16. Размышления

      Пиетт улыбнулся про себя, когда его каюту заполнила громкая и оживленная болтовня трех мальчиков. У скольких капитанов звездных разрушителей были в каютах собственные дети и их друзья? Конечно, это не могло происходить часто. Ему пришлось объяснить это Мэтту, когда его сыну сообщили, что кадет Люк Скайуокер стал частью той же программы, что и Зевулон Вирс.               — Мы не можем часто пускать их в нашу каюту, Мэтт, — сказал он мальчику, чьи глаза при этой информации засияли, как звезды. — Это было бы небезопасно, в частности, для Люка.               Мэтт торжественно кивнул, двенадцатилетнему мальчику недавно дали больше информации о том, что его отец, дядя Макс и лорд Вейдер задумали в отношении Империи.               — Хорошо. А можно тогда мне иногда их навещать? В кадетской гостиной?               Пиетт кивнул. — Мы можем это устроить. Только тебе сначала нужно посоветоваться со мной.               Кроме того, капитан хотел избежать каких-либо проявлений фаворитизма по отношению к любому из курсантов. Все знали, что Зев, по сути, был его племянником. Но поскольку Пиетт лично спонсировал Скайуокера, у него не было желания создавать мальчику какие-либо трудности.               Так что вечер, подобный сегодняшнему, по необходимости должен быть редким. Но Пиетт будет наслаждаться им со своим сыном.               Потому что Мэтту было двенадцать, и ростом он уже приближался к Пиетту. На днях его голос немного дрогнул, и, в то время как Мэтт в ужасе остановился, Пиетт ухмыльнулся и объяснил, почему это произошло.               Сегодня вечером капитан был занят на своем камбузе, потому что они собирались поесть что-то здоровое, проклятье, а не только массу жареных во фритюре блюд, которые заказали на офицерском камбузе. Поэтому он нарезал овощи для салата. Во время его последнего визита Органа навязали ему ящики со свежими продуктами. Он вернулся на «Палач» день назад, и они с Мэттом с удовольствием их поедали.               Пиетт слушал, как мальчики оживленно обсуждали природу обучения кадетов и то, насколько это было тяжело. Будучи мальчиками, это только усиливало их энтузиазм. Люк и Зев были очень добры к Мэтту — они всегда были такими, — и подбадривали его мыслью, что пройдет совсем немного времени, и тот к ним присоединится.               Пиетт сделал паузу, нарезая великолепный оранжевый помидор, чтобы это обдумать.               Эти мальчики. Ясноглазые и идеалистичные. Пиетт никогда не был таким. Его жизнь не давала никакой возможности для идеализма. С самого раннего возраста реальность была слишком суровой хозяйкой. И во многом Люк и Зев были правы. Время летело незаметно, и когда он моргнет, они станут мужчинами.               Он посмотрел на Мэтта, развалившегося в одном из кресел, перекинув ноги через подлокотник, и слушающего рассказ Зева о том, как ему пришлось пробежать отсек и обратно, потому что у одного кадета было нарушение формы. Рыжие волосы Мэтта были великолепно взъерошены, он был улыбчив и здоров. Пиетт всегда будет за это благодарен — воспоминание о маленьком и несчастном мальчике навсегда запечатлелось в его памяти.               Он бросил помидор в миску поверх уже приготовленной великолепной зелени и принялся за хрустящий пурпурный тюрго.               За эти годы у них с Мэттом накопилось несколько замечательных воспоминаний. Он беспокоился, что воспитание на звездном разрушителе — даже таком великолепном, как Леди, — будет для его ребенка удушающим. Как следствие, Хенли пришел в восторг, когда капитан без приказа начал брать каждый отпуск на берег.               Конечно, Пиетт часто брал с собой и датапад, но старался проводить время со своим сыном там, где они могли отвлечься от военных дел.               Дантуин, чтобы увидеть широкие равнины и экзотических животных, которые там бродили. Капитан на один день арендовал спидер, чтобы они смогли преодолеть большие расстояния и позволить Мэтту сделать миллион голографических снимков животных.               *               Риверия специально для того, чтобы провести время на берегу океана. Пиетт никогда не забудет, как изменилось лицо Мэтта, когда они перевалили через гребень дюны и увидели перед собой широкую синюю панораму.               