Глава 3. Соберись, Малфой

Ноябрь 1995       Единственным плюсом пребывания в Инспекционной дружине был страх, который появлялся в глазах других студентов всякий раз, когда Драко подходил к ним со скептическим видом. Было много недостатков: конечно, Амбридж наделила их полномочиями, но она также ожидала, что они будут составлять ей интригующие отчеты о состоянии школы, а если они этого не сделают, она будет сильно разочарована. Все же, положительных сторон было намного больше.       В основном, в случае с Драко, недостатки перевешивались тем фактом, что он обладал большей властью, чем Старосты; он обладал большей властью, чем Гермиона, мать ее, Грейнджер.       Ее наглый тон всякий раз, когда она кого-то упрекала, заставлял его кровь закипать от гнева, и все же, когда он слышал его, казалось, что все его тело воспаряло. Он всегда будет сравнивать чьи-либо упреки с ее. Другие просто не были так хороши в этом, как она, что тоже, конечно, приводило его в ярость.       Но у него это определенно получалось лучше. Действительно, он не ругал людей по-родительски, как Грейнджер, а скорее высмеивал их за идиотизм. Иногда он даже пугал их. У него это хорошо получалось, но в основном потому, что люди сами облегчали ему задачу. Все они были идиотами. Они всегда делали что-то не так.       Однако единственной, кого он хотел поставить на место, была Золотая Девочка, которая, как будто никогда не нарушала никаких правил. Но когда она это делала вместе со Святым Поттером и Вислым, получалось так эффектно, что старый дурак Дамблдор, казалось, всегда вознаграждал ее. Если бы Драко проучил ее за что-то, это сыграло бы с ним злую шутку, когда позже ее похвалили бы за это. Драко проиграл бы в любом случае.       Он никогда не мог победить Грейнджер. Она всегда была рядом, на шаг впереди него, высмеивая его своим превосходством. Если бы он мог поставить ее на колени, если бы он мог заставить ее делать все, что он хочет, ей не осталось бы ничего, чем она могла бы над ним издеваться. Он был бы главным. Он победил бы. Мерлин, как ему нужно было победить ее.       Он был не слишком горд, чтобы признаться – по крайней мере, самому себе, – что несколько ночей подряд бродил по библиотеке только для того, чтобы попытаться застать Грейнджер не в постели. Она любила читать, и хотя он сам не заставал ее за этим занятием, знал из надежных источников, что у Всезнайки была привычка засиживаться в библиотеке допоздна.       Когда он увидел, как густые каштановые кудри пронеслись в нескольких рядах от него, его пульс участился. Драко прокрался за ней, сел с книгой перед собой так, чтобы видеть ее издалека, наблюдая исподтишка. Создавалось впечатление, что девушка всегда знала, рядом ли он; ее большие карие глаза казались почти всезнающими, когда поднимались, чтобы найти его в толпе, как будто они знали его самые сокровенные намерения.       У Грейнджер были завораживающие глаза. Он не мог этого отрицать. Когда на них падал прямой свет, они мерцали золотом, совсем как ее волосы. Поначалу он не считал ее хорошенькой: непослушные волосы, веснушки, кривые зубы, светлая, загорелая кожа; она была невысокой и раздражающей. Но при появлении на Святочном балу, она выглядела как мечта. Даже зубы у нее были нормального размера. Он был совершенно обескуражен, сбит с толку и, в некотором смысле, напуган. После этого он никогда не смотрел на нее по-прежнему, к своему большому сожалению.       Гермиона Грейнджер была умной, жестокой и, вдобавок ко всему, красивой. И она ненавидела его. Конечно, ненавидела. Он не давал ей никаких причин не делать этого, и он даже не был уверен, что хотел этого. Она была Грязнокровкой, она была лучшей подругой Шрамоголового и Вислого, и она была занудной Всезнайкой. Она просто материализовывалась в его сознании всякий раз, когда он испытывал тоску или желание. Он винил в этом гормоны.       Он наблюдал за ней в библиотеке, пока часы медленно приближались к комендантскому часу. Грейнджер была погружена в раздумья, читая книгу о древних рунах и манускриптах, и Драко знал, что она, вероятно, застряла над переводом для завтрашнего занятия. Он никогда не хотел изучать Древние руны, но мать заставила его. Когда он понял, что Грейнджер тоже посещает занятия – потому что, конечно же, как она могла не посещать их? – он нашел очень вескую причину остаться. Но это было трудно, особенно потому, что он просто хотел, на каждом уроке, чтобы профессор Бабблинг поставила его в пару с Грейнджер, но она этого так и не сделала. Если бы она это сделала, он бы сейчас сидел за этим столом, помогая Грейнджер с переводом, доказывая ей, что он не такой уж плохой.       У него зачесались руки. Он хотел покопаться в ее мозгах, узнать, что происходило в них в данный момент. Как она могла складывать все воедино? Как она могла быть такой умной?       Она всегда особым образом изгибала губы, когда сосредотачивалась, и Драко хотелось разгладить их. Возможно, поцелуем.       Нет, это было ниже его достоинства. Он не хотел целовать Грейнджер! Нет, он хотел поглотить ее, запустить пальцы в ее волосы, а затем потянуть, услышать, как она вскрикнет от боли, и вдохнуть ее запах. Это то, чего он хотел, но никогда бы этого не получил. Это приводило его в ярость. Грейнджер никогда бы не заговорила с ним иначе, чем назло, не говоря уже о том, чтобы позволить ему прикоснуться к ней. Нет, в ее глазах он был угрозой. Ну, по крайней мере, как угроза, он мог привлечь ее внимание. Он был в таком отчаянии, что считал любое внимание хорошим.       Он посмотрел на часы. Было тридцать минут первого, когда все студенты должны были быть в постелях, и он едва осознал, что библиотека опустела. Они были так увлечены этим, что мадам Пинс могла даже не знать, что они там были.       