Выбор

      Теодора Нотта уже можно было заочно считать трупом, осталось лишь определить метод экзекуции. Как он посмел. Как, чёрт возьми, он посмел сжечь дотла своё чёртово проклятое Поместье, внутри которого хранилось столько ценных вещей. В выдуманном королевстве Пэнси его, безусловно, понизили бы в должности вплоть до крестьянина и, возможно, даже крепостного — в зависимости от того, насколько мучительную смерть ему можно было бы избрать, в идеале, конечно, чтобы он скончался от болезни дёсен или погиб под копытами лошадей.       Но, Пэнс, это ведь так символично.       Это подарило эмоциональную разрядку.       Мы продали большую часть.       Большая часть — это не всё, и Пэнси всё же рассчитывала выкупить какую-то долю из того, что осталось, чтобы обелить свою репутацию в глазах преподавателей Хогвартса и всех причастных к этому месту. Она не была на хорошем счету в обществе, даже спустя несколько лет со дня окончания войны, которая не сильно-то её и затронула, не считая воспитанного в себе чувства самосохранения и обретённых некоторых неприятных качеств.       Но Минерва МакГонагалл не возражала против личной встречи с Пэнси, чтобы обсудить приобретение нескольких предметов антиквариата из Нотт-Мэнора. Среди них было несколько стеллажей для тепличных растений и мебель из гостиной, от которой почти не пахло сигаретным дымом. Но нет. Тео принял единоличное решение, что его Поместье ничего не значит, что оно нависает над ним как угроза, что от него следует избавиться.       Таким образом, спустя два дня, Пэнси, по колено погрязшая в слякоти, которая просачивалась сквозь сапоги, несмотря даже на отталкивающие чары, стояла в ожидании кареты, которая отвезет её из Хогсмида в Хогвартс. Она была готова фыркать так громко, как только могла, если бы рядом с ней стоял кто-то и мог ощутить всю силу её негодования. Но фестралы, похоже, не были в числе тех существ, способных на сочувствие. Вместо этого Пэнси фантазировала об изощрённых формах экзекуции, которым могла подвергнуть Тео.       Она не хотела так скоро сообщать Минерве МакГонагалл — страшной стерве, — что прекрасный диван семнадцатого века в французском стиле, который так заинтересовал её, был обращён в пепел благодаря исключительно тупоголовому Теодору Нотту. Если члены Совета Попечителей Хогвартса и питали слабость к раритетным предметам роскоши для обустройства тысячелетнего замка, Пэнси удовлетворит их желания.       Она глубоко вздохнула и даже испытала укол раздражения, увидев пар изо рта, который окружил её, стоило карете тронуться с места.       Но утренний диалог с матерью тоже не поспособствовал хорошему настроению Пэнси.       — А как насчет этого, милая?       Пэнси выхватила пергамент из рук матери, не обращая внимания на нарушение манер. Обдумывать своё поведение казалось просто невозможным, пока ей предстояло изучить ещё одно предложение о помолвке от тех немногочисленных женихов по всей Европе, которые были готовы запятнать свои благородные фамилии грязью, разбрасываемой Паркинсонами. Пусть и было унизительно осознавать, что у Пэнси было не так много вариантов даже для заключения стратегически выгодного брака. Поэтому, если ей и захочется грубо вырвать пергамент, агрессивно ударить чашкой чая о блюдце или совсем некрасиво съесть сэндвич, она, блять, вправе поступить именно так.       — Он вообще говорит по-английски? — спросила Пэнси, просматривая информацию о чистокровном мужчине из Венгрии, чья фамилия даже не была на слуху, и… — Он вдвое старше меня, мама.       — Твой отец тоже почти вдвое старше меня.       С губ Пэнси почти сорвался вопрос о том, как же так вышло. Но не везде была необходима прямолинейность; иногда следовало проявить утончённость. И грубое напоминание собственной матери о военных преступлениях её отца, тюремном заключении и последующем падении в глазах общества не решило бы венгерскую проблему, которая глазела на Пэнси, со страниц перед глазами. Причём слишком редко, как считала она.       — Ты отклонила все остальные предложения, которые нам поступали, но не вынесла на рассмотрение ни единого своего варианта, — губы матери сжались в тонкую линию, а руки беспокойно ёрзали по столу — левая ладонь ложилась поверх правой, затем правая поверх левой, затем снова левая поверх правой, словно мать прощупывала почву или искала цель или, возможно, хоть какое-то занятие рукам, чтобы не шлёпнуть Пэнси по лицу и не сбить с неё всю спесь.       Она будто напрашивалась на это. И матери это было так же не по душе, как и Пэнси. И пусть она и презирала это, ей тоже не нравилась ситуация, в которой они оказались.       Когда-то Пэнси с нетерпением ждала помолвки. Её готовили к этому, воспитывали так — и даже если ей не нравилась эта риторика, она не могла противостоять этому, — это стало неотъемлемой частью её мироощущения — выполнять долг перед семьей, выйти замуж, выстраивать связи в обществе, повысить социальный статус и сделать так, чтобы все завидовали её супружеской жизни.       Теперь ей нужно рассмотреть кандидатуру не моргающего венгра. Неделю назад на его месте был уныло выглядевший эстонец. Ещё за неделю до этого никого. И Грегори, чёрт его дери, Гойл немного ранее. И единственный заманчивый плюс в нём — британское происхождение.       Такими темпами Пэнси умрёт в том семейном положении, в котором, как ей казалось, должна была закончить Грейнджер, — одна и в окружении кошек. Трагично, но это лучше, чем жить в глубинке европейского континента, откуда с трудом можно добраться до ближайшего водоёма.       Пар вновь окутал Пэнси — идиотское напоминание об идиотском холоде за окном, которую она была вынуждена терпеть из-за идиотского поведения Теодора Нотта.       К чёрту его за то, что посмел упиваться счастьем, сожительствовать с Блейзом и напоминать ей о её неудачном сватовстве с глупым венгром. Её совершенно не интересовали глаза-бусинки, языковой барьер и Восточная Европа.       Пэнси выскочила из кареты и задержала взгляд на фестрале. Он казался воплощением кошмара. Олицетворением очередной уродливой вещи. Пэнси это было по душе.       Она мягко погладила его по шее, прежде чем направилась к дверям замка. И остановилась, склонив голову набок, пытаясь опознать силуэт человека, ожидающего её у дверей.       Это явно была не Минерва МакГонагалл в её суровом шотландском великолепии. Нет, это был мужчина: высокий, среднего телосложения, со светлыми волосами песочного цвета, с едва заметными кудряшками на кончиках. Только когда Пэнси подошла достаточно близко, она наконец поняла, кто предстал перед ней, и почти захлебнулась словами, спросив:       — Долгопупс?       Он то ли ухмыльнулся, то ли скривился — будто не знал, как ему следовало себя вести. Большинство людей зачастую реагировали на Пэнси точно так же. Видимо, и на её лице мелькнула тень замешательства.       — Когда ты так вырос? — спросила она. Это значилось первым пунктом в списке вопросов, на которые ей требовался срочный ответ.       — В 1997 году, — ответил он почти сразу, будто даже не стараясь обдумать свои слова.       — Хм, кажется, я не обращала внимания.       — По всей видимости, — он переместил свой вес с пяток на носок, затем отступил, чтобы открыть большие двери замка. — Минерву вызвали на встречу, ей пришлось отправиться в Лондон.       — Я только что приехала из Лондона, — возмутилась Пэнси.       — Она сказала, что ты, вероятно, вряд ли обрадуешься.       Пэнси прикусила язык. Она приехала в попытках спасти свою репутацию, стараясь заработать подобие того социального благополучия, в котором нуждалась.       — Если ты решишь остаться, то Минерва приготовила для тебя гостевую комнату. Сказала, что вернётся уже завтра, — Долгопупс, положа руку на затылок, растирал мышцы — на шее оставались розовые следы. Это сильно отвлекало.       — И что мне делать всё это время? — спросила она, пытаясь сдержать раздражение.       — Учеников не будет ещё целую неделю, — сказал Долгопупс. — Ты можешь поужинать с преподавателями.       