Глава 3. Дорнийская Пустыня I

Эртур Дейн Утро встретило их холодным ветром, что гулял меж скал, и напряжением в воздухе. Отряд тронулся в путь на рассвете, оставив позади шум родника и запах догорающих костров. Дорн здесь ещё не был бесплодным. Склоны холмов были изрезаны террасами, сложенными из красного и желтого камня. На них зеленели рядами оливковые рощицы и виноградники, а в узких долинах прятались маленькие, прижатые к скалам деревушки с плоскими крышами. Воздух был наполнен запахом пыли, цветущего розмарина и жареного на углях хлеба. Они проезжали мимо таких деревень, и жизнь здесь, казалось, била ключом, невзирая на суровость земли. Дети с любопытством глазели на вооружённый отряд из-за каменных оград, женщины в цветастых платках несли кувшины с водой на головах, а старики с лицами, похожими на высохшую кожуру, сидели у дверей и что-то чинили. Мулы, навьюченные связками оливковых ветвей, лениво брели по узким тропам. — Терпеливый народ, — проворчал Яффет, кивнув на старика, который с невероятным тщанием выкладывал новую террасу из груды камней. — Камень на камне, век за веком. Люди к земле приспособились. Таким и надо быть, чтобы выжить в Дорне. Эртур смотрел на это с невольным уважением. В Звездопаде он видел силу в стали и высоких стенах. Здесь же сила была в упрямом, почти безумном трудолюбии. — Здесь живут потомки сильных людей, — негромко, будто отвечая на его мысли, сказал Беррик. Его привычная ухмылка куда-то исчезла. — Взгляни на скалу напротив. Видишь неестественный выступ? Чёрные подпалины? — ­­­­­Да, — ответил Эртур. — Следы древней крепости, что закрывала вход на земли королей Быстроводной и Звездопада со времен Первых Людей, пережившая Вторжение Ройнаров, но не пережившая ярости Вхагар, больше двух веков назад. — Беррик сплюнул. — Дракон сжег крепость дотла за то, что местный лорд отказался склонить голову, перед наездницей. Не сдались тогда. Не сдаются и сейчас. Свобода для дорнийца дороже жизни. Синерус, ехавший рядом, внимательно слушал, его взгляд скользил по террасам, по людям, по руинам. В его глазах читалось понимание — он видел не просто пейзаж, а многовековую волю к жизни. Второй день пути прошёл относительно спокойно. Они миновали десяток таких же деревень, и везде их встречали насторожённо, но без страха. Люди Звездопада знали своих воинов. С наступлением сумерек отряд остановился на ночлег в одной из крупных деревень у подножия гор. Староста, седой как лунь дорниец с орлиным профилем, вышел навстречу. — Кров и еда есть, — сказал он, окинув взглядом отряд, — но мест мало. Рыцари и благородные господа — в моём доме и домах соседей. Остальные — в шатрах. Ночи здесь теплые, не то что в пустыне. Эртур хотел было возразить, что он предпочёл бы остаться со своими людьми, но суровый взгляд Яффета остановил его. Таков был порядок. Рыцари и оруженосцы— под крышей, простые воины — у костров. Ужин был скудным, но горячим — похлёбка с ячменём и куском жёсткой и острой баранины. После еды рыцари разошлись по предоставленным хижинам, а остальные воины стали устраиваться на ночь. Эртур вышел во двор чтобы понаблюдать, как устраивают быт войны и устроился рядом с Синерусом у потухающего костра. Несколько старых воинов у другого костра затянули негромкую, монотонную песню. Мелодия была грустной и протяжной, слова — на древнем дорнийском наречии, но некоторые фразы Эртур уловил. ...и повелели ему боги Узреть путь в ночи бездонной... Но за дар прозренья попросили Симеона отдать очи... — О чем они поют? — тихо спросил Синерус. Тот слушал, слегка склонив голову набок, его лицо было скрыто тенями. — Песня о слепом Симеоне Звездоглазом, — так же тихо ответил Эртур. — Легенде. Человеке, который променял зрение на силу. Вставил сапфиры себе в глаза, как говорят, чтобы предвидеть действия врагов, стал одним из величайших рыцарей, в век, когда их еще не существовало, сражался с адскими псами, где то у Твердыни Ночи, что на севере Вестероса. — Предвидение? Это большая цена за возможность видеть грядущее. Вместо настоящего. — проговорил Синерус. — Это всего лишь легенда, но благодаря ему среди людей зародилось искусство боя посохом с лезвиями на обоих концах, он раскручивал его, чтобы убивать сразу двух людей. И дорнийцы оказались лучшими учениками. Видимо, потому что на такой жаре не поносишь тяжелую защиту и побеждают самые ловкие, — заметил он. Песня продолжалась, её ноты сливались с треском углей: ...и шёл он по миру, не зная преград, Предвидя огонь и напасти, Но люди смеялись, встречая взглядом Его слепые, но ясные очи... Слушая древнюю мелодию, глядя на усыпанное звёздами небо и тёмные силуэты спящих воинов, Эртур почувствовал странное умиротворение. Он был частью чего-то большого и старого — этой земли, её людей, её историй. Он перевёл взгляд на Синеруса. Тот сидел неподвижно, уставившись в ночное небо своими странными глазами, в которых, казалось, отражался свет далёких звёзд. Как у того самого Симеона. Вскоре песня смолкла, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом и потрескиванием догорающих головешек. Юный Дейн, уставший от долгой дороги, завернулся в плащ и заснул под звёздами, а в ушах у него ещё долго звучала мелодия о слепом войне.