Драко стиснул челюсть и встал. Он провел рукой по волосам, поправил галстук и изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, обходительным, когда подошел к ней. – Так, так, кто у нас здесь? – Протянул он и был рад увидеть испуг в ее блестящих глазах, когда она посмотрела на него.       Она была похожа на лань, когда подняла свои широко раскрытые и испуганные глаза. От этого ему стало... тепло. – Я думал, ты знаешь, что тебе не следует вставать с постели в такое время, Грейнджер, – сказал он низким голосом.       Сначала она казалась пристыженной, когда ее щеки приобрели самый красивый розовый оттенок, прежде чем она поджала губы и выпрямилась в кресле. – Ты тоже встал с постели, Малфой.       Он выгнул бровь и указал на свой значок Инспекционной дружины. – У меня есть особые привилегии.       Она усмехнулась и нахмурилась. – Ты используешь это только для того, чтобы делать все, что хочешь! Это злоупотребление властью.       Он склонил голову набок и прислонился к книжному шкафу. Затем посмотрел на нее, оценил усталый, но неоправданно великолепный вид и ухмыльнулся. – Я мог бы показать тебе злоупотребление властью, если хочешь.       Она ахнула и поморщилась. – Ты ужасен! – Осторожнее, Грейнджер, или мне придется снять несколько баллов с Гриффиндора за твою болтливость.       Она крепко сжала губы, ее зубы застучали, прежде чем она собрала свои книги и засунула их в сумку. Она даже не взглянула на него, когда встала и решила уйти.       Драко выступил вперед, преграждая ей путь. Он всегда стремился загнать ее в угол подобным образом. – Ты думаешь, что смогла бы так легко уйти? – Дай мне пройти, Малфой, – пробормотала она. Ее глаза медленно скользнули к нему, полные ярости и унижения. – Если ты этого не сделаешь, клянусь, я наложу на тебя заклятие, длиною в год. – Ну, разве это не нахально, – усмехнулся он и посмотрел на нее. – У Грязнокровки есть когти, но она больше похожа на котенка, чем на льва.       Она могла пройти мимо него. Она выглядела так, как будто хотела этого. Он хотел, чтобы она прошла. Ей пришлось бы прикоснуться к нему, ей пришлось бы положить на него руки и физически оттолкнуть его, и он хотел это почувствовать. Он хотел почувствовать отпечаток ее маленьких рук у себя на груди, хотя бы для того, чтобы у него была причина запихнуть ее в книжный шкаф, возможно, гораздо грубее, чем она толкнула бы его, и заманить ее туда в ловушку.       Он мог видеть это, как она пыталась протиснуться мимо него, а он схватил ее за талию и прижал спиной к полкам; он мог видеть ее испуганное лицо, разинутый рот и глаза, горящие желанием. Он бы сказал ей, что она непослушная девочка, и злобно спросил, что ему с ней делать. Возможно, он бы даже набросился на нее. Он прижимался к ней бедрами, раздвигал коленом ее бедра, оказывал малейшее давление на ее нежный, сладостный центр и заставлял ее извиваться и стонать. Звучала бы она иначе, чем Пэнси? Вероятно, звучала бы. Милее. Лучше.       Но Грейнджер не заставила себя пройти мимо него. Она только сердито посмотрела на него, ее губы сжались в тонкую линию. – Дайте мне пройти, – повторила она. –Что, если мне этого не хочется? – Он дразнил ее, подстрекал и насмехался; возможно, он хотел, чтобы она снова дала ему пощечину. Салазар знал, что это вызвало у него определенные чувства. Он склонил голову набок и ухмыльнулся, подходя на шаг ближе. Он позволил своим глазам блуждать по ее фигуре: ее такая аккуратно подогнанная униформа местами помялась, галстук был немного ослаблен; она, должно быть, пыталась сдержать прическу, но та, казалось, жила своей собственной жизнью; на ее руках были чернильные пятна от заметок, которые она делала. От нее пахло яблоками, жасмином и книгами. – Что, если я предпочту оттащить тебя к Амбридж и позволить ей судить о твоем проступке? – Что, если я предпочту заявить на тебя свои права и поцелую прямо сейчас?        И вот он, страх в ее глазах. Драко впитал его, позволил ему заполнить каждую клеточку своего тела. Ему захотелось подойти еще ближе, прикоснуться к ней, прижать ее к книжной полке и просто показать ей, насколько он лучше Святого Поттера и Нищего; он почувствовал, как в животе у него шевельнулось. Становилось жарко. Он молился богам, чтобы не одеревенеть, стоя перед ней вот так. Он только смотрел на нее, полный решимости сохранять хладнокровие.       Дыхание Грейнджер было неровным, и страх в ее глазах быстро сменился яростной решимостью. Нахмурившись, она выплюнула: – Уйди с моего пути, или я заставлю тебя пожалеть, что ты этого не сделал. – Она вытащила палочку и нацелила ее ему в горло, ее рука была удивительно твердой.       Он прищурился, раздумывая. Сделает ли она это? Не ляжет спать после полуночи, а останется сидеть в библиотеке? Вероятно. У нее хватило бы наглости. Он подождал мгновение, наблюдая, как ее поза стала немного неуверенной, а лицо несколько утратило гриффиндорскую отвагу, прежде чем лениво приподнять бровь, отступить в сторону и снова прислонился к книжной полке, засунув руки в карманы брюк. – Я не собирался причинять тебе боль, Грейнджер, – сказал он, возможно, больше для себя.       Она уставилась на него, румянец на ее щеках стал еще гуще, ее палочка все еще была направлена на него. Казалось, она колебалась, всего мгновение, прежде чем усмехнуться и промчаться мимо него.       На секунду ему захотелось протянуть руку и схватить ее, не дать уйти; каково это – касаться пальцами ее кожи? Будет ли это обжигающе? Но он остался там, где был, его руки по-прежнему были в карманах. Его сердце бешено колотилось, в животе бурлил жар, и, возможно, на щеках тоже появился румянец. От нее исходил стойкий аромат яблок и жасмина. Он сильно стиснул челюсть и закрыл глаза.       Судьба была жестока, заставляя хотеть то, чего у тебя никогда не могло быть.        

