Глава 2. Звездопад V

Голоса слуг и крестьян В кухне замка шум стоял с самого утра. Казаны кипели, ножи глухо стучали по деревянным доскам, но поверх всего этого звучали голоса. Повара таскали воду, поварята бегали с корзинами, старшие женщины резали овощи, и всё это сливалось в привычный беспорядочный ритм. Но в этот день, в шум примешивался иной звук — шёпот. Он рождался между резкими ударами ножей, между хлопками крышек котлов, между шагами и скрипом вёдер. Слуги говорили о том, о чём теперь говорили все — о звезде, упавшей накануне, и о человеке, которого нашли у подножия холма. — Я видела его, — уверяла юная Марис, едва не расплескав кувшин молока. — Клянусь Семерыми, он горел, когда его несли, не как человек, а как уголь в костре. Я видела! — Врёшь ты, девка, — отрезала старая Гирта, полная и строгая повариха, которая держала кухню железной рукой. Она тяжело поставила на стол корзину с яблоками и с шумом вытерла руки о передник. — Ты всегда видишь больше, чем есть. Светился он, говоришь… откуда ж ты знаешь, может, кровь у него на лице блестела в огне факелов? — Не блестела! — упрямо возразила Марис, глаза её горели. — У него глаза — как у зверя. Смотрят прямо в душу. Я видела. — Глаза как глаза, — пробурчала Гирта. — Уж больно любят вы все чудеса придумывать. Но слова Марис уже пустили корни. За соседним столом поварята переглянулись. Один мальчишка, едва ли двенадцати лет, шепнул другому: — Моя мать сказала, что он не человек вовсе. Что звезда принесла его, как вестника. — Вестника чего? — фыркнул второй, но голос его дрогнул. — Беды, — уверенно сказал первый. — Упавшие звёзды всегда к войне. Кухня загудела. Слуги подхватывали слухи быстрее, чем хлеб. — Да какой он вестник, — вставила седая Мелка, самая старая из женщин, что резала зелень у окна. Голос у неё был скрипучий, но веский. — Я таких знаков повидала немало. Когда-то в этих землях была засуха, и тоже падала звезда. Через год чума пришла. Семеро нас так проверяют. Может, и сейчас это делают. Слуги осеняли себя знаком звезды, и в кухне на миг воцарилась тишина. Даже котёл с похлёбкой словно зашумел тише. Гирта вздохнула и отрезала огромный кусок хлеба. — Проверяют нас каждый день. То песчаники на границе, то налоги, то воры на трактах. А вы — чудо, чудо! Пусть лорды о чудесах думают. А нам своё делать надо. — А если он… не простой? — упрямо прошептала Марис. — Если он знак? Гирта хлопнула ладонью по столу. — Хватит! — крикнула она. — Работать! Но даже её крик не мог прогнать тени слов. Люди снова зашептались, только тише. Одна из женщин, что была ответственной за состоянием комнаты молодой госпожи, сказала другим: — Слышала я от стража… он шёл сам. Слабый, но шёл. Как же так? После падения, после огня? Обычный человек бы в пепел обратился. — Может, он и есть пепел,— пробормотала Мелка. — Только пепел, что дышит. — А может он валириец? Не похож правда, но Таргариенам огонь не почем, как говорят. Кухня снова замерла. Кто-то осенил себя знаком звезды, кто-то покосился на дверь, словно опасался, что чужак войдёт прямо сюда.