***

Солнце взошло над холмами тяжёлым, оранжево-красным диском, и отряд двинулся в путь ещё до того, как петухи в деревне успели крикнуть. Холод ночи уходил медленно, но с каждым часом в лицо начинал дуть сухой, горячий ветер, и дорога постепенно становилась тяжелее. Оливковые рощи и виноградники редели, террасы заканчивались, и земля постепенно превращалась в сухие долины. Первые признаки беды стали видны ещё на подъезде к землям Тэтчей. Там, где еще недавно бродили козы и овцы, теперь было пусто. Лишь кости, обглоданные псами, валялись в пыли, да обгоревшие колья торчали в местах, где недавно стояли загоны. — Угнали, — мрачно сказал Яффет, слезая с коня и поднимая обломанный рог козы. — Но далеко не уведёшь. Скот всегда держится воды. Значит, песчаники где-то рядом. Рыцари переглянулись, и даже Беррик на миг замолчал, всматриваясь в даль. Пустыня, которая тянулась дальше к востоку, была обманчива: там могли скрыться три десятка всадников, и никто бы не заметил, пока копыта не загремят прямо за спиной. Вскоре они наткнулись на сожжённое пастбище. Трава была выжжена, заборы сожжены, а у колодца лежал мертвец — старый пастух. Его копьё было переломано, но в пальцах он всё ещё держал обугленный обломок древка. Казалось, он умирал, не выпустив оружия до конца. Эртур спешился. Его сердце билось быстро, но не от страха — от ярости. — Их было слишком много, — сказал он сквозь зубы. — у него не было и шанса. — Он сделал то, что должен был, — отозвался Яффет, присев на корточки и глядя на рану в боку мертвеца. — Они пришли неожиданно, но он успел предупредить своих. Войны обнаружили следы. Люди ушли на восток. Верно, к крепости Баудвика. Яффет собрал рыцарей. Перед ними на земле лежала карта — грубый пергамент с метками деревень и крепостей. — Мы не знаем, где они именно и их реальную численность, — сказал он, его голос звучал твёрдо. — Но ясно одно: скот они увели к воде. Они должны двигаться медленно. А вода в этих землях — редкость. У них три пути: к маленьким речкам юго-востока питающих Летнее море, на восток в глубь пустыни к их территориям, прямо за крепостью Тэтчей. И на северо-восток, к оазисам известным только им. Беррик, лениво попивая из бурдюка, усмехнулся: — Разделиться, значит? Плохая затея. Песчаники не жалкое ополчение, они умеют биться. И судя по увиденному их не жалкие 30 человек, как было указано в письме. — А сидеть на месте и ждать, пока они ударят, ещё хуже, — резко ответил Яффет. — Мы пойдём тремя отрядами. Он ткнул пальцем в карту: — Сир Деремонд поведёт 2 десятка на северо-восток. Сир Беррик — на юго-восток. Остальные со мной — к востоку, к Тэтчам, узнаем подробности, связь через разведчиков, с тройкой заводных коней. — А чужак? — спросил кто-то из рыцарей. — С кем будет он? Все взгляды упали на Синеруса. Тот молча сидел, прислонившись к камню, и словно не слышал разговора. Но когда тишина затянулась, он поднял голову. — Я идти с мальчик, — сказал он. Его голос был тих, но твёрд. — С Эртур. Кто-то усмехнулся, но Яффет кивнул. — Так и будет.