*** 

      Июль 2004       Драко помешивал медную жидкость в стакане, игнорируя бесконечную болтовню Тео о его поездке в Италию. Не то чтобы он заметил, в любом случае его безраздельное внимание было приковано к Пэнси. Нет, мысли Драко были заняты намного более приятным занятием; он продолжал думать о мягкости кожи Грейнджер, о ее вкусе, яблочном аромате ее волос и ощущении ее тепла. Все это было так сюрреалистично, как во сне; иногда он даже задавался вопросом, происходило ли это на самом деле. Но он чувствовал ее запах на себе всю ночь. Даже боялся заходить в душ, опасаясь потерять ту маленькую частичку ее, которая все еще цеплялась за него. Он стиснул зубы и сделал глоток Огдена, прогоняя стыд, который поднимался внутри.       Грейнджер была Грязнокровкой. Не то чтобы он продолжал верить в Статус Крови, но она всегда была и всегда будет Грязнокровкой Грейнджер. Он не должен был хотеть ее такой, не тогда, когда их миры были такими разными, но это сводило его с ума, и так было годами. Он все еще помнил тот день, когда поддался влечению, почти одержимости. Грейнджер была маленькой дразнилкой, и она даже не знала этого. Тем не менее, это не было чертовым оправданием тому, что он сделал.       Он даже не знал, что заставило его сделать то, что он сделал той ночью в пабе. Или, может быть, он знал. Он думал, что она, возможно, флиртовала с ним, что она, возможно, хотела поцеловать его, и, возможно, даже большего. Но эта идея, конечно, была абсурдной. Он выдавал желаемое за действительное, хотя только одного, чтобы все шло по-его плану, но появилась Грейнджер, со своим «трахни меня» взглядом. Он действительно так думал, осмеливался верить в это, осмеливался надеяться – и она удивила его. Назвав его Пожирателем Смерти, она задело его за живое, сломав в нем что-то. Он был в ярости и в бреду. Он потерял контроль.       Ему не следовало делать то, что он сделал. Это было унизительно, подло. Его воспитывали лучше, и от этого у него скрутило живот от отвращения. Он был не таким человеком, и он никогда бы даже не подумал сделать что-то подобное, но правда ужалила, как жестокое заклятие – он сделал это. И ему чертовски понравилось. По иронии судьбы, она, вероятно, была единственным человеком, с которым он когда-либо терял контроль подобным образом. Он принудил ее, доведя до грани безумия алкоголем, яростью и безмерным желанием, и он полностью наслаждался этим. Это заставило его кровь закипеть. Он совершил много прискорбных поступков в своей жизни, но это была его самая низкая точка, в основном потому, что было опасно приятно, как будто годы тоски наконец подошли к концу.       Помимо предосудительной морали, это был безрассудный и рискованный шаг. Если бы она не была в этом замешана, он, скорее всего, был бы в камере предварительного заключения в Министерстве, ожидая очень короткого судебного разбирательства, прежде чем отправиться обратно в Азкабан на всю оставшуюся жизнь, если бы она не добралась до него первой и не наложила заклятие на его яйца, просто для пущей убедительности. Он, вероятно, заслужил это.       Но она была увлечена. Возможно, звезды сошлись правильно, или, возможно, он случайно выпил пузырек с Жидкой Удачей, но Золотая Девочка намочила свои трусики, когда ее жестко взяли. С одной стороны, это было последнее, чего он ожидал от такой девушки, как Грейнджер; с другой, это было именно то, чего он ожидал. Если кому-то и нужно было ослабить контроль, так это Грейнджер. Это, конечно, не было нежелательным, несмотря на его вину. Во всяком случае, это воспламенило его разум и пах. У Драко был аппетит, который был не у всех, и который, безусловно, умирал с голоду. Внезапно многие из его фантазий показались правдоподобными, при лучших обстоятельствах, конечно, но, тем не менее, правдоподобными. Сегодняшняя сцена в ее кабинете только подтвердила это еще раз.       Осознание того, что она так отреагировала на его прикосновение, заставило его воспарить, и, возможно – только возможно – она позволит ему дать ей некоторую отсрочку, хотя бы на мгновение. Салазар знал, что ему это нужно, и она, вероятно, тоже.       Он всегда удивлялся, как она могла оставаться такой сильной во всем, что произошло; если бы она получила задание убить Альбуса Дамблдора на шестом курсе, у нее бы все получилось. Ну, она бы, конечно, этого не сделала, но у нее был бы надежный план, который опозорил бы все, что сделал Драко. И она сделала бы все это сама и, вероятно, позволила бы кому-то другому приписать это себе. Например, чертову Святому Поттеру.       