***

За устьем реки Быстроводная, в нескольких сотых метрах от замка, лежала деревня. Несколько десятков домов, крытых соломой, коровы на пастбище, курицы на пыльных дорогах. Жизнь здесь обычно текла однообразно: то жатва, то стрижка овец, то ремонт крыш. Обычно разговоры здесь были просты — про урожай, налоги да соседские ссоры. Но в этот день говорили лишь об одном. Люди собирались на перекрёстке перед колодцем — словно сам воздух заставлял их держаться вместе. И каждый говорил об одном. — Я видел, как небо раскололось! — старый Седрик, пастух с выцветшими глазами, размахивал руками, будто показывал трещину в небесах. — Ночь разорвалась светом, словно рассвет пришёл не с востока, а прямо сверху. И звезда горела, да так ярко, что овцы мои шарахнулись, будто зверь на них кинулся! — Старик, у тебя всегда что-то мерещится, — отмахнулся крепкий крестьянин в поношенной тунике. — То вино разбавленное, то еда тухлая— всё тебе чудится. — Чудится, говоришь? — Седрик ткнул костлявым пальцем ему в грудь. — А сам что видел? — Я видел, как земля тряслась, — мрачно отозвался другой. — Домой шёл, так камни с холма покатились, будто сама гора стонала. — Видел, — твердил старый Обар, опираясь на костыль. Его голос был хриплым, но слова разносились далеко. — Видел, как огонь падал с небес. На месте том была горящая звезда, что люди нашего лорда унесли в замок. И из огня того вышел человек. — Говоришь, вышел? — недоверчиво бросил кто-то из молодых. — Его нашли почти без сознания. Не ври, старик. — Не вру, — упрямо ответил Обар. — Небо рвалось, и я клянусь Семерыми — это не к добру. Толпа загудела. Люди переглядывались, лица их были мрачны. — Я помню, — сказала пожилая женщина с ведром воды, — как в детстве тоже падала звезда. Тогда началась чума. Мой брат умер за три дня. Семеро милостивы, но если они бросают звёзды с небес, значит, грядёт кара. — Кара? — спросил кто-то. — А может, предупреждение? — А может, война, — мрачно вставил мужик с серпом. — Что ещё может означать падение с неба? Сколько раз беды приходили после таких знамений? Молодая девушка, что держала младенца на руках, заговорила тихо, но её услышали все: — Если он пришёл с небес… может, он и не человек вовсе. Может, он принесёт смерть. Толпа замолчала. Даже дети, игравшие рядом, стихли, будто почувствовали тяжесть слов. — Я слышал, — сказал молодой пастух, — что у него глаза странные. Не как у нас. Холодные. Смотрят так, что кровь стынет. — Глупец, — отозвался кто-то, но голос его звучал глухо. — Все чужаки кажутся странными. Но ты прав в одном: ничего доброго от небес не падает. Люди переглянулись. Вздохи, вздохи, как ветер между хатами. Взгляд каждого был тревожен, будто сама тень звезды всё ещё лежала над их домами. Уже к вечеру в деревне не осталось никого, кто бы говорил о звезде без страха. Одни запирали двери раньше обычного. Другие зажигали свечи в окнах и молились. Дети тянулись к матерям, чувствуя их дрожь.

***

Септон Харон Маленькая септа у подножия холма, на котором возвышался Звездопад, всегда была скромна. Белёные стены, узкие окна, внутри — запах ладана и холодного камня. Семеро смотрели со своих ниш: Мать с добрым лицом, Воин с мечом, Старица с книгой. Люди собирались сюда чаще по воскресеньям, но теперь, после падения звезды, их было втрое больше. Свечи чадили, их огонь отражался в глазах прихожан. Женщины жались к детям, старики подперли подбородки руками, мужчины стояли молча, не решаясь встретиться взглядом. Они ждали слов. Ждали, что септон объяснит то, чего они не понимали. Он вышел к алтарю. Высокий, худой, с лицом, испитым постами, он держал в руках книгу, но не открыл её. Лишь положил ладонь на обложку. — Семеро милостивы, — начал он медленно, так, чтобы каждое слово отозвалось под сводами. — Семеро ведут нас по тропам, которые мы не всегда понимаем. Но я слышу ваши страхи. Слышу, что вы говорите на дорогах, в домах и у колодцев. Да, с небес упала звезда. Да, найден человек. И вы видите