с неподдельным испугом. Она выглядела как ребёнок, застуканный за шалостью, но даже в этом униженном положении её красота никуда не исчезла. — Ты быстро вернулась… — пробормотала она, и её голос дрожал не только от холода. — Я думала, ты будешь дышать воздухом хотя бы час. Ну, я просто… развлекалась, пока тебя нет. Ничего серьёзного. — Похоже, тебе резко стало лучше, — отозвалась Мичиру, и в её голосе появилась та особенная, опасная медлительность, словно она смаковала каждое слово, пробуя его на вкус. — Температура упала, голова перестала болеть, и ты уже можешь очаровывать персонал отеля. Может, рассказать нашей принцессе о твоих невероятных талантах? Пускай проведёт с тобой беседу о верности и приличиях. Знаешь, у Сейлор Мун есть замечательная способность: она умеет делать такие проникновенные глаза, что хочется провалиться сквозь землю. Харука с глухим стоном закрыла лицо ладонями, прячась от пронизывающего, осуждающего взгляда Мичиру. Её щёки горели теперь не от лихорадки, а от жгучего стыда. Она чувствовала себя одновременно и виноватой, и слегка обиженной, потому что это был просто безобидный флирт, просто привычка, которая ничего не значила. Но в то же время она понимала, что для Мичиру, которая была так чувствительна к любым проявлениям неверности, это выглядело как предательство. — Да, но… кажется, температура ещё держится… — прошептала она, пытаясь оправдаться, но её голос прозвучал жалко и неубедительно. — Прости, что ты увидела это. Я не хотела… ну… делать тебе больно. Это просто глупая игра. Ты же знаешь, что я люблю только тебя. Только тебя, Мичи. Все эти горничные, фанатки — они просто пыль под твоими ногами. — Она смущённо вздохнула и отняла руки от лица, встречаясь взглядом с Мичиру. — И заболеть я тоже не хотела. Поверь, это было не в моих планах. — В прошлый раз такого не было, — недовольно сказала Мичиру, и в её голосе проскользнула нотка усталости. Она провела рукой по лбу, откидывая упавшую прядь волос. — Мы должны были уже сегодня вечером лететь в Токио. Но нет… тебе приспичило купаться ночью в этом проклятом озере. Вода там, между прочим, была как лёд. Я видела температурные датчики, они показывали плюс четыре градуса. Зачем? Ради какой-то приметы? — Но это был единственный шанс! — воскликнула Харука, и в её голосе вдруг зазвучала искренняя страсть. Она приподнялась на локтях, забыв о своей слабости. — У нас в роду считается, что если искупаться в озере сразу после солнечного затмения, это приносит удачу на весь следующий год. Я думала о нас, Мичи! О нашем будущем! Я хотела, чтобы у нас всё было хорошо. У нас, понимаешь? Чтобы никто не мог нас разлучить, чтобы мы были счастливы. Я знаю, это глупо, но я не могла упустить шанс. Даже если для этого пришлось нырять в ледяную воду, как последняя дура. — Она с вызовом посмотрела на Мичиру, но тут же сникла под тяжестью её взгляда. — Дура ты, — беззлобно, но с такой невыразимой нежностью, от которой у Харуки защипало в глазах, выдохнула Мичиру. Её лицо, только что казавшееся мраморной маской, наконец-то дрогнуло. Уголки губ чуть приподнялись, и в глазах зажглась искорка тепла. Она вздохнула, и вся её ледяная броня дала трещину. — Ладно. Я прощу флирт с этой девчонкой. Но то, что ты заболела и задержала нас… это переживём. В конце концов. — Она взяла Харуку за руку и сжала её, чувствуя жар, исходящий от кожи, — в скором времени ты сделаешь мне предложение. И тогда я официально смогу ставить тебя в угол за такие выходки. Как думаешь, это справедливо? Кайо улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви и предвкушения, что она смягчила все острые углы их разговора. Её взгляд устремился вдаль, на мгновение оторвавшись от реальности. Она представила их свадьбу — белую пену цветов, Усаги и Мамору, стоящих у алтаря, и Харуку, которая, сверкая своей дерзкой улыбкой, встанет перед ней на колено и достанет кольцо. Эта картина наполнила её сердце таким счастьем, что она даже забыла о недавней обиде. — Мичи… дорогая… — тихо сказала Харука, и её голос стал серьёзным. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. — Ты же знаешь, что я собиралась сделать предложение на свадьбе Усаги и Мамору. Это было в наших планах. Я даже кольцо уже присмотрела — платиновое с аквамарином, чтобы напоминало о твоих глазах. — Она улыбнулась, но затем её лицо посерьёзнело, и она с трудом села на кровати, опершись спиной о подушки. — Но сейчас лучше поговорим о важном. Мы остались здесь не только из-за моей глупой болезни. Мы почувствовали ту энергию. Мичи, я не шучу. Ты нашла что-нибудь? Скажи мне правду. Мичиру кивнула, и её лицо снова стало сосредоточенным. Она поднялась с кровати и подошла к окну, глядя на тёмное, зловещее небо, на котором уже начали проявляться первые признаки начинающегося затмения — багровая, пульсирующая тень, медленно надвигающаяся на диск луны. — Лишь на миг уловила след злой силы, — призналась Мичиру, и в её голосе послышалась тревога, которую она тщетно пыталась скрыть. — Очень тонкий, едва заметный, будто его специально маскировали. Но он был мне знаком. Он похож на запах старой крови, присыпанной пылью. Словно что-то древнее, но очень слабое, проснулось и начало ползти к нам. Он тянулся из зала ресторана, от того самого чревовещателя с куклой. Это не случайность, Харука. Это не совпадение. — Я тоже чувствовала это, пока ты была внизу, — кивнула Харука, и её глаза, всё ещё горячие от лихорадки, блеснули сталью. — Эта энергия слабая, будто её носитель едва держится на ногах. Похоже на марионетку… на пешку в чужой сложной игре. Как будто кто-то использует этого человека и эту куклу как передатчик, чтобы протянуть свои щупальца в наш мир. Но их истинная сила, настоящий враг, всё ещё скрывается где-то за ширмой. Мы видим только верхушку айсберга. Никто из них не заметил маленькую фарфоровую статуэтку — изящную балерину в пачке, стоявшую на тумбочке у кровати. В тот самый момент, когда Мичиру говорила о марионетке, один из её стеклянных глаз медленно, с тихим скрипом, приоткрылся, обнажая зрачок, похожий на чёрную дыру. Статуэтка пристально, почти хищно, наблюдала за ними, и её деревянная голова чуть заметно, на миллиметр, повернулась в сторону говорящих. — И у меня было похожее ощущение, — продолжала Мичиру, не оборачиваясь. Она провела пальцами по прохладному стеклу, и от её прикосновения на нём остались прозрачные, тающие следы. — Это не Апостолы Смерти. Их лаборатория была уничтожена полностью, я лично проверяла руины. Даймоны тоже не могли появиться — их источник, Мистресс Найн, уничтожена навсегда. Смерть Луны? Нет, это что-то другое. Думаю, это солнечное затмение притянуло нечто из другого измерения. Что-то, что спало веками и проснулось в этот особенный астрономический момент. — Она резко повернулась к Харуке, и в её глазах сверкнула злость на саму себя. — Чёрт! Заболеть именно сейчас, в самый разгар! Мы могли бы уже быть в Токио. Там наверняка всё и происходит. Девочки уже, вероятно, вступили в бой. Усаги, Ами, Рей, Макото, Минако… они сейчас рискуют жизнями, пока мы здесь разбираемся с нашими простудами и горничными. А Сецуна и Хотару, наверное, уже с ног сбились, пытаясь нас найти. Они, должно быть, ждут нас, надеются на нашу поддержку. Харука тяжело вздохнула и закрыла глаза, представляя те картины, которые рисовало её воображение. Она видела, как Усаги, её коронные ленты развеваются, отбивается от очередного монстра; как Ами, бледная и сосредоточенная, высчитывает слабые места врага; как Рей прожигает тьму своим пламенем. А в глубине души, где-то там, в самом сердце, ей отчаянно хотелось домой, в их общую квартиру в Токио. Туда, где Хотару, с её огромными фиолетовыми глазами, зовёт её «мамой» и просит купить мороженое; где Сецуна, мудрая и спокойная, ждёт их за полночным чаем, чтобы обсудить планы и просто поговорить по душам. От этой мысли у Харуки сжалось сердце. — Ты поспи, — сказала Мичиру, и её голос стал неожиданно тёплым и мягким, словно летний дождь. Она подошла к кровати и поправила одеяло, укутывая Харуку с такой нежностью, будто та была самым хрупким созданием в мире. — В твоём состоянии сон — лучшее лекарство. Я сама уже просканировала это место на наличие энергии, и пока она не растёт. В ближайшие пару часов ничего не случится. А я выйду немного проветриться. Здесь действительно очень душно, эти старые кондиционеры гоняют лишь пыль. Но окно открывать не буду, чтобы ты не замёрзла ещё больше. Ты и так вся горишь. — Хорошо… — прошептала Харука, чувствуя, как сон уже накатывает на неё тёплой, вязкой волной. Веки тяжелели, и она едва могла держать их открытыми. — Но ты возвращайся скорее. Не задерживайся там одна. Мало ли что… — Обещаю, — сказала Мичиру, и её голос звучал как клятва. Мичиру наклонилась и легко, едва касаясь, поцеловала Харуку в горячий, влажный лоб. От её губ повеяло прохладой, и Харука на мгновение почувствовала себя лучше. Затем Кайо выпрямилась, поправила платье и бесшумно выскользнула в коридор, мягко притворив за собой дверь. Её шаги затихли в длинном, полуосвещённом коридоре. Харука осталась одна. Она устало зевнула, и её тело, измученное борьбой с болезнью, наконец-то расслабилось. Она устроилась на подушках, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Тишина в комнате была полной, даже часы на тумбочке тикали почти бесшумно. Перед тем как окончательно провалиться в сон, Харука, по привычке, выработанной годами войны и постоянного дежурства, заставила