***

Сир Яффет Сэнд, Мастер над оружием Звездопада Они двинулись на восток после полудня. Солнце клонится в небо медленно, но в этих местах жара приходит быстро, как пламя кузнечного горна. Воздух гудел, кони фыркали и мотали головами. Яффет ехал впереди. Его старый жеребец держал шаг уверенно — эта тварь видела больше дорог, чем половина рыцарей в отряде. За его спиной, стройной линией, двигались конники, в кольчугах и кожаных доспехах, с копьями и изогнутыми клинками. Их было чуть больше десятка не армия, но и не жалкая дружина. — Скот угнали, дома сожгли, но людей не тронули всех. Значит, ударили, чтобы испугать, а не истребить — рассуждал в слух он сидя на лошади, заставляя думать юного Эртура. — Милосердие? — спросил один из рыцарей. Яффет бросил на него взгляд. — Нет. Это расчёт. Испуганный крестьянин бросит скот и побежит в крепость. А значит — у нас меньше пастухов, меньше еды, меньше дохода. А они уводят добычу. И уходят к воде. Эртур слушал, сжав поводья. Молодой господин кипел от ярости. — Мы должны догнать их. Они недалеко. — Не спеши, мальчик, — сказал Яффет. — Торопится только дурак.

***

Они вышли к новой разоренной стоянке местных. Стоянке — из десятка юрт. Людей было мало: пятеро убитых мужчин и двое детей. Женщин не было. Яффет осмотрел всё сам. В руинах он чувствовал себя так же уверенно, как на тренировочном дворе. Он тронул копья, что торчали из тел. Древки были дорнийские. К полудню следующего дня они достигли владений сира Баудвика Тэтча. То, что они увидели, было далеко от образцовой дорнийской усадьбы. Когда они достигли крепости Тэтчей они увидели — невысокую глинобитную стену с единственной каменной башней в центре, больше похожей на гигантский голубятник, чем на донжон. Ворота были наглухо заперты, на стенах стояли лучники — нестройная линия из каких-то стариков и подростков, сжимавших луки с безнадёжным упрямством. При виде отряда Яффета на стенах поднялась суматоха. Их впустили внутрь после коротких, напряжённых переговоров. Внутри царила такая же давка. Во дворе, обычно пустом, сейчас кипел муравейник: готовили еду в больших котлах, перевязывали раненых, чинили скудное оружие. Строения внутри теснились друг к другу, плоские крыши образовывали хаотичные ярусы. Но сейчас вся эта теснота была переполнена до невозможности. У самых стен, под скудной тенью навесов и растянутых тканей, толпились люди — женщины с испуганными глазами, старики, дети, плачущие от жары и голода. Воздух гудел от приглушённых разговоров, плача и запахов немытых тел, приготовленной на скорую руку еды и страха. Сира Баудвика Тэтча нашли в главном зале — длинной, низкой комнате, превращённой в лазарет. Он стоял над телом молодого парня с перевязанной головой и смотрел куда-то в стену пустым, выжженным взглядом. Увидев Яффета, он не проявил ни радости, ни облегчения. Только горькая усмешка тронула его потрескавшиеся губы. — Яффет. — Его голос был хриплым, как скрип несмазанных колёс телеги. — Привел подмогу? Мало. Слишком мало. — Мы получили твоё письмо, Баудвик. Три десятка кочевников — мы справимся. Где они? — Письмо? — Старый ленный-рыцарь горько рассмеялся, и смех его перешёл в надсадный кашель. — Это было тогда, когда я ещё наивно полагал, что имею дело с горсткой мародёров! Я писал, когда с востока пришло три десятка. А на следующий день подошли ещё столько же с юга. Потом еще — с севера. Они перестреляли всех моих воронов, Яффет! Расстреливали их на взлёте, словно голубей на потеху! Окружили нас, постояли денек для острастки, а потом… разделились. На мелкие банды, по десять-пятнадцать всадников, и разбежались по всей округе, словно саранча! Жгут, режут, угоняют скот. А этот бездарный ублюдок Кворгил… — Он с силой плюнул на каменный пол. — Сидит в своём Песчанике, посреди песков, как черепаха в панцире, и пальцем о палец не ударит, чтобы навести порядок в своих землях! Ему бы только налоги собирать да смотреть, чтобы пески не занесли его драгоценную крепость! Яффет молча выслушал, его лицо становилось всё мрачнее. — Где твой сын, Баудвик? Гаррин? На мгновение в глазах старого лорда мелькнула боль, сменившая ярость. — Где? — он снова закашлялся. — Кто его знает! Третий день как скрывается где-то там! — Он махнул рукой в сторону ворот. — Когда всё началось, он взял с десяток верных людей и ускакал — то ли на разведку, то ли людей спасать из дальних хуторов. Не вернулся. И вестей нет. Либо мёртв, либо окружён где-то в этих проклятых дюнах. А я сижу здесь, как крыса в западне, с толпой стариков, женщин и детей, и не могу ни помочь ему, ни даже узнать, жив ли он! Эртур, стоявший позади Яффета, сжал кулаки. Он смотрел на этого сломленного горем и яростью старика, на переполненный страдающими людьми двор и понимал — это и есть настоящая война. Не турнирные поединки, не тренировки в замке. Это грязь, кровь и беспомощность. — Мы найдём его, — твёрдо сказал Яффет, кладя руку на плечо Баудвика. — Мы теперь здесь. Расскажи всё, что знаешь о том, куда они ушли. Сир Баудвик глубоко вздохнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Ищи иголку в стоге сена, Яффет. Они везде и нигде. Но… — он подошёл к грубо сколоченному столу, где лежала потрёпанная карта его земель. — Если бы я был на месте моего мальчика… я бы попытался увести людей к старым пещерам на западе. Там, в каменных лабиринтах, можно было бы отсидеться. Но вы пришли с той стороны, — он покачал головой, и в его глазах появилась пустота.