Он наблюдал за ней в школе, пока она следила за тем, чтобы Шрамоголовый и Вислый выжили и перешли в следующий класс. Он, наверное, не мог сосчитать, сколько раз заставал ее в библиотеке за исправлением заданий Поттера и Уизли. Она, конечно, была невыносимой всезнайкой, но где же была ее чертова гордость? Более того, он слышал, как оба мальчика, и особенно Уизли, говорили о ней за ее спиной, жалуясь на то, что она слишком властная и истеричная. Если бы Уизли время от времени не защищал ее, Драко бы удивился, почему такая умная девочка мирится с такими бабуинами. Ну, он все равно задавался этим вопросом.       Он наблюдал за ней в Министерстве с тех пор, как начал работать, наблюдая ту же картину. Более того, всякий раз, когда люди упоминали войну, им было интересно только услышать или оплакать потери и травму Поттера, но как насчет Грейнджер? У нее вошло в привычку прикрывать шрам, который так любезно подарила ей его тетя, скрывая его от посторонних глаз, но Драко знал, что он там был. Драко видел, как он делается. Ее крики все еще преследовали его во снах. С его точки зрения, Поттер и Уизли обрели бы милосердие, если бы победили Пожиратели Смерти. С ними было бы быстро покончено; возможно, с Уизли в большей степени, чем с Поттером, но Темный Лорд не стал бы тратить драгоценное время на его пытки.       Грейнджер, однако, не повезло бы так сильно. Она была такой мишенью, какой Поттер и Уизли никогда не стали бы, но он сомневался, что кто-либо из этих двух идиотов когда-нибудь поймет это. Грейнджер, в свою очередь, была достаточно умна, чтобы понять, и, казалось, не очень склонна рассказывать им. Но любой достаточно умный человек понял бы, чего Пожиратели Смерти хотели от такой хорошенькой Грязнокровки. Чего он хотел бы от такой хорошенькой Грязнокровки.       Но ей не нужно было прятаться от Драко. То, как она таяла под его прикосновениями, то, как она повиновалась, как драгоценное домашнее животное, когда он отдавал ей команды, давало ему понять, что, возможно, она ждала, когда кто-то возьмет на себя ответственность и освободит ее от этой роли. Он бы с радостью это сделал. Он бы с радостью вызвался сразиться с Грейнджер, приручить ее, несмотря на ее всезнайство и обусловленный инстинкт борьбы.       О, звуки, которые она издавала, останутся с ним навсегда. Если бы их не прервали, он овладел бы ею в тот же день. Ее щеки так ярко разрумянились, что он практически мог почувствовать пульсацию желания на самой коже. Да, прекрасно, у него были мрачные мысли подтолкнуть ее уже в архивах – что может быть лучше, чем немного потрахаться после небольшой драки? – но он взял себя в руки, прежде чем зайти слишком далеко. Она выглядела абсолютно напуганной, и хотя ей это чертовски шло, он не был настолько склонен к саморазрушению. Она заставила его потерять контроль, и ему пришлось действовать осторожно. Однако в ее кабинете стало ясно, что она хотела этого. Эта маленькая шалунья так стремилась подчиняться – она была естественной в своих действиях. Она хотела того, что он мог ей предложить, чего, казалось, не предлагал ни один другой мудак, с которым она была, и это было так чертовски прекрасно! Мысль о том, что их обоих лишили такого удовольствия, разозлила его, и он задался вопросом, сколько раз Грейнджер позволила бы себе расслабиться, прежде чем ее рациональная сторона взяла верх и она начала избегать его до конца своих дней.       Он подумал об ощущении ее волос между пальцами и стиснул челюсть. Он с трудом мог вспомнить, когда ему впервые захотелось прикоснуться к ней, схватить ее, заставить ее зашипеть от боли; он с трудом мог вспомнить, когда впервые задернул шторы на кровати с балдахином в общежитии, чтобы на мгновение погрузиться в мысли о ней и ее густых каштановых волосах. Может быть, на четвертом курсе? После Святочного бала? Нет, тогда он впервые осознал, насколько она хорошенькая. Должно быть, прошло какое-то время после этого, раз он больше не мог сдерживать свои порывы. Может быть, той весной? Да, должно быть, так оно и было, как бы ни хотелось этого признавать.       После этого он провел так много лет, пытаясь подавить растущую внутри него одержимость; сначала он думал, что это ненависть. На самом деле, он был убежден в этом, и ему это нравилось. Он мог возжелать ее из-за ненависти. Это было нормально для мальчиков-подростков, не так ли? Конечно, он ненавидел ее. Когда он понял, что дело не в этом, он попытался замаскировать свои чувства, насмехаясь над ней и мучая на каждом шагу. Возможно, это сработало ненадолго, но Драко мог так долго лгать только самому себе. Чувства, которые вызывала в нем Грейнджер, запретные мысли, которые всегда окружали ее в его сознании, лучше всего было держать под замком. Однако теперь, когда он вкусил запретный плод, он был навсегда разрушен. Как он мог когда-либо вернуться к тому, что было, зная, каково это – обладать ею? Теперь он хотел владеть ею — всей ею. – Эй, Драко! – Внезапно рявкнул Тео. – Ты вообще слушаешь?       