в этом знак. Толпа слушала, затаив дыхание. — Звезда упала с небес. И человек явился. Это не случайность. Это испытание. Возможно — дар. Возможно — кара. Но всегда, братья и сёстры, — он поднял руку, — всегда это проверка нашей веры. Не нам знать замыслы Семерых. Небо велико, и не всё, что сверкает на нём, послано нам для беды. Быть может, это испытание веры. Быть может, предупреждение. Но прежде, чем судить, мы должны смириться. Шёпот прошёл по рядам. — Кто он? — продолжил Харон. — Демон ли? Ангел? Или просто человек, сбитый с пути? Мы не знаем. И знать, может быть, не положено. Но я скажу вам: Семеро видят всё. Толпа загудела недовольная ответом. Женщины прижимали детей крепче, мужчины качали головами. Но никто не спорил. Харон поднял голос, крепче, чем прежде: — Тише! Семеро слышат ваши слова! Не торопитесь клясть того, кого не знаете. Судья судит лишь после деяний, а не до них. Люди смолкли. Но страх не ушёл. Они переминались, переглядывались, и в каждом взгляде было недоверие. Харон чувствовал их тревогу так же остро, как собственную. В сердце его боролись два голоса. Один — голос веры, велевший найти в чуде подтверждение присутствия Семерых. Другой — голос осторожности, напомнивший, что лорд Дейн уже велел: «Не тревожить народ лишними россказнями». После службы он остался один в тёмной септе. Свечи догорали, и только один факел бросал красный свет на каменный лик Воина. Харон сел на скамью и закрыл лицо руками. Лорд хочет тишины. Народ требует ответа. А я? Что скажу я? Что это чудо? Или что это угроза? Но если промолчу, они сами выдумают страшнее. Любое чудо — шанс укрепить веру. Но и ловушка для душ слабых. Он долго сидел так, пока не решился. Поднялся, достал из шкафа перо и пергамент. Чернила легли на бумагу неровно, но твёрдо. "В Королевскую Гавань. Верховному Септону. С покорным прошением о совете. В наших землях случилось явление — звезда упала, и найден человек, появление которого люди почитают знаком. Народ тревожен. Слухи множатся. Смиренно прошу указать, как нам поступить, дабы вера не поколебалась." Он отложил перо и посмотрел на письмо. Сердце его билось тяжело. — Лорд может не одобрить, — сказал он вполголоса. — Но я пастырь этих душ. И если это чудо, Верховный Септон должен знать. Он скрепил письмо печатью и спрятал в сундук. Завтра он передаст его доверенному гонцу. В тишине септы шаги его гулко отдавались, и Харон ощущал: он сделал выбор. Теперь и он сам, и весь Звездопад были вплетены в нечто большее, чем просто слухи.

***

Казарма Звездопада В казармах Звездопада воздух всегда пах потом, железом и старым деревом. На лавках лежали кольчуги, на гвоздях висели щиты и копья, у стены стояли мечи, отточенные до блеска. Вечером там собирались стражники и рыцари, разогреваясь кружками вина и грубой бравадой. Но сегодня, как и вчера, разговор был один. — Видели его? — спросил высокий стражник по имени Тобб, снимая со стены шлем и протирая его тряпкой. — Щуплый совсем, а лица такого я в жизни не встречал. Будто не наш. — Щуплый? — усмехнулся второй, бородатый Брайен. — А ты сам видел, как его тащили? Шёл, хоть и шатался. Я бы на его месте неделю в постели провалялся. Колдун он. — Колдун? — фыркнул седой рыцарь сир Деремонд, чьи усы давно побелели. — Видел я колдунов. Все они — трусливые крысы. А этот… если он и вправду сам поднялся, значит, упрямый. Но упрямство ещё не чудо. — Упрямство, милорд? — переспросил Тобб. — Я посмотрел, как кто то из рыцарей сам попробовал бы упасть с небес. — Мальчишка, — проворчал рыцарь. — Падать с небес могут только птицы, драконы и их всадники — последних двоих больше не существует. А чужак твой… просто странник, которого вы решили окрестить диковиной. Смех пробежал среди людей, но неуверенный. — Ха, да что толку? — вмешался третий, молодой кузнечный подмастерье, таскавший угли для кузницы. — Лорд велел держать его под присмотром. Я глянул мельком: у него при себе железка странная. Не меч, не нож, не кинжал. Гладкая. Без