***

План у Яффета родился не сразу. Он молча изучал карту, в то время как в крепости царила подавленная суета. Его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, скользили по пергаменту, отмечая ущелья, высохшие русла рек и немногие источники воды. — Они не воюют, — наконец проговорил он, поднимая голову и глядя на собравшихся вокруг стола рыцарей, Эртура и Синеруса. — Они охотятся. Грабят. Их сила — в скорости и внезапности. Наша — в броне, дисциплине и знании земли. Мы не будем их догонять. Мы загоним их в ловушку. Он ткнул пальцем в три точки на карте, образующие треугольник вокруг владений Тэтчей: — Они разбились на мелкие отряды? Отлично. Мы поступим так же, дождемся гонцов от наших людей и соберемся вновь. Будем действовать не в одиночку, а как свора гончих, гонящая волка на охотников. — Крепость Тэтчей остается центральным опорным пунктом. Здесь мы сосредоточим основные запасы, сюда будем свозить раненых и уцелевших людей. Укрепляем стены, организуем постоянное дежурство на вышках. Сир Баудвик командует обороной. — Разделим наших рыцарей и лучших бойцов на пять легких отрядов. Цель — не вступать в лобовые столкновения с крупными силами, а выслеживать мелкие банды, нападать на их тылы, отбивать скот, создавать у них ощущение, что за ними везде следят. Действуем быстро и безжалостно. — Каждый отряд получит зону ответственности — район вокруг одного из трех уцелевших источников воды и холмы на западе, где, по мнению Баудвика, могут скрываться его сын и беженцы. Кочевникам нужна вода для себя и скота и лошадей. Рано или поздно они придут туда. Мы будем ждать. — Каждые несколько часов легкие гонцы на быстрых конях будут курсировать между отрядами и крепостью, обновляя информацию. При обнаружении крупной силы противника — немедленно давать знать остальным, чтобы стянуть силы и уничтожить. — Главная цель. Не уничтожить каждую банду — это невозможно. Заставить их собраться обратно в кулак и разбить. Разделенные, они опасны для деревень, но бессильны против крепости и скоординированных отрядов. Собравшись в крупный отряд, они становятся заметной мишенью. — Мы выжжем их отсюда и они раз и навсегда забудут путь сюда, — мрачно заключил Яффет.