Он моргнул, мир вокруг прояснился. Голубые глаза Тео смотрели на него, как и глаза Пэнси, сидевшей в кресле напротив. Он вздохнул сквозь стиснутые зубы и, вставая, поставил стакан на стол. – Нет, приятель. Прости. Мне нужно идти.       Тео удивленно моргнул. – Что? Уже? Еще только десять. – Да, не будь занудой, Драко, – протянула Пэнси и поджала ноги в кресле. – Да, ну, мне еще нужно кое-что сделать, – пробормотал Драко.       Тео прищурился. – Бруствер изматывает тебя, приятель.       Драко скорчил гримасу. – Я бы предпочел выполнять его приказы, чем потерять рассудок в камере Азкабана.       Лицо волшебника с каштановыми волосами побледнело, и он сглотнул. – Да. Конечно.       Драко сунул руки в карманы. – Извини, но я должен идти. – Да, хорошо, – вздохнул Тео. – Встретимся в Château du Boire в Пятницу? – Мы с Блейзом тоже идем, – с надеждой прощебетала Пэнси.       Драко нахмурился. – Нет, я не могу. В пятницу... – Мы знаем, что ты выпиваешь с ОМП, – вздохнула Пэнси и закатила глаза. – Я не уверена, что мне следует беспокоиться или обижаться на то, что ты проводишь свои пятницы с этими людьми. – Ну, мы все знаем, почему он там, – многозначительно сказал Тео.       Пэнси хихикнула и кивнула. – Действительно.       Драко закатил глаза. – Еще увидимся. – Он склонил голову, прежде чем направиться к камину. Бросив горсть Летучего пороха в огонь, он наблюдал, как тот позеленел. Несколько минут спустя он вышел в свою гостиную, и тряпка с каминной полки взметнулась в воздух, чтобы смахнуть излишки сажи.       В большой комнате раздался треск, и из темноты появилась домовая эльфийка. Она щелкнула пальцами, и квартира заполнилась светом. – Хозяин! Поппи приготовила для вас ужин. Он теплый и ждет Вас на кухне. – Она поклонилась, и ее длинные уши коснулись пола. – Спасибо, Поппи, – сказал Драко и направился в кухню. Он не был особо голоден, но предпочел бы поесть, чем иметь дело с убитым горем эльфом.       Маленькое существо последовало за ним. – Поппи пополнила шкафы для молодого хозяина, и мадам Нарцисса попросила Поппи напомнить молодому хозяину о субботнем обеде в поместье.       Драко закатил глаза. – Да, да, я буду там. – Но затем он остановился и повернулся к эльфу. Сузив глаза, он пробормотал: – Поппи. Приглашала ли моя мать каких-нибудь молодых женщин на этот обед?       Эльфийка выглядела ужасно виноватой, заламывая свои худые руки. – Ну, да, Хозяин Драко. Мадам горит желанием найти жену для молодого Хозяина!       Он глубоко вздохнул и обвел взглядом потолок. – Мы все были бы в восторге, если бы юный господин нашел себе пару, – продолжила Поппи. – И... возможно, когда-нибудь в будущем у Поппи будут милые дети, которые могли бы... – Хватит, – пробормотал Драко и ущипнул себя за переносицу. Заметив слезы в пугающе больших глазах маленького существа, он вздохнул и присел перед ней на корточки. – Поппи, я знаю, ты мечтаешь о том, чтобы в доме снова появились дети, но с такими вещами нельзя торопиться.       Крупные блестящие слезы потекли из глаз эльфийки, когда она потянулась к его лицу тонкими пальцами. – Н-но Хозяин был таким счастливым ребенком, и Поппи н-нравилось заботиться о Вас!       Драко мягко улыбнулся и взял ее маленькую ручку в свою. – Я знаю, Поппи. Я знаю. Я все еще молод, ты знаешь. Спешить некуда.       Эльфийка кивнула и вытерла лицо. Затем она нахмурилась. – Хозяин Драко выглядит усталым, а в кабинете еще одно письмо от Господина Министра. Хозяин не должен так много работать!       Драко скривил губы и вздохнул, прежде чем встать. – Обещает ли Хозяин поесть? – спросила Поппи. – Да, Поппи. Обещаю, я поем.       Эльфийка кивнула и глубоко вздохнула. – Тогда спокойной ночи, Хозяин Драко. – Спокойной ночи, Поппи.       Эльфийка кивнула и несколько раз моргнула, прежде чем с треском аппарировать.       Драко сжал кулаки и направился прямиком в кабинет. На его столе лежало письмо с официальной печатью Министерства. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, прежде чем дотянуться до записки и разорвать ее. Как и в любой другой записке, подобной этой, в ней не было ничего, кроме имени.       Эбенезер Селвин.       В тот момент, когда имя запечатлелось в его памяти, бумага самоликвидировалась в его руках, охваченная пламенем. Он опустился в кресло и глубоко вздохнул. Он все еще помнил выражение лица Бруствера, когда тот вошел в камеру, это выражение презрения и ожидания. – Тебе нужно привести себя в порядок, Малфой. Это будет тяжелая работа. – Найди кого-нибудь другого. Я не хочу этого делать. – Либо ты делаешь это в качестве покаяния, либо проведешь остаток своей жизни в этой камере. Это зависит от тебя, мой мальчик, но ты всего в одном шаге от того, чтобы вернуться к своей матери. К своей жизни. – Это жестоко. – Тогда это не будет чем-то слишком незнакомым для тебя, не так ли?       