Он думал, что его сын действительно может взорваться от радости.               — О. О, ПАПА. Посмотри на... ОХ, ПАПА!               Он слегка подпрыгнул и посмотрел на Пиетта, который улыбнулся ему в ответ. — Ну и? — спросил тот, слегка наклонив голову. — Чего ты ждешь? Иди к волнам!               И Мэтт побежал по песку, крича, как дикарь, прежде чем погрузиться в белую пену бурунов, а Пиетт последовал за ним в более достойном темпе. Когда он в последний раз вдыхал морской воздух и имел время им насладиться? Насладиться криком чаек и огромным разнообразием синего и зеленого?               Они взяли напрокат лодку, и Пиетт показал Мэтту, как плавать в более спокойных бухтах. Веснушки Мэтта под солнцем стали очень заметны, а сам Пиетт добился легкого загара. Вирс хлопнул его по спине, когда они вернулись, и отметил, что друг никогда не выглядел здоровее.               *               Вирс взял Зева и Мэтта на ночную прогулку, когда посетил Денон. Пиетт не смог к ним присоединиться, но Мэтт вернулся, полный энтузиазма по поводу способностей генерала. В тот вечер все они ужинали в капитанской каюте, и Пиетт услышал все об огромном лосе (почти таком же большом, как кааду, дядя Фирмус!), шторме, который Вирс знал, как выдержать, не промокнув, и о размерах их костра (Огромный, папа. Нам было так тепло!), на котором они сами жарили мясо.               *               Конечно, было время, когда Мэтт слег с пневмонией и вызвал у Пиетта смертельный страх, которого тот не испытывал со времен Риллы. Хенли три дня продержал его сына в лазарете, а Пиетт в течение первых 32 часов пытался выполнять свои обязанности. Он был на мостике, но в тот момент, когда его смена заканчивалась, оказывался в лазарете рядом с лихорадочным ребенком, молча умоляя Силу не забирать Мэтта.               Хенли вошел, когда Пиетт в пятый раз уронил свой датапад, потому что не мог держать глаза открытыми.               — Вы свободны от службы, капитан. Официально. Лорд Вейдер и коммандер Венка могут для следующего этапа взять на себя ваши смены. Потому что вам нужно остановиться, иначе вы окажетесь в лазарете рядом со своим сыном.               Пиетт тупо уставился на него, когда до него дошли эти слова.               — Вы... вы им сказали?               Доктор фыркнул. — Естественно. Напоминаю вам, что здоровье капитана корабля в значительной степени входит в мою компетенцию.               — Я не оставлю Мэтта, — заявил ему Пиетт.               — Никто вас об этом и не просит, но мы переводим его в реабилитационную палату, которую зарезервировали для старших офицеров, чтобы вы смогли немного отдохнуть.               Так что они с Мэттом устроились там, и когда у мальчика спал жар, и он открыл глаза, увидев лицо Пиетта, капитан почувствовал, что может сделать что угодно, в том числе сразиться с Палпатином, настолько велико было его облегчение.               — Папа, — выдохнул Мэтт с полным удовлетворением и уверенностью, прежде чем снова быстро заснуть.               Пиетт прижался губами к его лбу и опустил голову на подушку рядом с головой Мэтта, с удовольствием наблюдая, как тот дышит.              — Итак, джентльмены, — объявил он, подавая салат на стол. — Если вы все получили заказанное меню, от которого останавливается сердце, вы могли бы подойти и сесть, и вы съедите еще немного салата. И большое вам спасибо за то, что заставили меня выглядеть старым и брюзгливым.               Зев засмеялся, а Мэтт ухмыльнулся ему, когда они втроем схватили накрытые подносы с камбуза и поставили их на стол.               — Ты не старый, папа, — заверил его Мэтт, когда все они сели.               — И именно поэтому, Мэтью, ты — мой любимый сын, — ответил Пиетт, улыбаясь и раскладывая салат.               — Однако насчет брюзгливости... — вставил Люк, в его голубых глазах плясали огоньки.               Пиетт поднял брови и закатал рукава своего хенли выше локтей. — В самом деле, Скайуокер? Ты так разговариваешь со своим капитаном?               