лезвия. — Железка? — хмыкнул Брайен. — Ты бы лучше меньше пялился, пока тебя Яффет за уши не оттаскал. Мальчишка покраснел. — Я только краем глаза… Она у него всегда рядом. Спит — и рядом. Как будто это самое ценное, что у него есть. — Дурак, — отрезал Тобб. — У каждого воина есть вещь, без которой он не живёт. У меня вот шлем, у Брайена — маленький член. Они рассмеялись, и смех отозвался в каменных стенах. Но всё же напряжение не спадало. — Скажу одно, — мрачно добавил Брайен. — Лорду стоит быть настороже. Слишком много уже шепчутся. Крестьяне трясутся, женщины молятся, дети на стены лезут, чтоб посмотреть. Ничего хорошего не выйдет. В другом углу оружейной трое оружейных слуг спорили друг с другом. — Говорю тебе, — настаивал один, — у него лицо не как у нас. Слишком гладкое. И волосы странные. — Да что с того? — усмехнулся второй. — Я видел браконьера из-за Красных гор, у того вообще зубов не было. Это ж не значит, что он демон. — А я слышал, — вмешался третий, — что он говорит с самим воздухом. Будто шепчет, а слова никто не понимает. Может, это язык звёзд. Слуги захихикали, но тут же умолкли, потому что в дверь шагнул Яффет, мастер над оружием. Высокий, широкоплечий, с лицом, обветренным и суровым, он оглядел казарму, и в ней сразу стало тише. — Сколько у вас языков? — рявкнул он. — Больше, чем мечей? Солдаты перемигнулись, но молчали. — Слухи, — сказал Яффет, проходя вдоль лавок, — хуже стрел. Одной стрелой можно убить одного врага. А слух убивает десяток друзей. Я слышу, что вы говорите. О чудесах, о колдовстве. Но чужак — всего лишь человек, наш гость. Лорд Дейн сказал ясно: не разжигать костров из слов. — Но, милорд, — рискнул Тобб, — а если он и вправду… не простой? Люди боятся. Крестьяне, слуги… — Боятся, потому что вы шепчетесь, — резко перебил Яффет. — Солдат должен держать меч и язык одинаково крепко. В казарме воцарилась тишина. Яффет посмотрел на них всех, глаза его были суровы. — С этого дня, — сказал он, — всякий, кто разносит слухи, будет дежурить на стене втрое дольше. Хотите трепать языком — делайте это на ветру. Пусть замёрзнут быстрее. Над лавками пробежал ропот, но ни один не осмелился возразить. — А вы, рыцари, — обратился он к сэру Деремонду и его товарищам, — должны быть примером, а не поддакивать страхам. Если народ увидит, что даже стража боится, — что останется? Паника. Старый рыцарь недовольно нахмурился, но кивнул. Яффет остановился у выхода, бросил последний взгляд на воинов. — Запомните: враги всегда найдут дорогу. Но самое страшное — когда враг уже внутри стен. И этот враг — ваши собственные языки. С этими словами он вышел, и казарма осталась в гулкой тишине. Они замолчали. В кузнице снова зазвенел молот, безуспешно пытавшийся согнуть часть упавшей звезды, но слова остались висеть в воздухе. Для стражей он был не чудом и не проклятием. Он был загадкой. А загадки, как знал каждый солдат, редко кончались добром.

***

Мейстер Алвин Мейстер Алвин сидел в своей келье, за узким окном которой виднелся только кусок неба и верхушки башен. Свеча чадила, оставляя копоть на потолке, чернила сохли пятнами, рядом лежали пергаменты с заметками. Он всегда записывал всё, что видел и наблюдал. Так учили в Староместе: факты — оружие мейстера. Но в тот день чернила ложились на пергамент неуверенно. Рука дрожала. “Чужак остаётся слабым, но жив. Аппетит его возвращается. Раны заживают быстрее, чем ожидалось. Его разум… странен. Ум его восприимчив: он учится нашему языку, словно повторяет давно знакомые звуки. Он учится словам быстрее, чем крестьянин учится орудовать серпом. Но его глаза… они будто видят то, чего я не вижу.” Он отложил перо и потер переносицу. Перед внутренним взором вставала картина, которую он никак не мог забыть. Маленькая вещица, которую чужак хранил при себе, ожила. Металл загудел, свет загорелся, и над ней — Семеро свидетели! — возник образ человека. Настоящий, движущийся, говорящий. Алвин не мог этого объяснить. Он видел