Драко провел по подбородку костяшками пальцев, его зубы были так крепко сжаты, что могли хрустнуть. Взглянув на запертый верхний ящик своего стола, он тяжело сглотнул. Кингсли, конечно, был прав. Жестокость его работы не была ему незнакома; иногда он все еще слышал крики своих одноклассников во сне, крики, причиной которых был он сам. Это было покаяние, сказал ему Бруствер. Свобода за покаяние. Но это была не та свобода, которую он ожидал. Далеко не та. Но он согласился на сделку, и, несмотря на изнурительную задачу, ему нравилось все остальное, что было вдали от Азкабана.       Он закрыл глаза, вспоминая ощущение мягкой груди Грейнджер в своих ладонях, ее дрожащие стоны и солоноватый вкус пота на ее коже. Он нахмурился и снова открыл глаза. Из всех женщин в мире, конечно, это должна была быть она. Женщина, которая презирала его больше всего на свете, Золотая-блядь-Девочка и Грязнокровка.        Единственное, что не давало ему окончательно сойти с ума на шестом курсе, это мысль о том, как помучить Грейнджер дальше, потому что это было единственное взаимодействие, которое он когда-либо мог иметь с ней. В основном, он просто фантазировал о том, как будет трахать ее всевозможными способами. Эти мысли, в частности, отрезвляли его во время многих испытаний, хотя он знал, что это всего лишь фантазии.       Однако прошлые выходные все изменили. Он резко вдохнул, борясь с внезапной вспышкой желания, захлестнувшей его. Черт возьми, у него уже много лет не было такого секса. Нет, правда – у него никогда не было такого охуительного секса. Желание, охватившее его, когда она назвала его Пожирателем Смерти, застало его врасплох; не то чтобы ему нравилось, когда его так называли другие – на самом деле, он ненавидел это, – но он никогда так не реагировал. Если это было результатом того, что она назвала его Пожирателем Смерти, она могла называть его так сколько угодно. Это почти заставило его пожалеть, что он им не был. Почти.       Но у него был отвратительный день, и единственная причина, по которой он с самого начала подошел к их столику, заключалась в том, чтобы увидеть ее, единственное лекарство от его страданий. Это была единственная причина, по которой он вообще ходил в их офисы. Она. Это всегда была только она.       Он глубоко вздохнул и провел руками по лицу, прежде чем направиться в кухню. Тарелка, которую принесла Поппи, была под стазисными чарами, все еще теплая и свежая. Это была жареная утка с восхитительным соусом из красного вина, и, сидя там, в своей пустой и тихой кухне, он чувствовал себя ужасно одиноким.         

* * * 

      Ужин у Поттеров обычно проходил довольно непринужденно, но в этот раз Гермиона не чувствовала себя расслабленной, сидя перед Роном и Ванессой, держащимися за руки. Это вернуло ее на шестой курс, когда Лаванда Браун едва могла ступить шагу без своего драгоценного Бон-Бона. Ее тошнило при одной мысли об этом. И теперь ее бросили на произвол судьбы, поскольку Гарри и Джинни исчезли в кухне, чтобы приготовить десерт.              Однако Ванесса Клируотер не была Лавандой, и она была гораздо более приземленной, чем любая девушка, которую Рон приводил домой. Она была младшей сестрой Пенелопы, работала целительницей в детском отделении Святого Мунго и училась на факультете Когтевран на три года младше их в Хогвартсе. В общем, если бы она не встречалась с Роном, Гермиона, вероятно, сочла бы ее очень приятной.       – Итак, Гермиона, я так и не разобралась, чем ты занимаешься. –Ванесса нахмурила свои золотистые брови идеальной формы и поднесла бокал вина к губам. Полные, с изящным изгибом, губы, блестящие голубые глаза, несомненно хорошенькая. Очень похожа на свою сестру. Гермиона поймала себя на том, что удивляется, как кто-то мог поверить, что когда-то давным-давно она была Пенелопой Клируотер. – Я имею в виду, я знаю, что ты работаешь в Министерстве, с Гарри, но я никогда не понимала, чем ты занимаешься.       Гермиона стиснула зубы и, увидев, как женщина убирает свои идеально гладкие золотистые волосы за плечи, слишком остро осознала собственный каштановый беспорядок; у нее не было времени вернуться к себе после работы, поэтому они все еще были собраны в беспорядочный пучок, сквозь который торчала ее волшебная палочка. Ей пришлось выдавить из себя улыбку. – Ну, я работаю в основном с администрацией, но у меня двойная степень бакалавра криминологии. – Администрация? – Ванесса выгнула бровь. – Но ты Аврор, верно? По крайней мере, мне так сказал Ронни.       