Звездопад VIII

Синерус Он открыл глаза ещё до рассвета. Камни под телом были холодны, а в жилах гудела тяжесть, словно он трижды прошёл через бой. Альчака изматывала не хуже стального доспеха на жаре — тело ныло, каждая мышца отзывалась болью, но дыхание его было ровным, а разум — ясным. Синерус поднимался медленно, словно старик, и позволил себе лишь короткий отдых. Час — не больше. Этого хватит, чтобы кости перестали трещать, а руки слушались. Он не ждал сна, лишь забвения. И оно пришло — короткое, резкое, будто нож, вонзённый в сердце темноты. Сколько он так пролежал, он не знал. Может, миг, может, час. Но когда глаза открылись вновь, небо уже светлело. Первые лучи рассвета коснулись стен Звездопада. А внизу, во дворе замка, уже раздавался звон стали. Младший сын лорда тренировался с оруженосцами и рыцарями двора. Его шаги были быстрыми, удары резкими, но в каждом чувствовалась жажда доказать — и самому себе, и отцу, и чужаку, что он достоин меча. Он двигался стремительно, слишком стремительно, будто каждый выпад должен был разрубить саму судьбу. Синерус наблюдал с галереи, опершись на холодный каменный парапет. В движениях Эртура было много злости — слишком много для того, кто лишь оттачивает мастерство. Меч свистел в воздухе, щит гулко принимал удары. Пот стекал с юного лица, но он продолжал, будто бой был не с противником, а с самим собой. — Лорд Дейн приказал отменить вашу совместную тренировку на сегодня, — сказал тихий голос рядом. Синерус повернул голову. Это был мейстер Алвин, в сером, с цепью, на которой звенья из различных металлов поблескивали в утреннем свете. — Я знаю, что ты многого не понимаешь в нашем языке и в нашей культуре, — продолжил он, внимательно глядя на чужака, — но история учит нас, что в любом мире есть понимание того, кто есть друг, а кто враг. Мы тебе не враги, Синерус, но и не друзья. Пока. — Понимаю то, что ты ска…зать, — проговорил Падаван с усилием. Мейстер чуть кивнул, как учитель, удовлетворённый попыткой ученика. — Хорошо. Тогда запомни ещё одну вещь. В каждом доме, великом или малом, есть то, что дороже золота и железа, — репутация. Люди верят в то, что видят. Они верят в силу отца и в честь сыновей. Если ты вмешиваешься в их поединки, они видят чудо, но чудеса всегда порождают страх. Страх — враг разума. Синерус прищурился, задержав взгляд на седом лице. — Но если… меч убил бы брата? Смерть хуже страха? Алвин вздохнул. — Возможно. Но человек в Дорне скорее простит смерть, чем магию. Смерть он объяснит войной, судьбой или неосторожностью. А магию — колдовством и ересью. Потому я и говорю тебе: будь сдержан. Пусть братья учатся сами, иначе никогда не станут воинами, какими им суждено стать. Синерус слегка склонил голову. — Я услышать. — Вот и хорошо, — мейстер положил ладонь на каменный парапет, глядя вниз во двор: — Видишь? Во дворе Эртур, залитый потом, бился с оруженосцем. Удары его были резкими и быстрыми, слишком яростными для учебного поединка. Он не щадил ни себя, ни соперника. Меч в его руках звенел о щит, словно хотел пробить не дерево, а судьбу. — Упрямство у него не без причины, — сказал Алвин, не отрывая взгляда. — У него есть мечта, стать достойным фамильного меча. Возможно, он сам тебе о ней расскажет. Синерус не ответил. Его взгляд оставался прикован к юноше, что бился во дворе. Он чувствовал его напряжение, как слышат скрип ножа по кости. — И всё же, — продолжил мейстер, — его ждёт дорога. Лорд уже принял решение насчёт него и тебя. Час спустя его позвали к самому лорду Эдгару.

***

Кабинет главы дома Дейнов напоминал больше оружейную, чем место отдыха: на стенах висели старые клинки, щиты с выцветшими гербами, копья и знамёна. Запах железа и масла перебивал аромат ладана, тянувшийся из малой капеллы за стеной. Лорд сидел за столом, с картой, разложенной перед ним. Морщинистые пальцы упирались в край пергамента. Его глаза — строгие, фиалковые, лишённые всякой мягкости. — Ты тренировался ночью, — сказал он без приветствия. — Слуги шепчутся. Синерус молча кивнул. — В наших землях такие, как ты, не рождались со времен Эпохи Героев, — продолжил лорд. — Но ты под моей крышей. И долг требует, чтобы я нашёл тебе применение. Он ткнул пальцем в карту. — Кочевники у границы. Мелкий налёт, но кровь прольётся. Я отправляю Эртура с Яффетом и рыцарями. Ты пойдёшь с ними. Тишина повисла тяжёлым грузом. — Ты силён, чужак, — сказал Эдгар наконец. — Но сила без долга — это пустота. Ты заплатишь за жизнь, что тебе дарована. Синерус поклонился. Ответа не требовалось.