себя протянуть руку к тумбочке и нажать кнопку на будильнике, установив его на два часа вперёд. Эта привычка — контролировать время, даже когда тело отказывалось подчиняться — сидела в ней так глубоко, что от неё не избавила даже высокая температура. Она не могла позволить себе спать слишком долго, даже в таком состоянии. Слишком многое было поставлено на карту. Она перевернулась на бок, подложив руку под щёку, и уже через несколько секунд её дыхание стало ровным и глубоким. Но даже во сне её брови были слегка нахмурены — подсознание продолжало сканировать пространство, ища ту самую, зловещую энергию, которая угрожала их покою. А статуэтка на тумбочке, маленькая фарфоровая балерина, застывшая в вечном пируэте, снова приоткрыла свой второй глаз. Теперь она смотрела прямо на спящую Харуку, и в её стеклянном взгляде читалась нечеловеческая, голодная внимательность. Из её основания, из тонкой щели между фарфором и деревянной подставкой, медленно, как змея, выползала тонкая струйка чёрного дыма — беззвучная, невесомая, но наполненная ледяной волей. Она поднималась к потолку, сворачивалась в кольцо и застывала, ожидая команды. *** Сцена в ресторанном зале превратилась в настоящий театр ужасов. Мерцающий свет люстр, который ещё несколько минут назад создавал уютную золотистую атмосферу, теперь казался зловещим, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени, которые плясали в такт безумному смеху, наполнявшему помещение. — Какие герои, какие герои, какие герои! — безумно, с нарастающей истерикой, повторяла кукла, вращая своей деревянной головой из стороны в сторону с такой скоростью, что её шея издавала противный, скрипучий звук, похожий на вой ветра в старой трубе. Её стеклянные глаза вращались, словно два раскалённых угля, впитывая хаос, творящийся вокруг. Она втягивала воздух своим крошечным, нарисованным носом, и каждый вдох сопровождался довольным, урчащим звуком, будто она вдыхала аромат изысканного блюда. — Они такие вкусные! Их страх, их паника, их маленькие, жалкие секреты, которые они так старательно прятали за масками приличия! Я чувствую каждый их нерв, каждую дрожащую жилку! О, этот пир будет восхитительным! На лбу чревовещателя засиял странный символ, напоминающий раскрытый глаз. Он пульсировал багровым светом, и в его центре, казалось, вращалась бесконечная воронка, в которую проваливались все эмоции, страхи и желания присутствующих. Глаз был живым — он двигался, моргал, сужался и расширялся, сканируя каждое неподвижное тело, лежащее на полу. Мужчина поднял руку, и его пальцы дрожали от переполняющей его тёмной энергии, которая разливалась по телу, как яд, отравляя каждую клетку. — Так, так… очень хорошо, — проговорил он низким, хриплым голосом, в котором слышалась первобытная, животная радость. Он провёл ладонью по своим седым волосам, и они на мгновение стали длиннее, чернее, словно время для него обратилось вспять. — Те, кто не способен сказать правду из страха раскрыть себя, кто носит маски даже перед зеркалом, кто боится собственных желаний… они становятся… отличной едой для колдуна. Именно эти люди и есть тот «пир», о котором ты говорила? Эти жалкие, лицемерные создания, что улыбаются, когда хотят плакать, и пьют, чтобы забыть, кем они стали на самом деле? — А разве ты не чувствуешь здесь огромную силу? — усмехнулась кукла, и её голос стал глубоким, резонирующим, будто она говорила не ртом, а самой сутью своего деревянного существа. — Я чувствую не просто обычных людей. Здесь есть те, кто носит в себе искру. Те, кто прошёл через огонь и воду. Их души горят ярче, чем души остальных. Они — редкие деликатесы. Но для начала мы должны очистить стол, верно? Убрать эту шелуху, которая даже не понимает, что умирает. Они даже не почувствуют боли — они просто растворятся, как сахар в горячем чае. — Конечно, — ответил чревовещатель, и его голос звучал как приговор. — Так, с чего начнем? Слева — банкир, который обманул вдову. Справа — актриса, которая предала свою лучшую подругу ради роли. В центре — бизнесмен, который продал душу за деньги и теперь не знает, как её вернуть. Какой восхитительный ассортимент. Они все сами пришли к нам, сами заплатили за вход, сами захлопали, когда мы начали наш спектакль. Они заслужили свою участь. Он медленно, с достоинством палача, обвёл взглядом зал. Картина, открывшаяся перед ним, была достойна кисти Босха или Гойи — мастеров, что умели видеть красоту в ужасе. Все зрители, которые ещё минуту назад смеялись и аплодировали, теперь лежали без сознания, распростёртые на полу, как куклы, у которых внезапно перерезали нити. Повсюду валялись перевернутые стулья с бархатными сиденьями, разлитое вино, которое впитывалось в дорогой ковёр, оставляя тёмные, похожие на кровь, пятна. Личные вещи — дамские сумочки, мужские портсигары, телефонные аппараты, которые так и не успели набрать номер спасения — были разбросаны в хаотичном беспорядке. В воздухе витал запах алкоголя, духов и едва уловимый, металлический привкус страха, который всё ещё сочился из бессознательных тел. Атмосфера напоминала сцену из кошмарного сна, от которого невозможно проснуться, где время застыло, а реальность расплылась, как акварель под дождём. — Похоже, — сказал он, и его голос стал мягким, почти ласковым, — мы можем перейти к главному блюду. Аппетит разыгрался не на шутку. Я чувствую, как мои силы восстанавливаются. Ещё немного — и я смогу разорвать ту самую бутылку, которая держит меня в этом жалком теле. Внезапно тишину, повисшую над залом, разорвал пронзительный, душераздирающий женский крик. Он был таким высоким и пронзительным, что, казалось, мог разбить хрусталь. Чревовещатель и кукла синхронно повернули головы в сторону источника звука. На пороге зала стояла та самая горничная, которая совсем недавно ухаживала за Харукой. Она держалась за дверной косяк, её лицо было мертвенно-бледным, а глаза расширены от ужаса. Она смотрела на распростёртые тела, и её губы беззвучно шевелились, тщетно пытаясь произнести хоть слово. — Так-так, — с коварной, почти сладострастной усмешкой произнес хозяин куклы. Он медленно поднялся со своего стула и сделал шаг в сторону горничной, и его шаги эхом разносились по мёртвому залу. — Как ты можешь стать настоящей леди, если создаёшь такой шум? Это же неприлично, дорогая. Леди должны быть тихими, покорными… и мёртвыми. Хотя… возможно, ты нам даже поможешь. Ты ведь хочешь помочь, правда? Ты хочешь угодить той, с аквамариновыми волосами, да? Иди к ней. Сделай то, что должна. Освободи себя от этой жалкой человеческой сути. Он щёлкнул пальцами, и в тот же миг на лбу горничной мгновенно появился круглый символ в виде глаза, точно такой же, как на лбу куклы и самого чревовещателя. Глаз был меньше, но не менее зловещим — он пульсировал красным, и под его воздействием лицо девушки исказилось. Её глаза потускнели, стали стеклянными, будто она смотрела сквозь реальность. Она начала двигаться как робот — неестественно, с резкими, угловатыми движениями. Голова её была слегка наклонена, а на губах застыла нездоровая, механическая улыбка. — Отвлеки ту девушку с аквамариновыми волосами, — прошептал чревовещатель, и его шёпот, казалось, проник прямо в мозг горничной, отпечатываясь там, как клеймо. — Замани её в ловушку. Сделай так, чтобы она потеряла бдительность. А потом можешь уничтожить её. Главное, чтобы она не помешала нашему плану. У нас есть важные дела в Токио, но сначала мы должны убрать эту помеху. Эта маленькая принцесса, которая считает себя стражем океана… она слишком опасна, чтобы оставлять её в живых. Иди же. Сделай это ради меня. Ради нас. Горничная, теперь полностью управляемая чужой волей, развернулась и зашагала прочь из зала. Её походка была странной — она шла, словно танцуя, но в этом танце не было ни грации, ни жизни. Она растворилась в коридоре, оставляя за собой только лёгкий, едва уловимый запах горелого ладана. *** Мичиру стояла на балконе своего номера, и ночной ветер трепал её аквамариновые волосы, которые разлетались вокруг неё, как живые водоросли в морском течении. Она опиралась ладонями на холодные, кованые перила, и её пальцы дрожали не от холода, а от напряжения, которое нарастало внутри неё, как давление перед штормом. Она прислушивалась к шуму волн, разбивающихся о скалы внизу, и каждый всплеск казался ей предостережением — древним языком океана, который она научилась понимать с той самой секунды, как стала наследницей Нептуна. Вдалеке, на горизонте, небо медленно окрашивалось в багровые и фиолетовые тона. Это было начало солнечного затмения — астрономическое событие, которое люди называли красивым и редким, но она знала, что это на самом деле: пробуждение сил, которые должны были оставаться в спячке. Тьма, словно живое существо, поднималась из глубин космоса, накрывая землю своим холодным, безмолвным покрывалом. — «Море волнуется… — думала принцесса Нептуну, и её мысли были такими же глубокими и тёмными, как океанское дно. — Оно волнуется не от ветра. Оно чувствует то же, что и я. Опасность слишком близка, и она подкрадывается тихо и незаметно, как акула в мутной воде. Скоро случится что-то ужасное. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Это связано с солнечным затмением… Ветер усилился — плохой знак. Слишком сильный порыв — и он может перевернуть не только лодки, но и судьбы». Она всматривалась в горизонт, пытаясь разглядеть хоть какой-то признак того, что этот кошмар был просто игрой её воображения. Но она знала: когда океан так шумит, когда ветер так пронзительно завывает в щелях балкона, когда звёзды кажутся такими бледными — грядёт беда. И она, как страж, должна быть готова. Её внимание внезапно привлекла тень сзади. Она отразилась в стекле балконной двери — тень, которая не принадлежала ей. Чувствуя приближение, Мичиру дернулась, собираясь обернуться, но было поздно. Чьи-то пальцы, холодные и сильные, вцепились в её плечо, сжимая его с такой силой, что она почувствовала, как ногти впиваются в кожу даже через тонкую ткань её вечернего платья. — Кто здесь?! — крикнула Мичиру, и её голос сорвался на высокую, пронзительную ноту, в которой смешались шок и гнев. Она резко развернулась, отталкивая нападающего свободной рукой, но её движение было скованным из-за угла, под которым она стояла. Перед ней стояла та самая горничная. Но она изменилась. Её глаза, которые всего час назад были такими живыми и смущёнными, теперь казались пустыми, как у куклы. Её кожа была восковой, бледной, и на лбу, под чёлкой, тускло мерцал тот самый символ — глаз, чей взгляд проникал в самую душу. — Ой… простите… — произнесла горничная, и её голос был испуганным, почти детским, до жути похожим на тот, которым она разговаривала с Харукой. Но под этим испугом, как под тонким слоем льда, чувствовалась тёмная, вязкая пустота. Она заломила руки, изображая смущение, но её движения были слишком быстрыми, слишком резкими — как у марионетки, которую дёргают за слишком тугие нити. — Это ты меня пугаешь? — хмуро спросила Мичиру, и её голос стал твёрже. Она чувствовала неладное, но не могла понять, что именно вызывает у неё этот озноб, пробегающий по спине. Её интуиция, отточенная годами, буквально кричала об опасности, но она старалась сохранять спокойствие. — Ты что-то хотела мне сказать? Говори быстро, я не люблю, когда меня прерывают. Горничная опустила глаза и сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Её пальцы нервно теребили подол форменной юбки, и этот жест казался таким естественным, таким человеческим, что Мичиру на мгновение усомнилась в своих подозрениях. — Сейчас с моря дует прохладный ветер, — тихо, почти застенчиво, произнесла горничная, и её слова были такими же безобидными, как шелест листьев. — Я подумала, что вам будет лучше вернуться внутрь, мадемуазель. Вы можете простудиться. Вашей подруге уже нездоровится, а если заболеете вы… кто же будет заботиться о ней? Позвольте мне закрыть дверь. Там, внутри, теплее и безопаснее. — Спасибо, — ответила Мичиру, отворачиваясь. Она снова повернулась к морю, чувствуя, как ветер обдувает её лицо, принося солёные брызги. — Со мной всё в порядке. Я привыкла к таким ветрам. Море — моя стихия. Просто оставь меня, я приду, когда буду готова. Она снова устремила взгляд на горизонт, пытаясь сосредоточиться на шуме волн и успокоить бешено колотящееся сердце. Но внутреннее чувство, тот самый голос, который жил в ней, настойчиво, как морской прилив, заставил её обернуться. Она хотела переспросить у горничной, что та имела в виду под словом «безопаснее», но не успела. И зря. Горничная двинулась с неестественной, кошачьей грацией. Её пальцы, ещё секунду назад безобидно теребившие юбку, теперь сомкнулись вокруг горла Мичиру, впиваясь в кожу с ужасающей силой. Она сжала их, как стальные тиски, и начала душить, при этом тихо, почти ласково, смеясь. Её смех был жутким — не механическим, а чем-то средним между хрипом и детским лепетом. На лбу горничной в этот момент проявился символ, уже не тусклый, а ярко-багровый. Он пульсировал, и его пульсация совпадала с ударами сердца Мичиру, которая тщетно пыталась вздохнуть. — Этот символ… — с трудом выдавила из себя Мичиру, пытаясь вырваться. Её ладони вцепились в запястья горничной, и она чувствовала, как её собственная сила Нептуна борется с этой чужой, ледяной энергией. Она отчаянно пыталась трансформироваться, но воздух покидал её лёгкие, и перед глазами уже начинали плыть разноцветные круги. Ужас и шок смешались в её душе в один тёмный, пульсирующий ком. — Это… знак… того самого… Горничная могла продолжать нападение. Её сила росла с каждой секундой, и Мичиру чувствовала, как её сознание начинает затуманиваться. Но внезапно символ на лбу горничной вспыхнул ярко-белым светом, а затем исчез, словно его стёрли ластиком. Девушка издала короткий, сдавленный стон, и её тело обмякло. Она потеряла сознание и, будто мешок с картошкой, рухнула на пол, нелепо раскинув руки и ноги. Её лицо снова стало нормальным, даже сонным, и ничто не напоминало о той чужой силе, что управляла ею всего мгновение назад. Мичиру, кашляя и хватая ртом воздух, с трудом удержалась за перила балкона. Её руки дрожали, колени подгибались, и она чувствовала, как мир плывёт перед глазами. Она глубоко вдохнула, и солёный воздух обжёг её горло, но это был самый сладкий глоток в её жизни. — Что… что это было? — прошептала она, глядя на бесчувственное тело горничной. — Она была одержима… Это та самая энергия, которую мы почувствовали. Она уже здесь, уже действует. И она хочет остановить именно меня. Прежде чем Мичиру успела прийти в себя и осознать масштаб угрозы, её слух разорвал душераздирающий крик, полный боли и ужаса. Этот крик исходил из спальни, из комнаты, где она оставила Харуку. Крик был таким пронзительным, что, казалось, он исходил не из глотки человека, а из самого нутра её души, которая билась в агонии. — Харука! — выдохнула Мичиру, и в этом выдохе смешались страх и ярость, скорбь и боевой пыл. Её сердце пропустило удар. Всё, что было важно в этом мире, всё, ради чего она боролась, находилось там — за этой стеной. Она чувствовала, как Харука зовёт её, как её душа кричит о помощи. — Нет! Только не сейчас! Не тогда, когда она беззащитна! Она выпрямилась, и боль в горле, паника, усталость — всё это мгновенно отошло на второй план. Мичиру понимала, что сейчас не время колебаться. Пока Хотару не встретится со своей судьбой и не обретёт новые силы, пока Сецуна не вернётся к ним из своего долгого путешествия, она должна действовать. Она должна быть той, кто защитит их всех. — Я не позволю, — прошептала она сквозь зубы, и её глаза засветились глубоким, аквамариновым светом. — Никто и ничто не посмеет причинить ей боль. Никакая тёмная сила, никакое затмение. Я — принцесса Нептуна, и океан подчиняется мне. Я — страж, и я не паду. Она подняла руки к небу, и в тот же миг вокруг неё начали кружиться водяные потоки, поднимающиеся из моря, подчиняясь её зову. Они обвивали её тело, как живые ленты, превращаясь в сверкающую, переливающуюся радугой броню. Её платье начало трансформироваться, перетекая из шёлка в перламутровую ткань, усыпанную каплями, похожими на звёзды. — Сила планеты Нептун, — произнесла Мичиру, и её голос стал глубоким, резонирующим, наполненным мощью тысячелетнего океана. — Перевоплоти! С яркой, ослепительной вспышкой света, которая озарила весь балкон, она преобразилась. Она ощутила, как сила океана наполняет её тело, смывая слабость и боль, даря ей энергию, ловкость и непоколебимую решимость. Она была готова. И она знала: Харука должна выжить. Она была готова сражаться до последней капли воды. *** Несколько минут назад. Номер Харуки и Мичиру. Тишина в номере была обманчивой — той особенной, тягучей тишиной, которая возникает перед бурей, когда воздух становится плотным и тяжёлым, а каждый звук кажется приглушённым, будто мир накрыли ватным одеялом. Харука лежала на кровати, и её дыхание было ровным, но поверхностным — организм всё ещё боролся с последствиями болезни, хотя температура уже спала, оставив после себя лишь противную слабость в мышцах и металлический привкус во рту. Она медленно открыла глаза. Ресницы её дрогнули, и мир поплыл перед взглядом, собираясь в фокус. Первое, что она почувствовала, — это сухость. Не просто жажда, а настоящая пустыня во рту: язык казался шершавым, как наждачная бумага, а горло саднило при каждом, даже самом лёгком, глотке. Это было мучительно. Ей хотелось пить — срочно, прямо сейчас, не вставая с кровати, будто вода могла материализоваться по одному лишь желанию. — Мичиру… — позвала она, и её голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. Она надеялась, что любимая сидит рядом, как это бывало в прошлые разы, когда она болела. — Мичиру, принеси воды… пожалуйста… Но комната осталась пустой. Тишина была такой плотной, что эхо её собственного голоса, казалось, ударилось о стены и вернулось к ней насмешкой — глухой, безжалостной, оставляющей после себя только чувство одиночества. Харука нахмурилась, и её бирюзовые глаза, ещё мутные от сна, медленно обвели пространство. Пусто. Никто не сидел на стуле у кровати, никто не стоял у окна, любуясь ночным небом. Мичиру не было. — «Где же она? — промелькнула тревожная мысль. — Она сказала, что выйдет проветриться… но прошло уже столько времени. Неужели что-то случилось?.. Нет, не думай об этом. Она сильная. Она справится. Но почему она не возвращается?» Харука с трудом заставила себя сесть на кровати. Каждое движение давалось с огромным усилием — мышцы ныли, словно после многочасовой тренировки, а в висках пульсировала тупая, навязчивая боль. Она оперлась на подушки и провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа горит. Сердце колотилось в груди с неровным, тревожным ритмом, и каждый удар отдавался в горле, заставляя её чувствовать себя загнанным зверем. Мысли метались, как испуганные птицы, между беспокойством за Мичиру и