Ронни. Гермиона чуть не поперхнулась. Она ненавидела это прозвище, и она точно знала, что все остальные ненавидели его тоже, за исключением самого Ронни. – Ну, – сказала она затем, – я не Аврор, но я работаю с делами, занимаюсь расследованиями, слежу за тем, чтобы все в моей команде были в курсе всего, что происходит. – Итак, – сказала Ванесса, – ты что-то вроде ассистентки?       Гермиона напряглась, ее рука слишком сильно сжала свой бокал. Ванесса была из Когтеврана. Она не была глупой.       Рон сглотнул и поерзал на стуле. – Милая, я, кажется, рассказал тебе, чем она занимается. – Нет, ты этого не делал, – сказала Ванесса. – Нет, – выдавила Гермиона, – я не ассистентка. Я следователь на месте преступления. – Прославленная ассистентка. – Но ты не участвуешь в сражениях? – Большую часть времени – нет. – На самом деле, – вмешался Гарри, когда сел рядом с Гермионой, и она смогла поцеловать его – вот какое облегчение она испытала. – Гермиона сыграла решающую роль во многих наших самых громких арестах. – Правда? – Ванесса улыбнулась и моргнула. Возможно, она не хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, но так и было. – Как же так? – Ну, она просто великолепна, – Гарри ухмыльнулся и поправил очки на носу. – Работа в поле иногда может сделать тебя слепым к определенным подсказкам и связям, но они никогда не проходят мимо нашей Гермионы. – Он усмехнулся и откинулся на спинку стула, расслабляясь. – Честно говоря, я не знаю, как бы мы справились без нее.       Гермиона почувствовала, как тепло разлилось у нее в груди, в основном потому, что она знала, что это неправда. Но Гарри говорил это, чтобы защитить ее. Благослови господь его сердце. – Да, – фыркнул Рон и ухмыльнулся, – Честно говоря, я не думаю, что мы бы дожили до взрослой жизни без нее. Она такая:… ну, на Гермиону можно положиться. Она всегда выручит.       Гарри и Рон рассмеялись, а Гермиона почувствовала, как жар разлился по ее щекам. – Да, – улыбнулась Ванесса, – я помню, ты рассказывала мне об игре Рона в шахматы, когда мы встретились в первый раз.       Гермиона кивнула и сделала глоток вина. – Первый год. Он был великолепен. – Без тебя у нас бы ничего не вышло, – кивнул Рон.       Ванесса повернулась к нему и поцеловала. – Ты такой храбрый, медвежонок.       Гермиону чуть не стошнило.       Десерт подали вместе с чаем и кофе – или ликером, если хотите, – и Гермиона была благодарна, что Джинни и Гарри были такими хорошими собеседниками; она могла просто откинуться на спинку стула и не заботиться о том, чтобы быть интересной или умной. Джинни говорила о своей беременности, к большому разочарованию Рона, но Ванесса, казалось, была полностью увлечена этой темой. Она говорила о том, как сильно хочет детей и как счастлива, что у Рона есть пять братьев и сестра. Она имела в виду, что это должно быть хорошим предзнаменованием.       Гермиона отключилась. Она устала от разговоров о семье, детях и будущем. Она перестала думать об этом, когда они с Роном расстались, и при том, как складывалась ее жизнь, у нее определенно не было ни малейшего шанса на что-либо из этого.       Вместо этого ее мысли перенеслись во вчерашний день, в ее офис. Она помнила прикосновение к волосам Малфоя, жжение его губ на своей коже, давление его руки на ее горле и похотливый томный взгляд его глаз. Если бы по коридорам не ходили люди, она была уверена, что он трахнул бы ее до потери сознания.       Она знала, что ей не следует думать об этом, но какой от этого был бы вред, на самом деле? И она, и Малфой знали, что презирают друг друга, но их все равно тянуло друг к другу. Они были двумя взрослыми людьми и действовали по обоюдному согласию. Если они хотели перепихнуться, что ж… Честно говоря, она сделала бы что угодно, чтобы отвлечься от надменной Ванессы и ее сладкого мишки Ронни, и думать о том, что Драко Малфой творит с ней ужасные вещи, было не самым худшим в мире. – Гермиона?       Она вздрогнула и обвела взглядом сидящих за столом. Все смотрели на нее. – Извините?       Ванесса сладко усмехнулась. – Я спросила, встречаешься ли ты с кем-нибудь.       Гермиона растерялась от вопроса и с трудом сглотнула. – Я –нет. – Она нервно рассмеялась и инстинктивно приложила руку к горлу, прямо там, где Малфой оставил ей кровоподтек от засоса. Она знала, что действие гламурных чар еще не истекло, но все же беспокоилась, что они могли уже сойти. – У меня нет на это времени. – О, но почему? Ты такая красивая! – сказала Ванесса и коснулась ее руки. – Тебе определенно стоит попытаться найти кого-нибудь. Ты знаешь, мы не становимся моложе.       