Пэнси взглянула на огромные часы, маячащие в вестибюле, — ужин скоро будет подан. И не то, чтобы у неё вообще был выбор. По крайней мере, ещё один вечер даст ей возможность обдумать тот шквал извинений, которые ей придётся принести, возвращая Директору вместо обещанной мебели галлеоны.       Долгопупс смотрел на неё, а губы его искривились от плохо скрываемого любопытства.       О, точно. Он ждал ответа. Было действительно неприятно, что никто, казалось, не мог прочесть её мысли и сам догадаться об ответе, ведь сейчас не требовалось никакого устного подтверждения.       Пэнси пронеслась мимо него, срывая шарф с шеи, и оказалась в Большом Зале. Она замерла, по внутренностям прокатилась дрожь от воспоминаний, а тело будто в одночасье охладело несмотря даже на уютную температуру внутри. Пэнси знала, какие события произошли в этом Зале. Возможно, она и не присутствовала тогда, ведь решила спасать собственную шкуру и отказалась выбирать одну из сторон, участвующих в войне, к которой она не хотела иметь отношения.       Узурпаторы были повержены. Герои победили. История свершилась.       И Пэнси больше не возвращалась сюда.       Но именно Невилл Долгопупс — из всех людей на свете — должен был оказаться свидетелем её неспособности переварить это. Он, вероятно, посмеётся над ней, пристыдит её, скажет, что она не справилась с уготовленной судьбой, или назовёт трусихой за то, что сбежала.       Прозвучавшие слова удивили её:       — Это нормально — испытывать такие чувства.       Она не обернулась. Прошли годы — почти десять лет. И она по-прежнему ощущала магию — свою собственную, искажённую, слабую из-за испытываемого страха, возникшего вместе с воспоминаниями об этом месте.       Пэнси и не подозревала, что оставила здесь так много себя. Она стиснула зубы, поджала губы и глубоко вздохнула — её ноздри раздулись. Тогда ей казалось, что всё не так глубоко тронуло её.       Она обернулась.       — Да. Было неприятно, — Пэнси понимала, что её взгляд, скорее всего, казался пустым, ровно настолько, чтобы это было заметно. Даже Долгопупсу. — Еда по-прежнему ужасна?       — Еда по-прежнему отличная, — улыбнулся он.       Тогда она наконец внимательно осмотрела его. Он выглядел молодым. Моложе Драко. Моложе Блейза. Даже моложе Тео. В разгар зимы его кожа имела загорелый оттенок, отчего волосы тоже казались блестяще шелковистыми. Она забыла, как раздражающе мило выглядел Долгопупс в детстве. Пэнси выводило из себя, что во взрослой жизни это не так сильно изменилось: он казался добродушным, статным и, возможно, добрым.       У Пэнси в кругу общения было не так много добрых людей.       Рефлекс побудил её опустить взгляд ниже, к его левой руке. Рефлекс, рождённый из привычки анализировать супружеский расчёт.       — Ты не женат, — сказала она машинально, но прозвучало жалостно и излишне любопытно.       — И ты не замужем, — сказал он, опустив взгляд на её руку.       Пэнси нечасто выпадал шанс почувствовать себя гением. Если Грейнджер, благослови эту сучку, не поглощала всю возможность проявить себя, Драко обычно довольствовался остатками. Но это именно эта блестящая идея пришла на ум Пэнси, и только ей.       Неудивительно, что Грейнджер нравилось казаться умной.       — Ты чистокровный.       Долгопупс поёрзал на месте и прислонился к краю одного из длинных столов. Пуффендуйскому. Он скрестил руки на груди. Долгопупс был хорошо сложен; он определённо скинул вес. И он обладал Орденом Мерлина, чёрт возьми. О, она действительно была гением.       — Да, — его дружелюбный тон изменился, и один короткий слог покрылся туманом подозрения.       — Встречаешься с кем-нибудь?       Он опустил руки и упёрся обеими ладонями в стол. Сузил глаза, но в уголках губ играла улыбка. Пэнси сотни раз видела, как Драко бросал на Грейнджер один и тот же взгляд — взгляд, который спрашивал, куда ты клонишь? Она сомневалась, что кто-то когда-либо смотрел на неё подобным образом.       