***

Эртур Дейн Эртур ждал этого часа. С тех самых как увидел, тот меч «... лишь самый достойный из Дейнов, лучший боец, может владеть Рассветом», — проговорит тогда отец. И теперь, стоя в каменном дворе с мечами за поясом и кольчугой, ещё непривычной на плечах, он чувствовал только одно — дрожь, которую тщетно пытался скрыть. Не от холода, а от нетерпения. Наконец то, шанс. Первый боевой опыт, который покажет, чего он стоит на самом деле. Яффет, мастер над оружием, ворчал, обходя ряды конников: — Держите спины ровно, подтяните ремни. Мы идём не на ярмарку, а в гости к кочевникам. Рыцари смеялись между собой, бросая короткие взгляды на Эртура и Синеруса. Одни переговаривались о безумстве отправлять мальчишку в опасный выезд, другие же шептали, что пора ему «попробовать настоящей крови». Беррик, как всегда, привнёс шум и веселье. Он появился верхом, с бурдюком за поясом, и, осмотрев строй, громогласно объявил: — Ах, вот это мне нравится! Юные войны, старые вояки, и я посередине — лучший из обоих миров. Если уж умирать, то только весело! Эртур закатил глаза, но в глубине души был благодарен дяде: его балагурство снимало напряжение. Синерус стоял чуть в стороне, рядом с ним. Его простое облачение, без оружия, кроме металлического цилиндра на поясе, сильно контрастировало с кольчугами и щитами рыцарей и даже лошади рядом с ним были тише, чем в остальном строю. Чужак лишь провёл ладонью по гриве своей кобылы — гнедой, горячей, с норовом. Та рванула мордой, но словно подчиняясь одному лишь его взгляду, тут же успокоилась, переступив копытами и фыркнув. Эртур заметил это и не смог сдержать комментарий: — Ты нравишься животным, обычно рыцарские кони, признают только своих хозяев, и постоянно пытаются укусить незнакомцев. Синерус не ответил, только глянул на Эртура так, что тот неожиданно почувствовал — он вовсе не нуждается в доспехах, чтобы казаться воином. Тем временем, сир Яффет шагал по рядам, опираясь на копьё, которым иногда постукивал по щитам, проверяя, надёжно ли они закреплены. — Дорога длинная, — бросил он, — и кочевники не станут ждать, пока вы поправите подпруги или завяжете ремни. Всё должно быть готово сейчас. Кто не готов — останется в замке. Рыцари, в кольчугах и с копьями за спиной, выпрямили плечи. Их оруженосцы метались, проверяя ремни на седлах, проверяя щиты и шлемы. Смех в рядах то и дело прорывался, особенно там, где стоял сир Беррик. — Гляньте на нас! — воскликнул он, приподняв бурдюк, словно знамя. — Целая армия! Кочевники уже ссутся в своих собственных шатрах, почуяв, что против них едут лучшие войны Дорна — в лице десятка рыцарей, полусотни конников и двух мальчишек, одному из которых страшнее думать о том, что скажет отец, чем о клинке врага! А второй одет, как бродячий септон! — Лучше бы ты думал о том, как сам не свалишься с седла после третьего глотка, — проворчал Яффет, но в уголках губ мелькнула тень усмешки. Эртур стиснул зубы. Слова дяди были сказаны в шутку, но каждый смех рыцарей жёг, как соль на ране. Он хотел доказать им, что достоин не только шлема оруженосца, но и фамильного меча, пусть даже пока в его руках был не Рассвет, а простой закалённый клинок. Слуги и стража собрались у ворот, провожая отряд взглядами. На башне затрубил рог, гулко откликнувшийся эхом в горах. Из замка вышел лорд Эдгар. Его шаги были медленными, но взгляд — твёрдым. Рядом с ним шла леди Алия, закутав плечи в лёгкий плащ, а позади — Эшара и Герольд с перевязанной рукой. — Сын, — сказал отец, подойдя ближе, и его голос прозвучал так, что смехи стихли, — ты едешь не ради славы, не ради песни. Ты едешь ради долга. Помни об этом. — Я оправдаю ваше доверие, отец, — сказал он, едва сдерживая дрожь в голосе. — Слушай сира Яффета, — продолжил Эдгар, — и не спеши лезть вперёд. Первый бой всегда обманчив. Не думай о подвиге. Думай о том, как выжить. Эшара встала чуть ближе, её глаза блестели в утреннем свете. Она ничего не сказала, только коснулась руки брата. Беррик, не упустив момент, громко провозгласил: — Клянусь своим бурдюком, милорд, я