раздражением на собственную слабость. — «Она, наверное, всё ещё гуляет на балконе, — пробормотала принцесса, и её губы скривились в горькой усмешке. — Любуется морем, слушает волны… а я тут лежу, как беспомощный тюлень. Нет, так нельзя. Я не могу позволить себе быть слабой. Я — принцесса Урана. Я — воин. Я должна встать и действовать, даже если тело отказывается подчиняться». Она сбросила одеяло, и прохладный воздух комнаты коснулся её разгорячённой кожи, вызвав лёгкую дрожь. Харука перекинула ноги через край кровати, и её ступни коснулись мягкого ковра. Она поморщилась — даже это простое движение вызвало волну слабости, но она заставила себя встать, игнорируя тапочки, которые аккуратно стояли у кровати. Босиком, ощущая каждой клеткой ступней ворс ковра, она направилась к шкафу, где лежала её спортивная сумка. На ней был только чёрный кружевной лифчик, который Мичиру подарила ей на прошлое Рождество, полупрозрачная тёмно-синяя рубашка, почти не скрывающая её стройную фигуру, и короткие тёмно-синие шорты — тот самый подарок от Мичиру на день рождения, который она всегда носила, потому что он напоминал ей о любви. В этом наряде она чувствовала себя уязвимой, почти голой, но в то же время это было напоминанием о том, что она не одна — что Мичиру рядом, даже если сейчас её нет в комнате. Она открыла сумку и дрожащими пальцами нащупала бутылку с водой. Пластик был прохладным, и это прикосновение было почти благословением. Харука открутила крышку и поднесла горлышко к губам. Она пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как прохладная влага стекает по горлу, смывая сухость и успокаивая внутреннее напряжение. Но даже это простое действие давалось ей с трудом — её руки слегка дрожали, и она боялась, что бутылка может выскользнуть из пальцев. — «Как же я ненавижу быть больной, — подумала она, прикрывая глаза. — Это унизительно. Я должна быть сильной, должна защищать, а вместо этого я едва могу удержать бутылку с водой. Если враги нападут сейчас, что я смогу сделать?..» После того как бутылка была возвращена в сумку, Харука решила, что пора вставать. Она не могла позволить себе спать дальше — слишком многое было поставлено на карту. Токио, девочки, Сецуна, Хотару… Они ждали её. Она подошла к тумбочке, где стоял телефон, и её пальцы легли на кнопку будильника. Она выключила его, чувствуя, как внутри неё растёт решимость. Спать больше не хотелось. Тревога за Токио была сильнее усталости. Она уже собиралась включить новости, чтобы узнать, что происходит в столице, но в этот момент она услышала звук открывающейся двери. Это был не щелчок электронного замка, не скрип старой ручки. Это был звук, который она никогда не слышала раньше — металлический, резкий, будто дверь выбивали, хотя та даже не была заперта. Сердце Харуки пропустило удар, и она резко обернулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяная дрожь. В комнату бесцеремонно, с наглой уверенностью, вошли двое. Чревовещатель — тот самый мужчина в безукоризненном смокинге, который выступал в ресторане, — и его кукла, которая сидела у него на руке, но теперь казалась не игрушкой, а живым существом. Их шаги были тяжёлыми, уверенными, и каждый шаг отдавался в голове Харуки глухим, пульсирующим эхом. Они не просто вошли — они вторглись, нарушив её личное пространство, её убежище, её безопасность. — Кто вы?! — выкрикнула Харука, и её голос дрогнул, сорвавшись на высокие ноты. Она сделала шаг назад, врезаясь спиной в тумбочку, и телефон с глухим стуком упал на пол. Её сердце колотилось так сильно, что она слышала его гул в ушах. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли — она пыталась взять себя в руки, но страх уже пульсировал в каждой клетке её тела. — Как вы смеете врываться в этот номер без разрешения?! Это частная собственность! Я вызову охрану! Кукла издала тихий, скрипучий смех, и её голос, неестественно высокий и пронзительный, врезался в сознание Харуки, как раскалённый гвоздь. — О, её энергия очень сильная, — произнесла кукла, и её стеклянные глаза засветились хищным голодом. Она втянула воздух своим крошечным, нарисованным носом, и её тело задрожало от предвкушения. — Я чувствую её! Она звенит, как колокол! Она светится, как звезда! Она пахнет ветром и свободой! Я хочу эту энергию! Я хочу её всю! Каждый кусочек, каждую искру! — Не волнуйся, — добавил чревовещатель, и его голос был спокойным, почти нежным, что делало его ещё более ужасающим. — Ты её получишь. Я обещаю тебе этот пир. Но сначала… мы должны сломать её. Мы должны раздавить её гордость, уничтожить её волю, сломать её дух. Только тогда энергия станет чистой и сладкой. Как вино, которое выдерживали веками. Харука поняла мгновенно — это враги. Не просто случайные люди, а те самые тёмные силы, которые они с Мичиру чувствовали. Инстинкты, отточенные годами войны, сработали быстрее, чем сознание. Она попыталась атаковать — её рука метнулась вперёд, готовая вызвать меч, её тело напряглось для рывка. Но внезапно она почувствовала, как воздух вокруг неё сгущается, становится вязким, тяжёлым, и её ноги отрываются от пола. Она левитировала. Её тело поднялось в воздух, и она была не в силах контролировать его. Паника захлестнула её волной — горячей, удушающей, липкой. Она попыталась вырваться, дёрнулась всем телом, но мышцы не слушались её. Она была беспомощна. Впервые за долгие годы, за всю свою жизнь воина, она чувствовала себя абсолютно беспомощной. С резким, болезненным рывком её прижали к стене. Удар был таким сильным, что она почувствовала, как из её лёгких выбило весь воздух. Её голова ударилась о поверхность, и мир на мгновение потемнел, залитый алыми всполохами боли. Когда зрение прояснилось, она увидела, как на стене, прямо за её спиной, расползается тёмное, бордовое пятно — её собственная кровь, впитавшаяся в обои. — Ах! — вырвалось из её груди, но это был не крик, а сдавленный, мучительный стон. Розовые верёвки, сплетённые из чистой энергии, обвили её тело — они обхватили её горло, сдавливая дыхательные пути; грудь, сжимая рёбра так, что она чувствовала, как кости скрипят; руки, прижимая их к стене; ноги, разводя их в стороны и лишая последней возможности сопротивляться. Верёвки были тёплыми, почти живыми, и они пульсировали в такт с её сердцем, словно питались её страхом. Паника охватила Харуку целиком. Она попыталась закричать, позвать Мичиру, но голос не выходил из груди — верёвка на горле сжималась, и только хриплый, сиплый звук срывался с её губ. Слёзы, горячие и солёные, выступили на глазах, но она заставила себя не плакать — она не могла позволить этим монстрам увидеть её слабость. — Попробуй эту энергию, — усмехнулся чревовещатель, и его глаз на лбу засветился багровым светом. И тогда она почувствовала это. Сначала — просто покалывание, будто тысячи иголок впились в её кожу. Затем — боль. Не физическая, нет — что-то гораздо более глубокое. Она чувствовала, как из неё буквально вытягивают её сущность, её душу, её силу. Будто кто-то вцепился в её сердце и начал вырывать его из груди, нить за нитью, капля за каплей. — А-а-а-а-а! — Крик боли, наконец, вырвался из неё — душераздирающий, пронзительный, полный агонии. Она извивалась в верёвках, как пойманная рыба, но они держали её крепко, впиваясь в кожу, оставляя на ней красные, воспалённые полосы. Слёзы текли по её щекам, размазываясь по раскрасневшемуся лицу, но она не могла их остановить. Верёвки то сжимались, то ослаблялись, словно враги играли с ней, наслаждаясь каждой секундой её мучений. Чревовещатель подошёл ближе, и его лицо, которое было так близко к её лицу, что она чувствовала его холодное дыхание, исказила злая, сладострастная улыбка. — Ты чувствуешь это, девочка? — прошептал он. — Это не просто боль. Это твоя сущность покидает тебя. Каждая твоя мысль, каждая твоя эмоция — всё становится нашим топливом. Твой страх, твоя любовь, твоя надежда… всё это теперь принадлежит нам. Ты — пустой сосуд. Ты — ничто. Я так понимаю, мы не можем это пропустить, — сказал он, отступая на шаг и давая кукле пространство для «работы». — Скорее! — нетерпеливо произнесла кукла, и её рот распахнулся, обнажая не дерево, а бездонную чёрную дыру. — Давай съедим её энергию! Прямо сейчас! Я хочу почувствовать её на своём языке! Я хочу, чтобы она сгорела у меня внутри! Харука, слабея с каждой секундой, чувствовала, как её сознание затуманивается. Она едва могла держать глаза открытыми, и мир вокруг неё начал расплываться, теряя чёткие очертания. Но внутри неё, где-то глубоко, в самом центре её существа, зажглась искра — не угасающая, не поддающаяся тьме. Искра гнева, искра гордости. — Ах… вы… — едва выдавила она, и её голос был всего лишь шёпотом, срывающимся с её потрескавшихся губ. Она с трудом подняла голову, и её взгляд, затуманенный болью, наткнулся на знакомый символ на лбу чревовещателя — тот самый глаз, который пульсировал багровым светом. Внутри неё что-то защемило — смесь ужаса, ярости и отчаяния. — «Этот символ… — думала Харука, и в её голове, сквозь туман боли, пробивалась ясность. — Это не просто враги. Это слуги Мёртвой Луны. Они вернулись. И они хотят использовать меня как источник энергии. Как они смеют! Я — принцесса Урана! Я не позволю им сделать это! Никогда!» Собрав последние силы — те крупицы воли, что ещё оставались у неё, — Харука попыталась вызвать свой меч. Она напряглась, сосредоточилась, и в её руках, будто из ниоткуда, материализовалось оружие — длинный, сияющий, космический