***

Первые вести от разведчиков начали поступать к вечеру. Первым вернулся гонец от сира Деремонда. Его отряд столкнулся с бандой из восьми всадников, угонявших скот к северному источнику. Кочевники были настигнуты врасплох. Короткая жестокая схватка. Трое убиты, остальные бежали, бросив добычу — два десятка овец и коз. С нашей стороны — один раненый, потерей в лошадях — нет, они уже взяли путь сюда. Второе донесение было от Беррика. Его люди наткнулись на крупный отряд — человек двадцать, медленно ведущих обоз из пленных и раненых в сторону Летнего моря — и не стали ввязываться в бой сразу, обошли, и зажали их в узком ущелье, где заранее устроили засаду с лучниками. Кочевники, попав под обстрел, не приняли боя и отступили, потеряв половину людей и весь обоз. Отряд Беррика преследовал их на почтительной дистанции, выясняя направление движения в сторону пустыни. Но вернулся чтобы сопроводить освобожденных. Яффет выслушал все донесения, его лицо было непроницаемо. — Хорошо, — отрубил он. — Режем щупальца по одному, пока не доберемся до головы.

***

Крепость Тэтчей гудела, словно потревоженный улей. Но для Яффета шум был привычным: стук молотков, гул голосов, плач детей и резкие команды рыцарей. Всё это он уже слышал не раз. Он заставил своих людей не терять ни минуты. — Каждое копьё наготове. Доспехи — почистить. Луки — натянуть новые тетивы. Стрелы — рассортировать, связать в пучки. — Он проверял всё сам, обходя двор и коротко окликая оруженосцев. — Воды в бурдюки, зерно — в мешки. Мы не знаем, где встретим врага, и не знаем, сколько придётся ждать. Но одно я знаю точно — ленивый воин мёртвый воин. Первыми прибыли люди Деремонда — уставшие, но довольные. Их трофейный скот уже блеял во дворе крепости, пугая голодных детей и стариков, собравшихся посмотреть. Пастухи, спрятавшиеся в крепости, чуть не плакали от радости, узнавая своих овец и коз. Беррик, как всегда, явился последним, но с громким шумом, словно приволок с собой не весть какую добычу. Его всадники въехали во двор, и толпа ахнула. Среди них был юноша, истощённый и окровавленный, но живой. Гаррин Тэтч. Старый Баудвик рухнул на колени, обнял сына, не веря глазам. У юноши была перебинтована голова, на руках следы верёвок, губы потрескались, глаза горели лихорадкой. Но он был жив. — Слава Дому, — прошептал Баудвик, и голос его дрогнул. Однако внимание Яффета привлекла другая фигура. Люди Беррика втащили пленного — песчаника. Его кожа была в пыли, на теле следы ожогов, лицо распухло от побоев. Он шатался, но двигался сам, хотя, казалось, любой порыв ветра мог сбить его с ног. Беррик же сиял. Его доспехи были забрызганы кровью, глаза сверкали, словно он только что вышел с пира. — Ну, господа, — начал он, громогласно, — сегодня мы имели удачу побеседовать с одним из этих сынов пустыни. И, поверьте, разговор был… душевный. Некоторые рыцари поморщились, другие ухмыльнулись, зная, что за словом "душевный" у Беррика скрывалось. — Я позволил себе применить старые трюки, — продолжил он, с ленцой поворачиваясь к Яффету и Эртуру. — Вино с солью — сушит горло так, что любой язык развяжется. Клинок в огне — тоже старый друг, если поднести близко к коже. Ах, и ещё у них, знаете ли, есть страх к воде. Удивительно, не правда ли? Песчаник и боится воды. Стоило его опустить в колодец с головой, и он сразу стал куда сговорчивее. Синерус мрачно отвёл взгляд, Эртур нахмурился, но промолчал. Лишь Яффет молча кивнул: война редко обходилась без таких приёмов, а Беррик умел добиваться сведений. — И что же он сказал? — спросил Яффет, его голос был сух, как песок. Беррик усмехнулся и вытер руки о плащ, будто стряхивая с них кровь, хотя её там не было. — Они не одна шайка. Нет. Они пришли с разных концов пустыни, из разных кланов, да-да. Младшие сыны, которым не достанется ни табунов, ни земли, ни почёта. В пустыне они никому не нужны. А тут — нашли свой способ жить. Грабить. Резать. Уводить скот. Он сделал паузу, заглядывая в лица слушающих. — Но вот что любопытно, господа. Их наняли. Кто-то прибыл на кораблях в устье Серноводной. Белые паруса, тяжёлые суда. Кто именно — он не знает. Видел только чужаков, плативших им серебром и золотом. Их задача проста: жечь, брать рабов, угонять людей и животных. Создавать хаос. Но было одно условие, одно особое требование… — Беррик слегка понизил голос, отчего слова его прозвучали особенно тяжело. — Они должны брать детей. Больше всего им нужны дети. — Дети? — переспросил Эртур, его лицо побледнело. — Дети, — подтвердил Беррик. — Для чего — он не знает. Но за каждого ребёнка платят вдвое больше, чем за взрослого. Яффет почувствовал, как в животе у него холодеет. Это уже не просто разбой. Не ради скота и не ради поживы. Здесь был замысел, тянущийся дальше пустыни. — Кто на кораблях? — тихо спросил он. Беррик развёл руками. — Не скажет. Не знает. Или уже язык ему не позволит. Но… судя по его словам, эти люди из Эссоса. Слишком богаты, слишком уверены в себе.