верну вашего сына в целости, а если нет — то хотя бы его голову, чтобы она красовалась на стене замка! Смех снова прошёлся по рядам, но теперь тише, напряжённее. Синерус тем временем поднял взгляд на стены, там где было знамя Дейнов — белый меч и звезда на пурпурном поле. Его лошадь вновь фыркнула, но чужак легко провёл рукой по её шее, и та замерла, будто подчиняясь не человеку, а чему-то большему. Лорд Эдгар задержал взгляд на нём. — А ты, чужак… помни. В Звездопаде нет дармовых кусков хлеба. Ты отплатишь нам делом. Синерус лишь склонил голову, не проронив ни слова. Рог прозвучал вновь. Яффет вскинул руку: — В путь! Копыта загремели по камням двора. Впереди — десяток рыцарей, за ними их оруженосцы, затем пять десятков лёгких конников, одетых в кожаные доспехи, с копьями, луками и изогнутыми дорнийскими клинками. Их кони были быстры, выносливы, привычные к жаре и пескам. Беррик выехал вперед, взмахнув бурдюком вместо знамени: — Давненько я не нюхал пустынной пыли и не гонял песчаников. Нас ждет бой, и пусть кочевники запомнят его как худший из своих жалких дней! Эртур в последний раз обернулся. На стенах замка, под знамёнами дома, стояла семья. Мать, прижимая платок к губам, сестра с поднятым подбородком, брат, стиснувший перевязанную руку, и отец — неподвижный, словно высеченный из камня. Отряд покинул стены Звездопада под мерный звон копыт, пересек реку и двинулся на восток, в сторону горной гряды. Полдень был ясным, но воздух ещё хранил прохладу ночи, и на склонах малых гор лежал туман, цепляясь за камни, словно паутина. Яффет держался впереди, его старый, закалённый конь уверенно шагал по узкой тропе, ведущей вверх, туда, где красные скалы поднимались уступами. За ним тянулись рыцари, оруженосцы и конница. Беррик, разумеется, ехал не по строю, а то вперёд, то вбок, то и вовсе разворачивался к отряду лицом, громко рассказывая истории о том, как «пьяный, но отважный дорниец» сумел переспорить троих септонов, стоя на одной ноге и это нога была его членом. — Вечно он балагурит, — пробурчал один из рыцарей. — А вдруг кочевники услышат? — Тогда у них будет время подумать, стоит ли связываться с нами, — ответил другой, смеясь, — но вообще, так близко их не стоит ожидать. Эртур держался ближе к середине строя. Его кольчуга звенела на каждом шаге лошади, и плечи уже ныли под непривычной тяжестью. Но он не подавал виду. В груди всё ещё билось то же волнение, что и утром: это был его шанс. Его юный учитель ехал рядом. Лошадь под ним, гнедая, держалась тише прочих, будто сама знала, что её всадник был другим. Чужак сидел в седле прямо, спокойно, и взгляд его то и дело поднимался к вершинам. — Ты слишком часто смотришь по сторонам, — не выдержал Эртур. — Мы слишком близко к замку, врагов тут нет. Так близко они бы не успели подойди к нашим землям. Синерус повернул голову. Его глаза были спокойны. — Мы в походе. Я был на войне. Враги… они всегда рядом. Даже когда их не видно. — Войне? Какой? — Страшной. Самой страшной. Гражданской. Юный Дейн удивился, не зная, что еще можно спросить. Синерус, определенно, мог многое рассказать, но словарный запас его — еще недостаточен. Когда солнце, с запада, светило им прямо в спину, они поднялись выше, и тропа вилась уже меж каменных уступов. Здесь было тесно, воины двигались гуськом, копыта лошадей выбивали искры из серых плит. Яффет, не оборачиваясь, бросил: — Глаза шире. Мы в походе, быть на чеку. Кочевники не любят такие места, но это не означает, что всякой швали тут нет. Засада — вот чего ждать нужно. — Засада! — громко повторил Беррик, вытягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Ах, кузен мой, Эдгар! Жаль, ты не слышишь. Твои стены скучны, а тут — камни, туман и возможность умереть красиво! — А что может быть лучшей песней в честь моего сына, чем песчаная дорнийская кровь, пролитая мною? Только кровь просторца или штормовика! — широко ухмыльнулся кузен. — Пусть знает, что у него отец не только пьёт вино, но и режет врагов. Несколько воинов фыркнули, кто-то взмолился Войну. Эртур сжал зубы. Ему