меч. Но тело предательски не слушалось. Её руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать его. Меч выскальзывал из её слабеющих пальцев, падал, ударяясь о пол с глухим металлическим звоном. Она снова пыталась поднять его, но мышцы отказывались подчиняться. Это было унизительно. Это было сокрушительно. — «Чёрт! — думала она, и внутри неё бушевала настоящая буря. — Я — принцесса Урана! Лидер внешних воинов! Будущая королева Урана! Министр внутренних и внешних дел Хрустального Токио! Я сражалась с монстрами, с богами, с самой смертью! Как меня могут так унизить какие-то жалкие марионетки?! Это слишком низко… Это оскорбление всего, чем я являюсь…» Но даже в этой ярости, даже в этой гордости, она чувствовала, как её сила утекает, как вода через треснувшую плотину. Она чувствовала, как её сущность покидает её — каждая частичка, каждая мысль, каждый образ, который был ей дорог. Мичиру, Хотару, Сецуна… их лица расплывались перед её глазами, становясь всё более туманными, будто она смотрела на них через запотевшее стекло. — «Я не могу так сдаться… — пронеслась последняя мысль. — Я должна рассказать Мичиру. Я должна предупредить их всех. Это всё связано с Мёртвой Луной… Они возвращаются… Они хотят не просто уничтожить нас… они хотят стереть нас из реальности… Я не позволю… Я не…» И это были последние её мысли перед тем, как сознание начало уходить. Тьма, тёплая и липкая, подкрадывалась к ней с краёв зрения, сжимая своё кольцо вокруг неё, как удав. Она слышала, как кукла ликует, как чревовещатель смеётся, как её собственная кровь стучит в ушах с каждым ударом сердца. — Итак, начнём! — воскликнула кукла, и её рот распахнулся ещё шире, превращаясь в бездонную пропасть, в которой не было ни дна, ни света. Харука почувствовала, как из неё вырывают то, что делало её собой. Это было не просто истощение — это было ощущение того, что её стирают, что её личность, её воспоминания, её душа исчезают, как песок, уносимый ветром. Она чувствовала, как её любовь к Мичиру, её привязанность к Хотару, её уважение к Сецуне — всё это превращается в энергию, которую впитывает этот деревянный монстр. Верёвки на её теле сжимались и ослаблялись в такт её дыханию, и она чувствовала, как её кости начинают ныть, как мышцы сводит судорогой. Её голова запрокинулась назад, и слёзы, горячие и беспомощные, текли по её вискам, смешиваясь с кровью из рассечённой кожи. Она не могла кричать — воздух застревал в сдавленном горле, и она только беззвучно шевелила губами, повторяя имя Мичиру, как молитву. Но даже в этом состоянии — в агонии, в унижении, в отчаянии — внутри неё оставалась искра. Маленькая, но непогасимая искра сопротивления. Она не позволит им сломать себя полностью. Она — принцесса Урана. И даже когда её тело сдастся, её дух будет бороться до последнего вздоха. Она не видела, как в коридоре раздались быстрые шаги. Она не слышала, как дверь с треском распахнулась, впуская в комнату поток света и воздуха. Она уже почти провалилась в темноту, но где-то на границе сознания она почувствовала знакомое присутствие — аквамариновое, солёное, бесконечно родное. Мичиру. Её Мичиру пришла. Это была последняя мысль перед тем, как мир погас для неё окончательно. *** Дверь номера с грохотом распахнулась, врезавшись в стену с такой силой, что с карниза слетела декоративная ваза и разбилась вдребезги, рассыпая по полу осколки фарфора и засохшие лепестки роз. На пороге, в ослепительном сиянии своего боевого облачения, стояла Сейлор Нептун. Её аквамариновые волосы развевались, словно подводные течения, а глаза — глубокие, как океанская бездна — метали молнии, сверкая яростью и одновременно ледяным, расчётливым спокойствием воина. Она вошла в комнату, и каждый её шаг был пружинистым, уверенным, хотя внутри неё всё дрожало от напряжения. Первое, что она увидела, заставило её сердце сжаться в болезненный комок, а дыхание перехватило — Харука. Её Харука была прижата к стене, словно распятая, её тело было опутано пульсирующими розовыми верёвками, впившимися в кожу, оставляя на ней багровые борозды. На стене за её спиной расплывалось тёмное, зловещее пятно — кровь, которая сочилась из рассечённой кожи на затылке, смешиваясь с потом и слезами. Голова Харуки безвольно запрокинулась, глаза были полузакрыты, а из уголка губ тянулась тонкая струйка слюны, смешанной с кровью — она почти потеряла сознание, её дыхание было прерывистым, поверхностным, а лицо бледным, как мел. В груди Мичиру что-то оборвалось. Она почувствовала, как ярость — первобытная, животная, всепоглощающая — поднимается из самых глубин её существа, заливая каждую клетку огнём. Но она не позволила себе потерять контроль. Она — Сейлор Нептун. Она — принцесса, хранимая богом морей. Она должна быть сильной, даже когда её мир рушится на глазах. — Остановитесь! — сказала она, и её голос, вопреки буре внутри, прозвучал твёрдо, как сталь, и решительно, как прилив, который сметает всё на своём пути. Она шагнула вперёд, и её рука сжала Зеркальный Жезл, чувствуя, как кристалл на его конце пульсирует в такт её сердцу. — Обладатели злой ауры, я не знаю, кто вы и откуда пришли, но я — Сейлор Нептун, хранимая богом морей, наследница силы глубин и защитница этого мира. Я не позволю вам творить ваши гнусные дела! Сейчас же отпустите её, или я сотру вас в порошок! Кукла, которая до этого момента жадно впитывала энергию Харуки, резко повернула голову в сторону Нептун. Её деревянное лицо исказила холодная, насмешливая улыбка, а стеклянные глаза засверкали злорадным блеском. Она издала тихий, скрипучий смех, который разнёсся по комнате, как скрежет ржавых петель. — Понятно, — произнесла она с едкой, ядовитой насмешкой. Её голос был высоким, пронзительным, словно раскалённая игла, впивающаяся в мозг. — Наша маленькая горничная подвела. Она была такой послушной, такой податливой… а оказалась никчёмной. Жаль. Я уже предвкушала, как буду наблюдать, как эта морская принцесса задыхается в её руках. Но ничего, — она наклонила голову, и её шея издала противный хруст, — мы всегда можем найти другой способ. — Она оказалась не слишком полезной, не так ли? — обратился кукольник к своей марионетке, и его низкий, бархатистый голос дрожал от злорадства. Он стоял рядом с Харукой, и его пальцы, длинные и бледные, как кости, медленно поглаживали её щёку, оставляя на коже грязные, маслянистые следы. Он наслаждался каждым мгновением её страданий, и это зрелище наполняло его таким же удовольствием, как и сама энергия, которую он высасывал. — Но, знаешь, мне даже нравится, когда есть зрители. Это делает процесс более… пикантным. — Отпусти её! — выкрикнула Нептун, делая ещё один шаг вперёд. Её голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту, и она почувствовала, как внутри неё нарастает ярость, смешанная с ледяным страхом. Она видела, как верёвки на теле Харуки сжимаются и ослабляются в такт её дыханию, как её кожа бледнеет, становясь почти прозрачной, как воск. — Отпусти её немедленно, или я обещаю, что твоя смерть будет долгой и мучительной! Я заставлю тебя захлебнуться в твоей собственной крови! — Это совершенно невозможно, — ответил кукольник, и в его словах звучала такая уверенность, такая наглая самоуверенность, что сердце Мичиру сжалось от отчаяния. Он медленно поднял руку, и в ней появилась та самая разноцветная бутыль, которая переливалась в тусклом свете комнаты, как ядовитый коктейль. Он держал её над головой, и его пальцы сжимали горлышко с такой силой, что костяшки побелели. — Одно моё движение — и эта бутыль разобьётся. И тогда ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. — И к тому же, — добавила кукла, и её голос стал сладким, как патока, но от этого ещё более омерзительным, — не так много людей обладают столь вкусной энергией. Твоя подружка — настоящий деликатес. Она пахнет ветром, свободой, бескрайним небом. О, как я хочу попробовать её полностью! Но ты, морская принцесса, — она повернула свою деревянную голову к Мичиру, и её глаза сверкнули красным, — ты тоже недурна. Твоя энергия пахнет солью и глубиной. Мы обязательно вернёмся за тобой, когда закончим с ней. Эти слова, как ледяные иглы, пронзили душу Мичиру. Она представила, как эта тварь высасывает из Харуки последние капли жизни, как её тело становится пустым, как её глаза гаснут навсегда. Внутри неё закипела такая ярость, что она едва сдержала крик. Её пальцы сжали жезл так сильно, что кости хрустнули, и она почувствовала, как сила Нептуна наполняет её, требуя выхода. — Что ж, тогда вам придётся сразиться со мной! — воскликнула Мичиру, пытаясь наполнить свой голос уверенностью, хотя ладони дрожали, а тело было напряжено как струна, готовая лопнуть в любой момент. Она сделала ещё шаг вперёд, и её глаза вспыхнули аквамариновым светом, отражая боевой настрой. — Я не боюсь вас! Я не боюсь ни вашей бутыли, ни ваших угроз! Харука — моя любовь, моя жизнь, моя душа! И я скорее умру, чем позволю вам причинить ей хотя бы ещё одну каплю боли! — Вам лучше бы послушать мою историю, леди, — сказал чревовещатель, и его голос стал ровным, почти спокойным, как у учителя, объясняющего урок непослушному ученику. Он сделал шаг назад, приближаясь к Харуке, и его рука с бутылью поднялась выше, угрожающе покачиваясь. — К несчастью, вы не можете и пальцем до меня дотронуться. Если вы сделаете хотя бы одно резкое движение, я разобью эту бутыль. И тогда весь мир погрузится в хаос. Вы этого хотите? — Прошу прощения? — удивилась