***

— Я хотел бы пойти с ними, — проговорил Эртур, подходя к Яффету, когда тот отдавал последние распоряжения. Его голос был сдержан, но в глазах плясали обида и нетерпение. — Я могу сражаться. Я готов. Яффет обернулся, его взгляд был тяжёлым и усталым. — Ты будешь сражаться, мальчик. Но не сегодня. Сегодня ты будешь учиться, — он положил руку на плечо Эртура, и его пальцы, грубые и мозолистые, сжались с силой, не оставляющей пространства для спора. — Моя задача — не дать тебе геройски сдохнуть, а сделать так, чтобы ты вернулся живым и полезным твоему отцу. Твой выход — в конце, когда план сработает и враг будет загнан в ловушку. А до тех пор — твоё оружие здесь, — он ткнул пальцем Эртуру в лоб. — И здесь, — в грудь. — Учись у него, — кивок в сторону Синеруса. — Раз отец разрешил тебе с ним тренироваться, что то мне подсказывает, он может научить тебя тому, чему ни один мейстер или наставник не сможет.

***

Синерус Когда последние всадники скрылись в пыли, и ворота Тэтчей снова захлопнулись, в крепости воцарилась особая, плотная тишина — не тишина мира, а тишина, которую оставляют за собой страх и усталость. Люди шептались, дети плакали, где-то завывал ветер в щелях стен. В крепости не оказалось мейстера — он полагается лишь лордам, но не владетельным рыцарям вроде Тэтчей. Здесь были только женщины, что умели накладывать простые повязки из тряпья, да старый пастух, знавший несколько трав от боли в животе. Этого было слишком мало, когда двор оказался переполнен ранеными и измученными людьми. Синерус остался. Остался, потому что умел делать то, чего здесь не умели. Воспоминания о лазаретах, о коротких уроках магистров Храма — всё это не давало мне уйти. Здесь люди нуждались не в мечах, а в руках, которые умеют остановить кровь и связать кость так, чтобы она не сдвинулась до прихода лекаря. Как говорили его наставники в храме: "Джедаи обязаны помогать тем, кто нуждается в помощи, если это возможно, и желательно быстро. Вас учат, что хотя спасение одной жизни важно, спасение многих жизней важнее. Это не значит, что джедай в любом случае должен отказаться от других задач, но требует, чтобы джедай, по крайней мере, сделал всё от него зависящее, чтобы помочь тем, кто больше других нуждался в помощи" Первое, что сделал падаван — проверил раненых. Его рука знала, где искать пульс, как делать давящую повязку, как накладывать шину из подручных средств, он не обладал нужными техниками Силы, как джедаи из корпуса целителей, но умел действовать. Схватил первый попавшийся кувшин с вином, разорвал тряпицу, промыл рану юноше, которому копьё распороло бедро. Женщины смотрели на меня с недоверием, потом с удивлением — так ловко он стянул ткань, прижал, закрепил палкой, превратив её в шину. — Он… он знает, — шептала одна, передавая ему чистый кусок ткани. Он не отвечал. Просто делал. У пастуха с пробитой грудью дыхание было хриплым, и каждый вдох отдавался бульканьем. Падаван сделал то немногое, что мог: уложил его так, чтобы кровь меньше заполняла лёгкие, закрепил повязку и велел подносить воду маленькими глотками. Он мог умереть через час, мог через день, но теперь у него был шанс. Так и потянулась время, отточенными движениями, Синерус делал все от него зависящее, дабы облегчить участь бедных людей. Вскоре к нему подошёл Гаррин Тэтч, вместе с Эртуром. Лицо первого было осунувшимся, в