Люди, как правило, думали, что видели её насквозь, и их ожидания либо оправдались, либо же разбивались вдребезги.       Поток адреналина — жгучий и острый — пронзил грудь. Пэнси веселило, что Долгопупс не понимал, к чему она клонит, и ей не требовалось пробиваться сквозь трясину предубеждений.       Жаль, что ему, вероятно, не понравится предложение Пэнси. Он тихо вдохнул сквозь приоткрытые губы. Звук напоминал сдавленный смех.       — Нет, я ни с кем не встречаюсь. Ханна и я…       — О, мне не нужны детали, — сказала она, перебивая его. И с опозданием поняла, что улыбнулась в ответ. Всё складывалось идеально. — Я попрошу маму прислать соглашение о помолвке.       Она знала, на что идёт. Пэнси прекрасно представляла себе, что последует после того, как она бросит к ногам Долгопупса неожиданное предложение и потребует поднять его. Она ожидала, что он несвязно что-то пробормочет себе под нос от шока, замешательства; разглядит каплю страха в его добрых карих глазах.       Вместо этого он моргнул.       — Долгопупсы не заключали брак по договорённости на протяжении как минимум трёх поколений.       Она почувствовала, как между бровями образуется складка — вертикальный признак раздражения. Он должен был удивиться. Почему он не удивился? У добродушного Невилла Долгопупска не могло быть внутри крепкого стрежня, который не сломался бы, когда Пэнси Паркинсон огорошила его предложением о помолвке.       — Времена меняются, — парировала она и осмотрела свои ногти, покрытые тёмно-изумрудным лаком. Казалось необходимым продемонстрировать свою преданность Слизерину по возвращении сюда. Но сейчас, разглядывая идеальный маникюр и ожидая, что Невилл Долгопупс отвергнет предложение о помолвке, Пэнси ощущала себя так, будто не умела себя вести.       — Говоря откровенно, Пэнси, когда Минерва попросила меня встретить тебя, я думал, что ты даже не вспомнишь моего имени. Так что твоё предложение немного сбило меня с толку.       Тогда почему он не выглядел сбитым с толку?       — Да как я могу не помнить твоего имени? — из всего, что он сказал, именно это казалось абсурдным. Возможно, до войны о нём никто и не говорил, но… — Например, ты давал отпор Кэрроу на протяжении целого года, — заявила она. — Сомневаюсь, что вообще кто-то видел тебя без синяков на лице или разбитой губы весь седьмой курс.       Он моргнул — возможно, так и выглядит его удивление.       — Не знал, что слизеринцы замечали подобные вещи.       — У нас у всех был трудный период, знаешь, — отрезала она. Пэнси пыталась успокоиться, прислушиваясь к размеренному ритму, отбиваемому носком её же сапога по каменному полу. Ей не хотелось заново воскрешать эти воспоминания. — К тому же ты убил ту змею. Ты настоящий герой войны. Как я могла не помнить твоего имени?       Он наклонил голову — этого было вполне достаточно. Долгопупс всё ещё пытался раскусить её; это снова вызвало трепет в груди, пустило адреналин по венам. Пэнси могла стать кем угодно. Какова же удивительная возможность.       — Если ты хочешь сделать мне предложение, то сначала хотя бы угости выпивкой, — наконец сказал Долгопупс, по-прежнему наблюдая за Пэнси с долей любопытства и едва заметного веселья.       — Джентльмен должен ухаживать за дамой перед помолвкой. Я не обязана тебе ничего покупать.       — Хорошо, что мы не обручены, — сказал он, отталкиваясь от стола. — Хочешь сходить со мной в Хогсмид и заглянуть в «Три метлы»?       Незнакомая волна ностальгии охватила Пэнси. Ей даже не нравилось ходить в «Три метлы». Но минуло столько времени. И уж точно там иногда бывало весело на выходных. И, честно говоря, сейчас это не казалось худшим способом провести вечер в неожиданной компании Долгопупса.       — Я только что приехала оттуда, — пытаясь как можно грубее выплюнуть слова, заявила Пэнси, но, к удивлению, обнаружила, что нерационально довольна тем, что Невилл, казалось, видел её насквозь. У него на губах играла лукавая ухмылка.