Нептун, и её голос дрогнул, в нём послышалась смесь злости и тревоги. Она замерла на месте, чувствуя, как холодный пот выступает на её лбу, скатываясь по вискам и щекоча кожу. Она не могла рисковать. Если эта бутыль действительно опасна, если там заперты тени, которые могут уничтожить всё… Она не могла позволить себе ошибиться. Её сердце бешено колотилось, пульсируя в горле, и каждый вдох давался с трудом. — Бутыль, которую мы держим, — продолжал кукольник, и его голос зазвучал как заклинание, гипнотическое и зловещее, — называют «Бутылью запечатанных духов». Внутри неё заключены все тени, все тёмные стороны, все страхи и пороки, что когда-либо существовали в человеческих душах. Вы знаете, что произойдёт, если её разбить? — Что произойдёт? Что произойдёт? — быстро, с лихорадочной жадностью, проговорила кукла, вертя своей головой из стороны в сторону, словно она сама хотела услышать ответ, словно это была её любимая сказка. Её глаза расширились, и в них заплясали алые огоньки предвкушения. — Все тени во всём мире бросятся на своих обладателей, — объяснил он, и в его словах прозвучала зловещая уверенность. Он медленно обвёл взглядом комнату, его глаз на лбу пульсировал багровым светом, и казалось, что он видит сквозь стены, сквозь время. — Каждый человек, каждая женщина, каждый ребёнок будет поглощён своей же собственной тьмой. Они сойдут с ума, они уничтожат друг друга, и мир падёт в пучину безумия. Это будет конец света. И всё это произойдёт по твоей вине, Сейлор Нептун, если ты посмеешь атаковать. Мичиру невольно представила эту картину: тени, набрасывающиеся на людей, их крики ужаса, хаос, разрушение. Холодный пот выступил на её лбу, и она почувствовала, как внутри неё поднимается тошнота. Но где-то в глубине души, в той части её сознания, которая всегда была трезвой и расчётливой, зажглась искорка сомнения. Она вспомнила его слова на сцене — о том, что люди боятся правды, боятся собственных тёмных сторон. Это было слишком театрально, слишком сказочно. И она поняла: это блеф. — Но нет никаких доказательств, что это правда, — сказала она, пытаясь удержать голос спокойным, хотя сердце всё равно колотилось как бешеное, а руки дрожали от напряжения. Она сжала жезл крепче и подняла его, направив кристалл на чревовещателя. — Ты можешь говорить всё, что угодно, но я не верю тебе. Я чувствую твою ложь. Она пахнет страхом, так же, как ты пытаешься напугать меня. Ты блефуешь, потому что знаешь, что я сильнее тебя. — Как и нет доказательств, что это ложь, — ответил хозяин куклы, и его голос прозвучал с удивительной, почти гипнотической убедительностью. Его взгляд обжигал, заставляя Нептун содрогнуться. Он сделал ещё один шаг назад, и его рука с бутылью дрогнула, словно он был готов разбить её в любую секунду. — Ты действительно готова рискнуть? Готова поставить на кон судьбы миллиардов людей ради одной-единственной девушки? — Интересно, какого это — лгать? — вскрикнула марионетка, и её голос пронзил тишину, как лезвие ножа. Она повернулась к Мичиру, и её лицо исказила гримаса притворного сочувствия. — Должно быть, это так тяжело — быть героиней и решать, кого спасать, а кого приносить в жертву. Но ты уже сделала свой выбор, не так ли? Ты выбрала её, а не мир. Ты эгоистка, Сейлор Нептун. Ты не достойна звания защитницы. От этих слов Мичиру невольно сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Внутри неё бушевала буря — гнев, страх, отчаяние, любовь, решимость. Она смотрела на Харуку, на её бледное, измученное лицо, на её безвольно висящие руки, и понимала, что не может медлить. Каждая секунда промедления — это ещё одна капля жизни, которую высасывают из её любимой. — Должно быть, подобный выбор не прост для героини, — хитро улыбнулся чревовещатель, и его голос стал почти ласковым, как у отца, утешающего заблудшее дитя. — Пожалуйста, постой спокойно в стороне, пока я заберу её энергию. Малейшее движение — и бутыль разобьётся. Ты ведь не хочешь, чтобы все эти люди, невинные души, погибли из-за твоей любви? Просто стой и смотри. Наслаждайся зрелищем. Это ведь тоже своего рода искусство — наблюдать, как умирает надежда. Мичиру чувствовала, как страх давит на грудь, как дыхание сбивается, становясь прерывистым и поверхностным. Но её глаза горели решимостью, и внутри неё, где-то в самой глубине, крепла уверенность. Она знала, что должна действовать. Она не могла позволить этому монстру продолжать. Она собралась было атаковать, несмотря на угрозу, как вдруг услышала пронзительное, резкое пиликание — звук её коммуникатора, который она носила на поясе. — Мичиру! Мичиру! Ты меня слышишь? — раздался знакомый, взволнованный голос Сецуны. Он звучал напряжённо, с оттенком паники, которую та старалась скрыть, но не могла. — Ответь мне немедленно! Мичиру выхватила коммуникатор, чувствуя, как её пальцы дрожат, и поднесла его к губам. Она видела, как чревовещатель и кукла на мгновение замешкались, удивлённые этим неожиданным вмешательством. — Слышу, Сецуна… — ответила Нептун, и её голос прозвучал усталым, но решительным, хотя внутри неё всё сжималось от тревоги. Она ощущала одновременно облегчение от того, что Сецуна связалась с ней, и страх, что она может сказать что-то, что помешает ей действовать. — Мичи, что, твою мать, у вас происходит?! — воскликнула Сецуна, и её голос сорвался на крик. В нём слышалась ярость, которую она редко показывала. — Я спокойно читала книгу, как тут Хотару закричала, что с Харукой случилось что-то несчастное. Она проснулась от кошмара, вся в слезах, и твердила, что чувствует, как Харуку убивают! Что у вас произошло?! Говори сейчас же! — Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, — ответила Мичиру, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно и уверенно, хотя каждая клетка её тела кричала от боли за Харуку. — Мы разберёмся сами. Пожалуйста, успокой Химэ-тян. Скажи ей, что всё будет хорошо. Я обещаю. — Уверена? Ты же понимаешь, что превращение, которое ты сейчас используешь, последнее? — спросила Сецуна, и её голос был наполнен тревогой, которая пробивалась сквозь все попытки сохранить самообладание. — Ты уже использовала свой лимит за сегодня. Если ты потратишь всю силу, ты не сможешь трансформироваться до следующего восхода солнца. Это слишком опасно! Я могу прийти к вам! У меня есть несколько минут, чтобы телепортироваться… — Нет! — резко перебила её Мичиру, и в её голосе зазвенела сталь. — Оставайся с Хотару. Ей нужна ты. А я… я справлюсь. Доверься мне. — Она сжала зубы, стараясь не показывать, как дрожат её руки, и с силой нажала на кнопку отключения. Коммуникатор замолчал, и в комнате снова воцарилась звенящая тишина. Мичиру подняла голову и посмотрела на врагов. В её глазах горела холодная, ледяная решимость. Она вспомнила слова с ужина в гостиничном ресторане — о бутылке, о страхе, о правде. И в этот момент всё стало ясно. Эта бутыль — просто реквизит, просто декорация, придуманная для того, чтобы запугать её, парализовать её волю. Но она не позволит этому случиться. Она — Сейлор Нептун, и она не боится ни теней, ни лжи. — Глубокое погружение! — закричала Нептун, и её голос разнёсся по комнате, как звук морской раковины, призывающей шторм. Она подняла свой Зеркальный Жезл высоко над головой, и кристалл на его конце засиял ослепительным, ярко-синим светом, который разлился по комнате, отражаясь от стен и потолка, заполняя каждую щель. Вода, чистая и искрящаяся, как горный поток, хлынула из жезла, обвивая её тело, защищая её, наполняя силой. Сердце её бешено колотилось, каждый вдох был наполнен напряжением и решимостью, глаза сверкали яростью и волей к победе. — Ты не запугаешь меня, чревовещатель! Твоя ложь не спасёт тебя! Она атаковала противника с грацией и точностью, которую дают годы тренировок и бесчисленные битвы. Вода, подчиняясь её воле, превратилась в мощный поток, который обрушился на кукольника, сбивая его с ног. Он вскрикнул от неожиданности, выронил бутыль, и та, ударившись о пол, разбилась на тысячу осколков, разбрызгивая по ковру разноцветную, маслянистую жидкость, которая тут же испарилась, не оставив никакого следа. Кукла вылетела из его рук и с глухим стуком покатилась по полу, остановившись у стены. Наступила тишина — гулкая, напряжённая, полная ожидания. Мичиру замерла, чувствуя, как её сердце колотится в груди, как кровь шумит в ушах. Она смотрела на осколки бутыли, на ковёр, который остался сухим и чистым, на пустоту, которая окружила её. И ничего не произошло. Никаких теней, никакого хаоса, никакого конца света. — Ну и где же ваши свирепые тени? — с издевкой произнесла девушка, и её голос дрожал от облегчения и триумфа. Она сделала шаг вперёд, и её ноги слегка подкашивались от усталости и адреналина, но она заставила себя стоять прямо, гордо подняв голову. Сердце её наполнялось гордостью и удивлением — она сделала это. Она победила их блеф. Она спасла Харуку. — Я не вижу никаких теней. Я не слышу криков ужаса. Где же ваше великое заклинание, чревовещатель? Где та тьма, которой вы так меня пугали? — Но… но… как ты узнала, что я лгу?! — подняв голову, испуганно спросил он, и его глаза метались, теряя прежнюю уверенность. Он попытался встать, но его ноги подкосились, и он рухнул обратно на пол, тяжело дыша. Его лицо побледнело, а глаз на лбу потускнел, почти погас, словно вместе с надеждой на победу ушла и его сила. — Это была идеальная ложь! Я репетировал её сотни раз! Никто никогда не сомневался! — А… так это не было