глазах горела лихорадка, но он не отходил, смотрел за каждым его движением. А второй слишком расстроенным, чтобы внимательно следить за его действиями, но при этом злым. — Ты… откуда умеешь так? — спросил Гаррин. Голос дрожал, словно он до конца не верил увиденному. — Война учит, — коротко ответил младший джедай. — И те, у кого есть глаза, должны видеть, как помочь. — Ну что, учитель, — бросил Эртур с вызовом в голосе. — Чему ты меня научишь, пока настоящие воины делают свою работу? Как правильно накладывать повязку или как правильно сидеть на холодной земле с закрытыми глазами? Синерус повернул к нему своё спокойное лицо, показал рукой на свободное пространство, вдали от раненых. И двинулся в ту сторону. Эртур следовал за ним. — Гнев — не советчик. Он делает быстрым не тело, а смерть. Я научу тебя быть быстрее… без гнева, — сними верхнюю одежду и пояс с мечом. — Первое, что должен понять воин, — продолжил Синерус, пока оруженосец снимал с себя кольчугу. Его речь всё ещё была медленной, с акцентом, но слова ложились чётко и ясно: — Его сила — не только в мышцах. Она — в равновесии. В понимании того, как его тело связано с землёй под ногами и воздухом вокруг. Он принял низкую стойку, расставив ноги чуть шире плеч, согнув колени и вытянув руки перед собой, ладонями вниз. — Повтори. Дыши глубоко. Почувствуй землю. Почувствуй свой вес. Ищи точку, где ты, как скала, но готов двинуться, как вода. Эртур попытался скопировать позу. Она казалась нелепой, непривычной для боя. Ноги быстро заныли. — Это бесполезно, — проворчал он, — в бою так не стоят. — В бою стоят так, чтобы побеждать, — невозмутимо парировал Синерус. — Основа. Без неё... всё кончится быстро. Держи спину... прямо. Плечи... свободно. Дыши. Да. Он заставил Эртура держать эту стойку, казалось, вечность. Потом добавил движение — медленный, плавный перенос веса с ноги на ногу, с одновременным движением рук, описывающих в воздухе круги. — Я не собираюсь становиться танцором, — сквозь зубы процедил Эртур, чувствуя, как потеет спина. — Это контроль, — поправил Синерус. — Ты учишь тело слушаться. Он не использовал Силу. Не пытался научить Эртура чувствовать её потоки. Вместо этого он показывал ему физические упражнения, отточенные Орденом за тысячелетия для тренировки тела и духа — даже тех, кто лишён дара. Медленные, изматывающие скручивания корпуса, тренирующие гибкость и устойчивость. Резкие, короткие выпады, развивающие взрывную силу без лишних затрат энергии. Дыхательные практики, чтобы успокоить сердцебиение в пылу схватки. Эртур, привыкший к грубым тренировкам с тяжёлыми мечами и щитами, поначалу скучал и злился. Но постепенно, сквозь мышечную боль и пот, к нему стало приходить понимание. Эти странные, плавные движения на самом деле заставляли работать каждую мышцу, каждую связку. Они учили его экономить силы, двигаться точнее, дышать глубже. Во время одного из упражнений на баланс, когда Эртур стоял на одной ноге с закрытыми глазами, пытаясь поймать равновесие, Синерус тихо сказал: — Твой гнев — это шум. Он мешает тебе слышать. Слышать врага. Слышать себя. Слышать бой. Я научу тебя заглушить этот шум. — И ты думаешь это мне поможет? — выдохнул Эртур, пошатываясь. Синерус подошёл, выпрямил его плечо и пытался подобрать слово: — Концентрация... Вся твоя воля и внимание должны иметь цель. Всё остальное — помеха.