***

      — Пэнси, мы не поженимся.       Ему нравилось использовать именно её имя. Он произносил его так, словно выращивал, лелеял, ухаживал за ним, как за одним из своих растений. Однако Пэнси вряд ли бы могла остановить его — всё-таки она действительно была названа в честь цветка.       И она вряд ли могла бы остановить себя от того, чтобы не напиться с уже довольно пьяным и весёлым Невиллом Долгопупсом.       — Ты можешь продолжать убеждать себя в этом, Долгопупс. Но, как только мы вернёмся в Школу, я сразу же напишу маме и попрошу её прислать соглашение. Это прекрасное стечение обстоятельств, — Пэнси не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла себе вести себя так раскрепощённо с кем-то помимо Тео, Блейза, Драко или Грейнджер.       — Это не прекрасное стечение обстоятельств, — сказал он, положив одну руку на колено и подавшись корпусом вперёд, ближе к Пэнси. Ближе, чем требовалось. Но такого расстояния было достаточно, чтобы она задумалась. — Мы даже не друзья. За эти два часа мы беседовали больше, чем за все последние пятнадцать лет.       — Мои родители даже никогда не виделись, пока не подписали соглашение о помолвке.       — Это устаревшие традиции, — Долгопупс махнул бармену, заказывая ещё напитки с небрежной уверенностью, и Пэнси никак не могла сопоставить такое поведение с тем пухлым парнем из детства, который подвергался её издёвкам. Возможно, ей не следует рассказывать ему об этом. Вероятно, он бы использовал это в качестве причины переубедить её, но вряд ли нечто подобное представлялось возможным. Она ни за что бы не проиграла в этих дебатах — Пэнси всегда добивалась своего.       — Это одна из самых древних чистокровных традиций, которые у нас остались, — сказала она. Пэнси могла бы остановиться на этом, если бы не начала пить огневиски десять минут назад. — Быть чистокровным — не всегда ужасно. У нас есть определённые правила, и да, в этом можно увидеть проблему. И не то, чтобы мне хотелось быть проданной или сосватанной, но мне не нравится также идея заключения выгодных союзов… создания маленьких семейных королевств.       — А ты рождена быть королевой, не так ли, Пэнси Паркинсон?       Тео произнёс бы это с ноткой поддразнивания, оттенком восхваления. Но Невилл Долгопупс сказал это так, как будто это было самым логичным заключением о её предназначении в жизни. И он не насмехался над ней, а просто констатировал факт.       Пэнси отпила напиток. Губ Долгопупса касалась та же улыбка, словно он физически не мог от неё избавиться. Пэнси задумалась, каково это выглядеть таким добродушным всё чёртово время? И казалось, что ей действительно хотелось узнать — просто ради интереса. Пэнси наклонилась к Долгопупсу и положила ладонь на его.       — А для чего рождён ты?       Его взгляд казался слегка мутным от спиртного. На этот раз он не моргнул, а просто глазел на Пэнси.       — Чтобы быть избранным, — сказал он низким голосом. — Но меня это не коснулось.       — Что это значит, Долгопупс?       Он поднял руку, и ладонь Пэнси соскользнула, отчего по телу разлился поток разочарования, пока Долгопупс не встал, не нарушил её личное пространство, касаясь коленом её бедра. Мужчины, которые оказывались к ней так близко, как правило, хищно пожирали её взглядом, будто ждали чего-то в ответ. Но у Невилла всё ещё играла та мягкая улыбка на губах, даже когда он коснулся её талии рукой, которую мгновение назад убрал из-под её ладони. И Долгопупс не выглядел так, словно ждал от Пэнси ответной реакции.       Он по-прежнему выглядел так, словно пытался разгадать её.       — Ты же не хочешь за меня замуж, Паркинсон.       Вот оно что. Как он посмел попробовать использовать её имя в качестве оружия против неё же? Неужели Пэнси действительно казалась такой? Резкой, обезличенной и несущей катастрофу?       — Когда ты успел стать таким обходительным, Долгопупс?       Она могла бы и не задавать этот вопрос при других обстоятельствах, но мужчина — определённо не маленький мальчик — держал руку на её талии и упирался ей в бедро. От него пахло землёй, мхом, дорогим парфюмом. Не совсем мужским, но точно не резким. И это начало туманить её разум — мысли плавились, как, вероятно, и зрение.       Долгопупс рассмеялся и поднял руку. Одним пальцем он провёл по челке Пэсни, отбросив волосы со лба. Честно говоря, это можно было приравнять к преступлению, за что полагалась смертная казнь в выдуманном королевстве, но, как монарх, с визитом приехавший в другую страну, у неё едва ли было право вершить суд.       — Я вовсе не обходительный. Но сегодня ты сделала мне предложение, так что я могу позволить себе некоторые вольности. Кроме того, ты очень красивая, — Долгопупс покраснел и на секунду выглядел так, будто хотел втолкнуть слова обратно себе в горло, если бы только мог.       Но Долгопупс был слишком близко, и Пэнси ухватилась за слова прежде, чем он отстранился.       — Тогда почему бы не жениться на мне? Я даже согласна поменять фамилию на Долгопупс, что, кстати, тоже является семейной традицией.       — Я не женюсь на тебе только потому, что считаю красивой!       — Ты прав. Ты должен жениться на мне из-за моей впечатляющей родословной.       — Ты не выставочная собака.       — Я была воспитана, чтобы ей стать.       Та самая улыбка исчезла, и Пэнси сообразила, что Невилл вовсе не шевелился. Он по-прежнему касался её ног — его барный стул пустовал. Долгопупс был так близко, что Пэнси могла видеть лёгкое подергивание его подбородка, выпячивающуюся нижнюю губу равно настолько, чтобы заметить хмурый взгляд, прежде чем он расслабил её.       Его глаза блуждали по лицу Пэнси. Он молчал. Просто опустил глаза, скользнул взглядом по носу, огибая скулы, прошёлся по всей линии подбородка, задержавшись — слишком надолго — на её губах, и последовал опять к носу, вернулся к недавно взлохмаченной чёлке и вновь столкнулся с взглядом Пэнси. И взгляд этот был тяжёлым, одурманенным алкоголем и пронизанный пониманием. Поймёт ли Долгопупус, что имела в виду Пэнси? Он, как и она сама, как и Тео, и Драко тоже, несли на своих плечах целую родословную чистокровных.       — Ты должен поцеловать меня, — сказала она, не в силах больше выдержать прикованный к себе взгляд.       — Нет, я не должен.       — Но ты хочешь.       — Не в этом дело.       — Если ты женишься на мне, то разве не было бы лучше заранее узнать, каково это? — спросила она, проникая ему под кожу — навязчиво и одновременно нет, стремясь получить именно то, чего ей хотелось именно сейчас.       — Я не женюсь на тебе, Пэнси. И я тебя не поцелую.       Он отодвинулся и вернулся на своё место, а Пэнси больше всего на свете хотелось вонзить тёмно-зелёные ногти ему в предплечье от отчаяния.       Позже той же ночью она прокручивала этот момент в своей голове снова и снова, безуспешно пытаясь уснуть. Её раздражала мысль о том, что она хотела выйти замуж за Невилла Долгопупса больше, чем он хотел жениться на ней. И она не могла перестать думать об этой улыбке, о его взгляде, который говорил, что он не может понять её полностью, и о том, что трепетало внутри, когда он находился близко к ней.       Во всех фантазиях, которые она питала относительно своего будущего, если и позволяла мужскому образу фигурировать в них, она не рассматривала на эту роль кого-то вроде Долгопупса. Она никогда не общалась с добрым, нежным мужчиной, который не лез целоваться с Пэнси, потому что красота не имела для него значения. Она уже представляла себе их королевство — и если бы Долгопупс тоже решил править с ней, то она охотно назвала бы это империей, и никак иначе. И руководила бы своей железной рукой.

***

      Минувшие десять лет не изменили того, насколько устрашающей казалась Минерва МакГонагалл с тонкими губами и свежими воспоминаниями о том, какой ученицей была Пэнси. Одно дело вести переговоры с помощью переписки, совсем другое дело — сообщать плохие новости лично. Но в мире не хватило бы пергамента, чтобы вложить в текст всё то обаяние, которым Пэнси намеревалась очаровать Директора, чтобы спасти Хогвартс и обелить репутацию.       Улыбаясь в течение нескольких часов, у Пэнси сложилось впечатление, что щёки отпадут, и после обещания найти предметам интерьера, сгоревшим в огне, аналог такого же прекрасного качества — по ещё более выгодной цене — она закончила встречу с Директором, не сомневаясь в том, что сдвинулась с мёртвой точки. Она добилась некоторого прогресса. И что ещё лучше — она предчувствовала, что могла стать в некотором роде членом Попечительского совета, если бы у неё на руках были какие-либо другие предметы искусства или мебель для продажи.       В общем, эйфорию от головокружительного успеха полностью испортил только Невилл Долгопупс.       Пэнси не нашла его ни в теплицах, ни в непосредственной близости к гостиной Гриффиндора, ни в знакомых ей кабинетах, ни в Большом зале. Она подозревала, что он избегал её.       Поэтому она покинула Хогвартс, не успев напомнить ему, что он всё же женится на ней.