правдой? — улыбаясь, ответила Мичиру, и в её глазах горел свет триумфа, смешанный с усталостью и огромным облегчением, будто с её плеч упала гора, которая давила на неё все последние минуты. Она опустила жезл и сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь проходит по её телу, как адреналин уходит, оставляя после себя пустоту и лёгкую слабость. — Ты сам себя выдал. Ты говорил о правде и лжи, о том, что люди боятся своих теней. Но истинная ложь всегда пахнет страхом, а ты боялся, что я не клюну на твою приманку. Я чувствовала твой страх, чревовещатель. Он был сильнее любых теней, которые ты пытался вызвать. Верёвки, которые держали Харуку, вдруг ослабли, потеряв свою силу, и тело девушки с глухим, болезненным стуком рухнуло на кровать, словно мешок с костями. Она упала лицом вниз, и её руки бессильно раскинулись в стороны, пальцы слабо подрагивали. Её тело было покрыто красными, воспалёнными следами от верёвок — на шее, на запястьях, на лодыжках. Кровь на затылке уже запеклась, но на простыне расплывалось тёмное пятно, которое росло с каждой секундой. Её дыхание было поверхностным, но оно было — и это было самое главное. Мичиру, забыв о врагах, бросилась к кровати. Она упала на колени рядом с Харукой, её руки дрожали, когда она прикоснулась к её плечу, к её лицу. Она осторожно перевернула её на бок, убирая волосы с лица, и проверила пульс на шее. Он был слабым, но ровным — Харука была жива. Какая-то часть сознания Мичиру, та, что была воином, хотела добить врагов, но другая часть, та, что была возлюбленной, не могла оторваться от измученного тела Харуки. — Ты жива, — прошептала она, чувствуя, как слёзы облегчения наворачиваются на глаза. Она прижалась щекой к груди Харуки, слушая биение её сердца, и это было самое прекрасное, что она когда-либо слышала. — Ты жива, любимая. Ты выжила. Я не позволю тебе умереть. Никогда. Чревовещатель, который всё это время лежал на полу, пытаясь подняться, наконец-то нашёл в себе силы. Он опёрся на дрожащие руки и поднял голову, глядя на Мичиру с ненавистью и одновременно с недоверием. Его лицо было перекошено от злобы, а глаз на лбу засветился последним, слабым, багровым светом. — Ты сделала это только ради того, чтобы спасти её?! — снова вскрикнул он, голос его звучал с яростью и недоверием, срываясь на хрип. — Ты рискнула всем миром, всей жизнью на Земле ради одной девушки?! Что же ты за героиня?! Ты жалкая, эгоистичная, ничтожная тварь! Ты не достойна носить имя воина! Нептун медленно поднялась с колен. Её глаза, всё ещё влажные от слёз, встретились с глазами чревовещателя, и в них зажглась такая сила, такая непоколебимая уверенность, что он невольно отшатнулся. Она сжала кулаки, и её голос был ровным, но наполненным такой мощью, что, казалось, стены задрожали. — Ты, наверное, не поймёшь, — сказала она, и каждое её слово отдавалось эхом в тишине комнаты. — Ты, который живёт только для того, чтобы жрать чужие души, и понятия не имеешь, что такое любовь. Без Харуки будет невозможно спасать мир. Она для меня — весь мой мир. Она — моё солнце, моя луна, мои звёзды, мой океан. Я пойду даже ради неё в ад и сверну горы, если потребуется. Я пожертвую всем, что у меня есть — своей силой, своей жизнью, своим бессмертием, — только чтобы она жила. И если ты думаешь, что это делает меня слабой, то ты ошибаешься. Это делает меня сильнее, чем ты можешь себе представить. Потому что любовь — это величайшая сила во Вселенной, и она всегда побеждает тьму. — Не может быть! — Кукольник отшатнулся, словно не ожидая такой искренности и силы. Его лицо исказилось, он попытался встать, но его ноги подкосились, и он снова рухнул на пол. Кукла, которая лежала у стены, издала тихий, жалобный скрип, и её глаза погасли, превратившись в обычное стекло. — Это невозможно! Любовь — это слабость! Это иллюзия! Ты не можешь быть такой… такой… Харука медленно, с трудом, но с непоколебимой решимостью поднялась с кровати. Её тело дрожало от перенесённого насилия, мышцы ныли, а на коже всё ещё горели багровые полосы от верёвок, которые впились в неё, как раскалённые цепи. Голова кружилась, а в ушах стоял звон, но глаза её — эти бирюзовые, пронзительные глаза — горели огнём. Не просто гневом, а настоящим, всепожирающим пламенем ярости, смешанной с чувством оскорблённого достоинства и унижения. — Чёрт возьми, вы заставили меня попотеть! — выдохнула она, и её голос, хриплый и сорванный от криков, звучал как скрежет клинка о камень. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на них свежие, болезненные полумесяцы. Её тело, несмотря на слабость, было напряжено как струна, готовая лопнуть, и в каждой её клетке пульсировала потребность в отмщении. Она посмотрела на чревовещателя и куклу, и в её взгляде читалась такая ненависть, что воздух вокруг, казалось, начал замерзать. — Теперь я ужасно, просто чудовищно разозлилась. Вы даже не представляете, что я сделаю с вами за то, что вы посмели прикоснуться ко мне, посмели высасывать мою энергию, посмели унизить меня перед Мичиру. Вы перешли все границы. — Харука, подожди… — мягко, но настойчиво заговорила Сейлор Нептун, делая шаг вперёд и протягивая руку, чтобы коснуться плеча подруги. Её глаза, всё ещё влажные от недавних слёз, с тревогой изучали состояние Харуки — она видела, как та дрожит, как её дыхание прерывисто, как на лбу выступила испарина. — Может, тебе не стоит этого делать? Ты и так слишком слаба. Ты потеряла много энергии, твоё тело на пределе. Давай повременим. Это последнее твоё превращение сегодня, и ты можешь сохранить его на случай, если враги нападут снова. Вдруг нас ждёт засада в Токио? Вдруг девочки уже сражаются и им понадобится наша помощь, а ты окажешься без сил? Пожалуйста, любимая, не рискуй. Голос Мичиру дрожал, и она чувствовала, как внутри неё борется воин, который понимает необходимость боя, и возлюбленная, которая хочет защитить свою половинку от дальнейшего вреда. Она помнила, как тело Харуки безвольно висело в этих верёвках, как её лицо было бледным, как воск, и как она едва дышала. Мысль о том, что Харука может снова броситься в бой и растратить последние силы, вызывала у неё ледяной ужас, который скручивал желудок в тугой узел. — Нет, — решительно сказала Харука, и в её голосе прозвучала сталь, не допускающая возражений. Её взгляд был предельно сосредоточен, как у хищника, который наметил жертву и не отступит ни на шаг. Она повернулась к Мичиру, и в её глазах, несмотря на гнев, мелькнула нежность — та самая, которую она показывала только ей. — Я знаю, что ты волнуешься. Я знаю, что я выгляжу ужасно. Но я не могу позволить им уйти. Они увидят, что я слаба, что я боюсь, что я не могу дать отпор. Это не просто битва, Мичи. Это вопрос чести. Они унизили меня перед тобой, они посмели использовать меня как источник энергии, как кусок мяса. Я не могу это так оставить. Новые силы мы получим только тогда, когда Хотару примет своё прошлое и пробудит свою истинную сущность. До этого момента мы должны использовать то, что у нас есть. А сейчас мы должны остановить этих тварей здесь и сейчас, чтобы они не успели навредить другим. Дай мне лишь немного подзарядиться энергией — в этой комнате ещё остались отголоски моей силы, и я смогу впитать их, — и я буду готова. Я обещаю тебе, что не сделаю глупостей. Нептун колебалась. Она смотрела в глаза Харуки и видела там не просто упрямство, а глубокую, внутреннюю потребность восстановить свою честь, смыть пятно унижения, которое оставили на ней эти монстры. Она знала эту гордость, эту решимость — это было то, что делало Харуку той самой непобедимой принцессой Ураны. И она понимала, что не имеет права останавливать её. В конце концов, Мичиру была не просто её возлюбленной — она была её соратницей, её воином, который всегда поддерживал её в самые трудные моменты. — Хорошо, — тихо сказала Мичиру, делая шаг назад и убирая руку. Её голос звучал устало, но в нём была глубокая вера. — Но, пожалуйста, будь осторожна. Если я увижу, что ты теряешь силы, я вмешаюсь. Не важно, как ты на меня обидишься. Твоя жизнь для меня важнее твоей гордости. Харука кивнула, и на её губах мелькнула благодарная, но напряжённая улыбка. Она закрыла глаза на мгновение, делая глубокий, медленный вдох, и выдохнула с шумом, словно выпуская из себя весь страх и боль. Она почувствовала, как комната начинает охлаждаться — не физически, а энергетически, будто сама атмосфера начала подчиняться её воле. Ветер, почти незаметный, начал подниматься из ниоткуда, мягко подхватывая её растрёпанные волосы, играя с ними, как с флагом. Он словно обнимал её, питая той самой энергией, которая ещё витала в воздухе после её недавнего мучения. Ветер шептал ей о свободе, о силе, о том, что она не просто жертва, а воин, который может подняться из пепла. — «Я чувствую тебя, ветер, — думала Харука, ощущая, как каждая клетка её тела наполняется мощью. — Ты всегда был со мной. Ты нёс меня, когда я бежала, ты кружил вокруг меня, когда я сражалась. Сейчас ты нужен мне больше, чем когда-либо. Дай мне силы. Дай мне ярость. Дай мне возможность стереть этих тварей с лица земли». Она открыла глаза, и в них заплясали блики голубого огня — отражение силы, которая пробуждалась внутри неё. Она подняла руки к небу, и её пальцы дрожали, но не от страха, а от переполняющей её энергии. — Сила планеты Уран, перевоплоти! — воскликнула Харука, и её голос прозвучал как раскат грома, пронзивший тишину. В тот же миг комната озарилась ярким, ослепительным