Гермиона удивленно посмотрела на нее. Ванесса Клируотер, с ее идеально золотистыми волосами, идеально ровными зубами, идеально тонкой талией и бедрами и упругой грудью двадцатилетней девушки, сидела там и говорила, что она хорошенькая. Как будто Гермиона не была ниже ростом, полнее, веснушчатая и изможденная. Несомненно, она выглядела ближе к тридцати, чем на самом деле. – Я сказала, что была занята, а не уродлива. – Но сейчас она не могла перестать думать о том, насколько Ванесса красивее ее. – Я не это имела в виду, глупышка! – Ванесса рассмеялась, и Гермиона заставила себя улыбнуться.       После этого тему закрыли, и вместо этого они заговорили о квиддиче. На этот раз Гермиона по-настоящему оценила одержимость своих друзей этим видом спорта. Когда Гарри встал, чтобы начать убирать со стола, Гермиона охотно предложила свою помощь.       На кухне она повернулась к нему и прошипела: – Я так долго не выдержу. Я достаточно настрадалась за ужином. Я иду домой. – О, брось, Гермиона, – взмолился Гарри. – Останься ненадолго. Сейчас только восемь. – Ну, Ванесса и Ронни... – Гарри поморщился при упоминании ужасного прозвища. – кажется, готовы съесть лица друг другу, и я не останусь на это шоу.       Гарри вздохнул. – Ладно. Хорошо. Тогда увидимся завтра на работе. – Да, и кстати, – сказала Гермиона, повернувшись, чтобы уйти. – Я забыл сказать тебе сегодня, что Галлахер отправил Монтегю заявку на разрешение использовать Непростительные Заклятия.       Гарри был потрясен. – Он что? Почему?       Гермиона усмехнулась и скрестила руки на груди. – Потому что до него дошел этот дурацкий слух, что Малфою разрешено ими пользоваться. – Гарри некоторое время стоял молча, у него отвисла челюсть, а Гермиона прищурилась. – Но это же всего лишь слух, не так ли? Монтегю не настолько глуп, чтобы позволить бывшему пожирателю Смерти использовать «Непростительные». Гарри?       Но он только покачал головой и нахмурил брови. – Да. Нет. Конечно, это всего лишь слухи. – Он рассмеялся и поправил очки. – Позволить Малфою, кому бы то ни было, использовать «Непростительные» – нелепо! – Да, – протянула Гермиона и еще больше сузила глаза. – Довольно нелепо. – Но ты уверена, что он делал именно это? – спросил Гарри, нахмурившись. – Я имею в виду Галлахера.       Гермиона пожала плечами. – Он положил заявление мне на стол. Вероятно, потому, что видит во мне ассистентку.       Гарри усмехнулся. – Я поговорю с ним об этом. Об обоих этих вещах. Ты следователь. И ему даже не следовало подавать заявку на что-то подобное! – Нет, Гарри, – вздохнула она. – Не надо. Мне не нужно, чтобы ты защищал меня. Я справлюсь с Галлахером. – Она пожала плечами. – Кроме того, Монтегю никогда не примет его заявку. Если уж на то пошло, мы должны позволить ему отправить ее. Я уверена, что Монтегю, или Робардс были бы рады иметь повод наорать на Галлахера.       Гарри хихикнул и кивнул. – Ты права.       Гермиона провела языком по зубам и внимательно посмотрела на него. – Значит, это все просто слухи? О Малфое и Непростительных?       Гарри поджал губы и повернулся к раковине. – Да, да, это просто слухи! Послушай, Миона, тебе не следует вмешиваться. – Вмешиваться? – Прошипела Гермиона. – Гарри Поттер, что ты имеешь в виду? – Я просто говорю о том, что... – Гарри хмыкнул и повернулся к ней, – я знаю, какого тебе приходится, но, если Монтегю узнает, что, по-твоему он санкционировал использование «Непростительных», он будет в ярости. – Он вздохнул и ущипнул себя за переносицу. – Гермиона, ты действительно думаешь, что Министерство Магии допустит Непростительные заклятия в этом послевоенном мире?       Она стиснула зубы и уставилась на него, а он уставился в ответ. Вздохнув, она кивнула. – Хорошо. Ты прав, я оставлю это. Просто пообещай мне, что ты ничего от меня не скрываешь. – Что бы я скрывал, Гермиона? – он вздохнул.       Она пожала плечами. – Ты мне скажи.       Гарри только покачал головой. – Увидимся завтра. Иди домой, поспи и забудь обо всем этом. Все очень просто – Монтегю и Робардс сражались с Пожирателями Смерти на войне. Они оба ненавидят Темную Магию. Ни один из них никогда бы этого не допустил.       Гермиона сглотнула и кивнула. – Да. Ты прав. Спокойной ночи, Гарри. – Спокойной ночи, Гермиона.       Она слабо улыбнулась ему и нырнула в гостиную пожелать спокойной ночи остальным. Джинни понимала, но Ванессе было «очень жаль», что Гермионе пришлось уйти так рано. – Когда-нибудь нам придется повторить это снова, – сказала она, когда Гермиона схватила пригоршню летучего пороха.       Она лишь вежливо улыбнулась, прежде чем шагнуть в огонь. Она не надеялась повторить это в ближайшее время.