Люк ему ухмыльнулся. — Нет, сэр! По крайней мере, никогда на людях, капитан.               — Ты такой нерф, — вздохнул Зев, толкая Люка локтем в ребра.               — Я — нерф? Кто рискнул съесть 12 ложек аксиланской специи мирья? Всухую?       Пиетт перевел взгляд на Зева, который покраснел. — Камбуз согласился нам ее дать.               — Если ты исчерпал ее запас, Зевулон... ты же знаешь, я использую ее, чтобы заваривать чай.               — Я знаю, дядя Фирмус. Но ты используешь только немного, а у них ее тонны. Они сказали, что обязательно держат ее под рукой специально для тебя.               — Не только для меня, — поправил Пиетт. — Я — не единственный аксиланец на борту. И не единственный, кому нравятся эти ароматы.               Зев серьезно посмотрел на него. — Они сказали, что держат ее конкретно для тебя.               Пиетт почувствовал, как его собственные щеки запылали. — Что ж, это... очень любезно. Так чем же обернулось это пари?               Мэтт обнял Пиетта за плечи, чувствуя, что его отец был одновременно доволен и смущен такой заботливостью.               — Я, конечно, выиграл, — надменно сказал Зев. — Я уже пробовал ее раньше в твоем чае. И я люблю острую пищу.               Пиетт фыркнул. — 12 ложек не являются «острыми». Это самоубийство.               — Он действительно это сделал, дядя Фирмус, — сказал Люк с большой порцией салата во рту. — Я имею в виду, да, после этого он в течение нескольких часов пил молоко, а потом ему стало плохо, но он это сделал.               Мэтт рассмеялся, когда Зев закатил глаза. — Что ты за друг, Скайуокер, — добродушно проворчал он.               — Ну, поздравляю, я полагаю? — предположил Пиетт, наслаждаясь легким и свежим вкусом салата.               — Определенно, — сказал Зев, очень похожий на своего отца с тем самодовольным выражением, которое Пиетт много раз видел в спортзале на лице старшего Вирса. — Я выиграл целую плитку чандрилланского шоколада.               — Повезло! — фыркнул от зависти Мэтт.               — Которую... — продолжил мальчик, самодовольный взгляд стал более напряженным, — я МОГУ принести, чтобы поделиться с некоторыми людьми...               Зев поделился своей добычей с двумя другими, все трое парней развалились бок о бок на диване, передавая плитку взад и вперед и обсуждая трехмерную голодиаграмму, которую Пиетт позволил им открыть, сравнивая достоинства истребителей СИД и крестокрылов.               Он даже не отчитал их за то, что они положили шоколад на диван. Завтра эти мальчики станут мужчинами, летающими на этих самых истребителях. Чем было шоколадное пятно за еще одну минуту детства?               ********               — Как поживает Люк? — спросил Органа, выглядя более напряженным, чем когда-либо прежде.               — Он процветает, сенатор, — сказал ему Анакин, стоя перед голографическим изображением со скрещенными руками.               Альдераанский сенатор вздохнул. — Ну, он в космосе, учится управлять космическими кораблями. В конце концов, он — твой сын, так что эта часть меня не особо удивляет. Я имел в виду... он живет отдельно от своей сестры и учится на джедая. Как у него дела?               И это... было трудно обсуждать. Анакин никогда не преуспевал в чувствах, даже до маски. Но часть разрешения Люку остаться на борту включала в себя расширение общения между ним и Органа.               — У него все получается достаточно хорошо. Лея обязательно отправляет ему несколько сообщений через Пиетта. Что касается подготовки... — Анакин сделал паузу и улыбнулся под маской.               — Он очень силен. Это... одна из считанных вещей за многие годы, которыми я горжусь. И ты сам знаешь, Органа, что он — яркая звезда в Силе. Не думай, что я искажаю этот свет.       Сенатор склонил голову. — Я действительно это знаю. Лея может, гм... чувствовать, как у него там дела. И на этой ноте, каково твое мнение о ее навыках? Она испытывает разочарование из-за того, что у нее нет твоих личных инструкций. И, конечно, мне тут нечего ей предложить.       Анакин почувствовал острую боль за свою дочь. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя неполноценной, когда была таким могущественным существом, с которым приходилось считаться.               — Она прислала мне свои учебные видеозаписи, — ответил он, — и я дал ей обратную связь. У нее действительно все очень хорошо получается. Но я знаю, что она сомневается в моем одобрении. Она обеспокоена тем, что я просто ее успокаиваю, верно?               Органа кивнул. — Да. Так что она занималась исследованиями, как сумасшедшая. Я почти чувствую, что она могла бы написать магистерскую диссертацию, учитывая то, что пыталась узнать не только о силовом бое и техниках владения световым мечом, но и о том, как лечить... звезды. Она, эм, на днях успешно закрыла мой порез.               Его страстная, целеустремленная дочь.               — Я полагаю, ты знаешь меня достаточно хорошо, Органа, чтобы знать, что я не... легко хвалю. Она чрезвычайно искусна. Но я буду искать другие способы убедить ее в этом.               — Спасибо. Теперь же перейдем к более серьезным вопросам. Я думаю, что со дня на день Палпатин полностью распустит Сенат. Движения и меры, которые были предприняты, сделали это неизбежным для любого, у кого есть глаза.               Да. Это был ход, который Анакин давно предвидел.               — Я уверен, что ты прав. Органа... Я попросил бы тебя перестать приводить Лею. Она становится все более сильной и страстной. Он обязательно ее заметит, и я не могу... — он замолчал.               Я не могу потерять ее, как и ее мать.               Темные глаза Органа понимающе на него смотрели. — Очень хорошо. Я действительно понимаю. Но ты же знаешь, что она будет недовольна.               О, разумеется.               — Да. Но я предпочел бы выдержать ее гнев, чем допустить, чтобы ее обнаружили.               Последовала долгая пауза. Анакин почувствовал, что Органа собирается с духом, чтобы что-то сказать. Он ждал.               — Анакин...               Значит, это было действительно серьезно, если Органа был готов использовать его имя. Обычно они были более официальными.               — Когда ты собираешься рассказать им о Падме?       Холодный ужас скрутился клубком у него в животе. Это было то, о чем он тоже размышлял, но сопротивлялся необходимости рассказать близнецам, кем была их мать. Они знали подробности — знали, каким ужасным он был, и как она умерла. Но на самом деле говорить о том, кем она была...               Он был в ужасе. Потому что Дарт Вейдер все еще может сломаться. В кошмарах он делал это бесчисленное количество раз — в медитации, которая вела к путям, которые он не мог вынести.               — Я не могу...               — Они были очень терпеливы, Анакин. Это несправедливо по отношению к ним. Бреха и я уважали твой выбор, но, как ты думаешь, сколько еще у тебя есть времени? Либо до того, как они начнут на тебя обижаться, либо до того, как никто из нас не будет способен это обсудить. Что, если ты умрешь? Или мы?               — Ты...               — Это плохая услуга ее памяти, Анакин, — безжалостно продолжил Бейл, и Анакин должен был восхититься его самообладанием. В прошлом он душил людей за неуважение.               Еще одна долгая пауза.               — Очень хорошо, — сказал он, наконец. — Я расскажу им об этом во время следующей голосвязи.               Сенатор, казалось, испытал облегчение, но в то же время... жалость? — Спасибо, — тихо сказал он. — Я понимаю, что это будет... трудно...               — Не спекулируй на моих чувствах, — резко прервал его Анакин, очень недовольный разговором, и ударил по переключателю, чтобы завершить вызов.               Он стоял, уставившись в пустое пространство, в течение неисчислимо долгого времени, размышляя, как начать рассказывать своим детям о женщине, которая была их матерью.               Такой маленькой и смелой.               Светлый дух.               Верность до смерти.               Ее сострадание.               Ее любовь к сломленному мужчине, который от нее отвернулся...               Его глаза жгло под маской, но он не плакал. Эта рана была слишком глубокой для слез. Он вдохнул и выдохнул, его легкие были такими же опаленными, как в тот день на Мустафаре...               Падме.