сиянием. Энергия, словно штормовой ветер, охватила её тело, заполняя каждую щель, каждый миллиметр её существа. Её одежда трансформировалась, превращаясь в боевой костюм Сейлор Уран — синий, как ясное небо, с белыми перчатками и высокими сапогами, которые сверкали, отражая свет. Её волосы, и без того длинные, стали ещё более пышными и развевающимися, словно их овевал ураган. В её руках, будто из ниоткуда, материализовался её меч — длинный, изящный, с лезвием, которое переливалось серебристым светом, готовый рассечь любую тьму. Кукольник, увидев новую силу Харуки, в ужасе стал отползать назад, его глаза расширились от страха, а лицо побледнело до синевы. Он пытался встать, но его ноги подкашивались, и он только пятился, вжимаясь спиной в стену, как загнанный зверь, чувствуя, как исходящая от Уран мощь давит на него, сжимает его грудь, мешает дышать. Кукла в его руках, ещё живая, задрожала, издавая жалобный, пронзительный скрип, который звучал как предсмертный крик. — Нет! — завопил чревовещатель, пытаясь прикрыться куклой как щитом. — Не подходи! Я уничтожу тебя! Я призову такие силы, что ты даже представить себе не можешь! Но Харука была непоколебима. Она сделала шаг вперёд, и её походка была уверенной, грациозной, несмотря на пережитую боль. Она чувствовала, как сила наполняет её, как гнев и гордость смешиваются в единое целое, делая её почти божественной. — Чтобы я, принцесса Урана, лидер внешних воинов, будущая королева Урана, министр внутренних и внешних дел Хрустального Токио, была так жестоко унижена какими-то жалкими марионетками, которые даже не знают, с кем связались… — Харука говорила медленно, с расстановкой, и каждое её слово было отточено, как удар меча. Она сжала зубы, и её челюсти напряглись, выдавая ту внутреннюю бурю, что бушевала в ней. В её голосе слышалась ярость, но также и глубокая боль — боль от того, что её, сильнейшую из внешних воинов, посмели так унизить. — Боже, лучше бы о таком дне забыть навсегда. Но я не забуду. Я запомню этот урок. И я сделаю так, что ни одна тварь больше не посмеет даже смотреть в мою сторону. Она подняла меч, и лезвие засияло ослепительным светом, отражая её решимость. — Согласна, — тихо сказала Нептун, подходя ближе, её глаза блестели от волнения и гордости за свою возлюбленную. Она видела, как Харука восстанавливается, как её сила возвращается к ней, как она снова становится той самой непобедимой Уран. — Посмотри на метку на лбу этого человека. Тебе это ничего не напоминает? Этот символ — он слишком знаком, чтобы быть случайностью. Харука перевела взгляд на чревовещателя, и её глаза сузились, когда она увидела на его лбу тот самый глаз, который пульсировал багровым светом. Её сердце ёкнуло, и в сознании всплыли древние хроники, которые она изучала с Сецуной, всплыли образы тех, кто когда-то пытался уничтожить их мир. — Эти метки носят рабы Нехелении, — ответила Харука, и её голос стал серьёзным, почти мрачным. Внутри неё смешались чувства: узнавание, гнев, и холодная, расчётливая тревога. Она сжала меч крепче, готовясь к любому развитию событий. — Это символ Мёртвой Луны. Те, кто служил этой тёмной силе, носили его как знак своей преданности. Возможно, эта кукла является марионеткой Мёртвой Луны. Так как затмение уже произошло, враги уже здесь. Они проникли в наш мир через астрономический портал, который открылся во время затмения. Это не просто случайные злодеи, Мичи. Это предвестники чего-то гораздо более опасного. Кукла на полу, которая до этого момента казалась безжизненной, вдруг вздрогнула, когда поняла, что ситуация стала критической. Её деревянное тело начало подрагивать, и из её стеклянных глаз вырвался слабый, красный свет. Она поняла, что её разоблачили, что её план провалился, и что теперь она сама стала жертвой. С резким, противным скрипом она вскочила на свои маленькие ножки и пустилась наутёк, пытаясь добраться до двери, но Харука была уже готова. Её реакция была молниеносной. Она повернула голову, заметив меч, который лежал на полу — тот самый, который выпал из её рук, когда она была прижата к стене. Её взгляд упал на него, и она едва заметно улыбнулась. Лёгким, почти небрежным взмахом руки она призвала его к себе, и оружие, подчиняясь воле хозяйки, с глухим звоном взлетело в воздух и приземлилось прямо в её ладонь. Меч засиял, вибрируя от переполняющей его энергии, как живое существо, радующееся возвращению к своей госпоже. — Всесокрушающий космический меч! — воскликнула Уран, и её голос эхом разнёсся по комнате. Она подняла меч над головой, и в тот же миг мощная волна энергии, ослепительно-белая, как свет звезды, устремилась вперёд, настигая куклу. Она ударила марионетку с такой силой, что та врезалась в стену, и её деревянное тело треснуло, разлетаясь на щепки. Дух, который держался в ней, издал последний, пронзительный вопль, полный агонии и ярости, и через несколько секунд полностью растворился в воздухе, оставив после себя лишь тонкий шлейф чёрного дыма и запах горелого дерева. Харука опустила меч, и её дыхание было ровным, но внутри неё всё ещё бурлили эмоции. Она смотрела на то место, где только что была кукла, и чувствовала, как вместе с этим существом исчезает часть той боли и унижения, которые она пережила. — Быстро собираем вещи и сваливаем на рейс в Токио! — сказала Харука, и в её голосе слышалась уверенность и облегчение после победы. Она чувствовала, как адреналин постепенно уходит, оставляя после себя лёгкую дрожь и усталость, но она не позволяла себе расслабиться. Она знала, что это только начало. — Нам нужно попасть в столицу как можно быстрее. Девочки там одни, а если Нехеления действительно стоит за этим, то они в смертельной опасности. Она наклонилась и подняла с пола небольшой осколок, который остался от куклы. На его поверхности, выжженная магией, была та самая метка Мёртвой Луны — глаз, который, казалось, смотрел прямо на неё. Сердце Харуки сжалось от тревоги, но в её груди росла решимость. Она крепко сжала осколок в руке, чувствуя, как холод металла проникает в её кожу. — «Они вернулись, — думала она, и внутри неё кипели эмоции: страх за Токио, гнев на этих тварей, и твёрдая, как сталь, решимость защитить всех, кто ей дорог. — Нехеления, Мёртвая Луна… они не оставят нас в покое. Но мы не позволим им победить. Мы — внешние воины. Мы — защитники этого мира. И мы сделаем всё, чтобы остановить их». — Ты себя хорошо чувствуешь, чтобы сейчас бежать? — взволнованно спросила Нептун, подходя ближе и кладя руку на плечо Харуки. Её глаза тревожно изучали лицо подруги, и она видела, как на лбу Харуки выступила испарина, как её руки слегка дрожат, несмотря на всю её боевую готовность. — Только что ты была при смерти. Я видела, как твоя энергия утекала. Может быть, мы возьмём такси до аэропорта? Я заплачу. Ты не обязана бежать, как будто за тобой гонятся демоны. — Да, — улыбнулась Харука, и её улыбка была одновременно усталой и уверенной. Она почувствовала, как облегчение от победы смешивается с энергией, которую она только что восстановила, наполняя её тело новой силой. — После того как я выпустила пар, я снова готова. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние два дня. Болезнь ушла вместе с этим проклятым духом. Теперь я знаю, что это был не просто вирус — это была атака. Враг ослабил меня заранее. Но теперь я в порядке. Я не могу позволить себе отдыхать, пока девочки в опасности. Пора возвращаться в Токио, помочь нашей принцессе и её подругам, а также вступить в битву, которая уже началась. Усаги, Мамору, Ами, Рей, Макото, Минако — они, наверное, уже сражаются. Мы не можем оставить их одних. Мичиру кивнула, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. В её груди билось сердце от волнения и гордости за подругу, за ту несгибаемую силу духа, которую Харука только что продемонстрировала. Она видела, как её возлюбленная, которая несколько минут назад была почти бездыханной, снова стояла на ногах, готовая защищать мир. Это было то, что делало Харуку такой особенной — её способность подниматься из пепла, как феникс, становиться сильнее после каждого падения. — Тогда пошли, — сказала Мичиру, беря Харуку за руку и сжимая её пальцы. — Но, пожалуйста, если ты почувствуешь себя плохо, скажи мне. Мы можем передохнуть в самолёте. Я не позволю тебе геройствовать до истощения. Мы справимся вместе, как всегда. Они быстро собрали свои вещи — Мичиру схватила их сумки, проверяя, что ничего не забыто, а Харука накинула на себя лёгкую куртку, чтобы скрыть следы от верёвок, которые ещё горели на её коже. Они выбежали из номера, их шаги эхом разносились по пустому коридору, и уже через минуту они мчались по лестнице вниз, обгоняя время. Гостиница была погружена в тишину — большинство постояльцев ещё спали, не подозревая о той битве, которая только что произошла на пятом этаже. Только лёгкий ветер, который поднялся вслед за ними, шептал что-то на ухо ночи, и звёзды, казалось, мерцали ярче, провожая их в путь. Девушки выскочили из холла на улицу, и прохладный ночной воздух ударил им в лицо, принося с собой свежесть и свободу. Вдалеке уже виднелись огни аэропорта, и Харука, взглянув на небо, где затмение уже почти закончилось, а луна снова начинала сиять, почувствовала, как внутри неё крепнет уверенность. Она знала — это только начало. Впереди их ждёт битва, которая определит судьбу всего мира. Но она была готова. Она — Сейлор Уран. И она не остановится ни перед чем. Продолжение следует…