хотелось, чтобы Беррик замолчал, но голос дяди, каким-то образом, разгонял холод в этих горах. Тропа вывела их на перевал лишь к закату. И оттуда уже открывался вид на дальние просторы: волнистые долины, редкие деревни, и дальше — виноградники, где каменные стены ограждали террасы, тянувшиеся вниз, словно лестница в сердце Дорна. А ещё дальше — полоска, где зелень терялась, уступая место жёлтой земле пустоши. Там начинались земли, по которым бродили песчаники. Яффет остановил коня на перевале, поднял руку. — Переночуем внизу, у родника. Дальше — два дня пути, осталось 20 лиг пройти, может успеем быстрее к землям Тэтчей, а там дальше нас уже ждут песок и жара. Эртур посмотрел вдаль, и сердце его билось чаще. Впервые он почувствовал дыхание настоящего похода. Впереди была опасность — и возможность доказать себе и всем, что он достоин меча, достойного героя из старых сказаний. Отряд спустился к роднику уже в сумерках. Вода текла из расселины между двумя скалами, собираясь в огромную каменную чашу, которая не могла удержать всю ту воду в себе, выталкивая из себя излишки, создавая тонкие ручейки стекающие вниз. Здесь всегда останавливались путники — место было удобно: и вода чистая, и скалы с трёх сторон прикрывали лагерь. Конники быстро занялись делом: часть повела лошадей к воде, часть сняла котлы и разожгла костры. Щепа загорелась быстро, и вскоре над лагерем вился дым, а воины расселись вокруг огня. Эртур, впервые в походе, ощущал себя не мальчишкой из дома Дейнов, а воином. Кольчуга тяжела, плечи ныли, но огонь в груди горел ярко. Он сидел рядом с сиром Яффетом, внимательно слушая каждое слово мастера над оружием, ветерана войны Девятигрошевых королей. Беррик уже успел вскрыть новый бурдюк. Он сидел на плоском камне, жестикулировал так, будто перед ним был целый двор. — И вот, представьте, — вещал он, — трое рыцарей, каждый клянётся, что убил больше врагов, чем другой. Но в итоге побеждает мейстер, который так грамотно и скучно описал их подвиги в хрониках, что все трое навсегда стали посмешищем в Цитадели! Рыцари хохотали, оруженосцы переглядывались. Один из молодых войнов шепнул соседу: — Дорнийское вино для него — как кровь. Без него не обойдётся ни поход, ни пир. Тем временем Синерус сидел чуть в стороне. Он не вмешивался в разговоры, просто смотрел на огонь и слушал разговоры. Воины заметили это. — Гляди на него, — сказал один из рыцарей, кряжистый, с гладкой бородой. — Сидит, будто не среди людей, а среди теней. — Может, он и есть тень, — мрачно ответил другой. — Ходят слухи, что он остановил меч одним взглядом. А вдруг он остановит наши сердца, если ему что то не понравится? Кто-то бросил кусок хлеба в сторону Синеруса, который он неглядя поймал. — Эй, чужак! Скажи хоть слово, или у тебя тоже язык вырвали, как у сира Пейна? — Да он же нас не понимает, как та лиссенийская шлюха, которую я оприходовал в борделе, когда был в Староместе. Семеро, как же сладко она визжала! — смех заполнил стоянку. — Хватит, этих россказней, ты скорее удавишься, чем заплатишь деньги за шлюху и ты жену то, не способен удовлетворит, — ответили ему сир Деремонд, — нет, все он нас прекрасно понимает, но мне не нравится, что мою спину в бою будет прикрывать он, не доверяю я ему. — Довольно! — бросил Эртур. — Он идёт с нами. Отец приказал. Кто смеёт насмехаться над выбором Лорда Дейна? Тишина повисла, лишь трещал костёр. Рыцари переглянулись, кто-то фыркнул, но больше слов не последовало. Синерус поднял глаза на Эртура. В его взгляде не было благодарности — лишь спокойствие, словно он ждал этого. — Ты защищаешь, — тихо сказал он, — не нужно. Слова — пустота. Пусть смеются. Сила — в спокойствии. Эртур хотел возразить, но не нашёл слов. Вместо этого сел обратно. Сир Яффет кивнул одобрительно: — Молодец, что встал за спутника. Но запомни: уважение не просят. Его завоевывают. Ночь развернулась над лагерем, звёзды усыпали небо. Казалось, воздух стал тяжелее. Несколько войнов встали на караул. Остальные легли спать, кто прямо на плащах у костров, кто ближе к лошадям.