множество чудес механики: замысловатые водяные часы, шестерёнчатых птиц в Цитадели, даже алхимические лампы, что горят без масла. Но то, что он видел утром… было иным. Призрак, заключённый в железе, — думал он, — голос издалека, запечатлённый и сохранённый. Но как? Если это воспоминание, то не вроде книги или хроники — это живое воспоминание. Душа, пойманная и сохранившаяся. Как будто стекло поймало свет и отпечатало душу — но не в зеркале и не в воде, а в пустоте. Он содрогнулся. Лицо, которое говорил с чужаком, было усталым и скорбным. Слова — чужие, неразборчивые. Но тон, ритм… то было послание. Проповедь? Наказ? "Может быть, это память," — писал он в заметках. — "Запечатлённая в железе так, как мы запечатлеваем мысли на пергаменте. Но кто способен творить подобное? И если этот юноша прибыл с небес — сколько ещё знаний скрыто за ним?" Алвин откинулся на спинку стула, глядя на пламя свечи. Вера говорила бы ему, что это колдовство. Септон Харон, будь он рядом, сложил бы губы в жест неприязни, придавил ладони друг к другу как для молитвы и велел бы бросить ту мерзость во огонь. Но мейстер знал: Все что пугает — значит еще слишком далеко для понимания, людским разумом. И всё же сердце его сжимала тревога. Он видел в юноше боль и одиночество. Человек без корней опасен, — подумал он. — Он будет искать их. Здесь ли, в Дорне, или где-то дальше. И то, что он принесёт с собой, может стать либо благословением, либо проклятием. Старомест… Цитадель жаждала знаний. Там, в 2 неделях пути от Звездопада, мейстеры жили ради того, чтобы открывать тайны мира. Любое чудо должно быть исследовано. Любое знание сохранено. Он обязан отправить письмо. Мейстер поднялся, подошёл к окну. Небо было чистым, только белая полоса тянулась над горизонтом — след падшей звезды, ещё видимый в ясные дни. Он положил ладони на камень подоконника. — Если это и правда было послание, — пробормотал он, — тогда кому оно адресовано? Ему одному? Или всем нам? Свеча потрескивала. Запах воска смешался с запахом железа, что доносился со двора. Алвин закрыл глаза и тихо прошептал: — Лорд Дейн должен знать. Но не всё. Если люди услышат о голосе из железа… они сожгут и мальчишку, и меня. Он посмотрел на свою цепь, тяжёлую, с разными звеньями — железо, серебро, латунь, бронза. Каждое звено — знание, долг. Долг, который нельзя предать. И всё же… Алвин опустился обратно к столу и подумал: Письмо в Старомест отложить. Сначала — дождаться решения лорда Дейна. Но мысли не отпускали. В глубине души он чувствовал: то, что увидел — это не только память чужака. Это весть издалека. Издалека дальше, чем звёзды, дальше, чем он когда-либо мог вообразить. Лорд Эдгар Дейн Вечером замок дышал иначе. Солнце садилось за горы, окрашивая башни в алое, и ветер с реки нёс прохладу. Но в каждом дворе, в каждой комнате шёпот звучал громче обычного. На кухне служанки пересказывали друг другу новые подробности: теперь чужак уже не просто «светился», а «умел говорить на языке богов». В конюшне мальчишки утверждали, что видели, как он ходил среди зверей, и лошади не ржали, а будто кланялись. В оружейной поговаривали, что железка, которую он держал, на самом деле ключ — «ключ от небес». У ворот крестьяне сидели на камнях и делились историями, каждая из которых была ярче и страшнее предыдущей. Одни твердили, что чужак явился даровать Дейнам еще один меч. Другие — что он пришёл забрать души неверных. Дети слушали, раскрыв рты, и вечером уже сами бегали по дворам, изображая падение звезды и чужака, что встаёт из пепла. Всё это дошло до ушей Эдгара быстрее, чем он ожидал. Он стоял на стене, глядя вниз, где огни факелов мелькали у ворот, словно стая светляков. Яффет, мастер над оружием, стоял рядом, руки его были в масле и копоти. — Слышите, милорд? — сказал он, кивая вниз. — Люди уже придумали десятки сказаний. Скоро они будут клясться, что сами видели, как чужак летел с небес на крыльях из огня. Эдгар молчал. Фиалковые глаза его следили за тем, как толпа медленно рассасывалась по домам. — Воина можно усмирить, — продолжил Яффет. — Налётчиков можно отогнать. Но молва, милорд… молва — хуже чумы. Её не остановишь ни мечом, ни стрелой. Эдгар сжал кулак на каменном парапете. Он знал, что Яффет прав. Сквозь сумерки донёсся звон — деревянные мечи снова встретились во дворе, сыновья не унимались даже к ночи. Их крики и смех странно переплетались с мрачным гулом людских разговоров за стенами. Эдгар Дейн медленно выдохнул. — Порой битва с мечами проще, чем битва со словами, — сказал он, будто самому себе. Яффет кивнул, но ничего не ответил. Ветер ударил в лицо, пахнущий солью и дымом. Лорд Дейн поднял взгляд к небу. Там, где ещё виднелась белая полоса падшей звезды, сгущались сумерки. — Пора идти на ужин, старый друг, скажи сыновьям, что на сегодня достаточно. — Как прикажете, милорд. В трапезной зажгли факелы и свечи. Длинный каменный стол, покрытый грубым полотном, ломился от еды: свежий хлеб, похлёбка с бараниной, копчёная рыба, миска с финиками прямиком из Эссоса. Воздух был насыщен запахами. Эдгар Дейн сидел во главе стола. Седина в его волосах поблёскивала при свете факелов, взгляд был суров и внимателен. По правую руку от него — Алия, верная жена, подарившая ему двоих сыновей и дочку, рядом с ней Эшара, юная и любопытная, всегда тянущаяся к разговорам. Напротив нее сидели братья: Герольд, с упрямым выражением лица, и Эртур, младший, который больше слушал, чем говорил. У дальнего конца стола — Яффет, Мастер над Оружием и мейстер Алвин, который ел мало и больше смотрел, чем вкушал. Первое время трапеза проходила мирно: дети спорили, кто быстрее пробежал по двору, Яффет отчитывал Герольда за кривой хват меча. Но постепенно слова начали сворачиваться к тому, что тяготело всех. — Отец, — первым решился Герольд, — люди в замке тревожны. Они спрашивают про чужака. Одни шепчут, что он посланник. Другие — что предвестник беды. Что им отвечать? Эдгар медленно отрезал кусок баранины, положил в рот, прожевал и лишь потом сказал: — Отвечать, что он человек. Не ангел, не демон. Человек. Эшара вскинула брови. — Но, отец, разве это не странно? Упасть с небес и остаться живым? Разве не Семеро послали его? Эдгар взглянул на дочь сурово. — Семеро посылают испытания, а не сказки. За столом повисла тишина. Яффет нахмурился: — Народ боится. В казармах и в деревнях слова множатся быстрее огня. Я стараюсь гасить их, милорд, но слухи живут дольше, чем приказы. Алвин заговорил тихо, но настойчиво: — Если позволите… Септон Харон уже думает обратиться Великому Септону, тот сочтёт это чудом. Может быть, стоит решить — кто будет первым говорить от имени Звездопада. Если мы промолчим, за нас заговорят другие. Эдгар посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не ответил. Именно в этот момент в зал вошёл юный смотритель воронятни. Он поклонился и протянул пергамент. Эдгар развернул письмо, глаза его пробежали по строчкам. Лицо стало каменным. Он зачитал вслух: — "От Дейнов из Горного Приюта. Дорогой кузен. Сообщаю вам о том, что ваш верный вассал, обзавелся первенцем и решил его назвать — Герольд. Мы слышали об упавшей звезде и спрашиваем: всё ли в порядке? Не пострадал ли Звездопад? И… может ли кузня небес дать новый меч Рассвета?" В зале повисла тяжкая пауза. Алия ахнула, как будто укололось иглой во время вязания. Эшара прикрыла рот и хихикнула, но смех её не дошёл до конца. Герольд откинулся назад, спинка скамьи скрипнула. Эртур застыл, словно закованный. Яффет, обычно невозмутимый, нахмурился так, что на лбу проступили глубокие складки. Алвин опустил голову. Он понимал: вопрос задан не в шутку. Родичи Дейнов давно претендуют на обладание Рассветом. Эдгар положил письмо на стол. — Вот и началось, — сказал он мрачно. — Слухи вышли за пределы наших земель. А кузен Беррик очень толсто намекнул о желаемом подарке для наследника. В трапезной воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Никто не решался заговорить.