ПЕРВАЯ ГЛАВА

Я понимала: он тоже кинжал. Иной, но все-таки кинжал

Северная Англия, Йоркшир

весна

      Солёный ветер с моря гулял по высоким травам на утёсе, заставляя их клониться к земле серебристыми волнами, а где-то далеко внизу, у самого подножия известковых скал, с глухим рокотом разбивался прибой, и крики чаек терялись в безбрежной синеве, что тянулась до самого горизонта.       Гермиона запрокинула голову, подставив лицо солнцу и этому свежему, бесконечно свободному дыханию океана, сжимая в пальцах стебли поникшей травы и чувствуя, как мелкая дрожь земли от волн передаётся ей в ладони, когда внезапно её размышления прервал звонкий, беззаботный смех Джинни. — …и он такой красный, как рак! — её голос ворвался в умиротворяющий шум стихии, словно солнечный зайчик. Девушка лежала на животе, подперев подбородок руками, так что её рыжие волосы, выбившиеся из-под простой соломенной шляпки, словно пытались впитать в себя всё солнце. — Буквально! От кончиков ушей и аж до… Ну, ты понимаешь. И стоит посреди ручья, а этот проклятый галчонок, которого он пытался спасти, уже давно и счастливо улетел!       Гермиона не смогла сдержать улыбки. За те несколько недель, что она стала компаньонкой младшей мисс Уизли, она уже успела узнать о каждом из её многочисленных братьев по крайней мере по одной — и всегда скандальной — истории. — Бедный Рон… Надеюсь, ему всё-таки удалось выбраться? — В итоге да, — Джинни игриво подмигнула, — но только после того, как он снял штаны, чтобы их высушить, и чуть не был арестован за нарушение общественного порядка миссис Норрис, нашей местной управляющей. О, это была эпическая битва! Он на одной ноге, в мокрой рубашке до колен, а она тычет в него зонтиком и кричит о «падении нравов»!       Их смех, лёгкий и беззаботный, слился воедино и упорхнул, подхваченный ветром, в сторону бескрайнего моря, но был внезапно прерван голосом, донёсшимся со стороны тропинки. — Девочки! Джинни! Гермиона! — На краю утёса, у извилистой тропы, ведшей вниз к дому, стояла миссис Уизли, одной рукой придерживая шляпу, а другой делая энергичный, созывающий жест. — Пора возвращаться!       Скорчив комичную гримасу, Джинни послушно поднялась, отряхнула белое платье от травинок и протянула руку Гермионе.       Поддерживая шляпки от ветра, они подбежали к миссис Уизли. Та стояла на краю тропы, щурясь от солнца и уперев руки в бока. — Артур вернулся, — сказала она, и по лёгкому беспокойству в её глазах Гермиона сразу поняла: речь не только об этом. — И с ним… гость. — Гость? — оживилась Джинни. — Кто это, мама? Новый пастор? Нет, он же уехал в деревню. Поттеры? О, может быть, это Чарли? Боже, скажи, что это Чарли, мама!       Пискнув, младшая Уизли схватила Гермиону за запястье, её тёплые пальцы дрожали от нетерпения. Покинув холмы, они вышли на просторное поле, утопающее в высокой, влажной от росы зелёно-жёлтой траве, которая клонилась к земле под порывами ветра. Вдалеке проступал силуэт Уизли-хауса — вытянутый и неровный. — Не упоминай Господа всуе, Джинни. И нет, это не Чарли, — проворчала Молли, но голос её тут же смягчился, когда она перевела взгляд на Гермиону. — Чарли — мой второй по старшинству сын, мисс Грейнджер. Сейчас он в Лондоне, подаётся на высокий пост в армии. — Зовите меня Гермионой, миссис Уизли, — очередной раз поправила девушка, чувствуя, как под тонкой кожей её запястья отзывается учащённый пульс Джинни.       Дом мистера и миссис Уизли прятался между двумя низкими холмами, заслонённый от холодного морского ветра, и был выстроен из тёмного камня, словно выросший из самой земли. Когда родились их четвёртые дети — близнецы Джордж и Фред — хозяева пристроили верхний этаж, слегка «съехавший» вбок, что придавало усадьбе живую, угловатую неровность.       Гермионе особенно нравились большие окна с деревянными ставнями, выкрашенными в нежный цвет цветущего вереска, и мраморные полы с тонкими трещинами, в которых будто застыли мгновения прошлого.       Стены дома украшали рисунки мистера Уизли — узнаваемые пейзажи Йоркшира, смешные карикатуры и маленькие забавные истории, высказанные линией карандаша. В одной из них Гермиона узнала преподавателя Джинни по ботанике — мистера Снейпа, изображённого с характерной строгостью и едва заметной тенью раздражения.       Внутри всегда пахло едой, свежей мятой и слегка тёплой древесиной. Миссис Уизли выращивала травы прямо на подоконниках, и каждый вдох наполнял комнату ароматами лета и домашнего уюта. В комнате Гермионы, расположенной почти под самой крышей, проскальзывал запах влажной земли и лёгкий намёк на скотный двор — настолько тонкий, что он становился почти частью её дыхания и постепенно начинал казаться родным.       Дом и прилегающие земли достались мистеру Уизли от его покойной тётки. Во время Великой войны дом был временно реквизирован армией, но тётке удалось вернуть его спустя несколько лет через суд. Вместе с домом к семье вернулась и крошечная часовня неподалёку — маленький уголок тишины и света, где Гермиона и Джинни любили читать вслух. — Спорим, — задержав Гермиону подальше от матери, зашипела Джинни, — я смогу в разговоре с нашим гостем одновременно произнести в предложении: свинья, копилка и очки? Спорим?       Её глаза заблестели азартом, а пальцы сжали запястье Гермионы с силой, не оставляющей сомнений в серьёзности намерений.       Они придумали эту игру случайно, когда на одном из уроков французского Гермиона попросила свою подопечную составить предложение с самыми несочетаемыми словами. С тех пор Джинни превратила это в навязчивую идею, впутывая в свои словесные эксперименты всех вокруг. Однажды Гермионе пришлось с невозмутимым видом сказать мистеру Уизли: «Доброе утро, Артур, будут ли сегодня на завтрак масло, а на ужин цыплёнок, чёрт побери». — Не сто́ит, Джин, — Гермиона осторожно высвободила руку из сжимающих пальцев подруги и прижала к груди. — А если это важный гость для твоего отца? — Папа́ только меня поддержит, Мими, — уверенно парировала Джинни, исчезая в мгновение ока вслед за миссис Уизли в тёмном проёме двери.       Гермиона осталась одна на каменном пороге, под внезапно нахлынувшим чувством тревоги. Она вздохнула, поправила сбившееся дыхание и легонько одёрнула корсет, чувствуя, как влажная ткань платья неприятно липнет к спине.       Прежде чем переступить порог, она задержалась на мгновение, поймав своё отражение в потёртом стекле дверного окошка. Кудри, с таким трудом уложенные утром в сложную причёску — наследие строгого пансиона, — теперь беспорядочно выбивались из-под шляпки, образуя растрёпанный ореол вокруг лица. Она торопливо пригладила их дрожащими пальцами, стараясь вернуть хоть намёк на приличия.       Отражение напомнило ей то, о чём так часто твердила миссис Уизли: болезнь заострила её черты, сделав лицо почти прозрачным и слишком хрупким. Сейчас, при тусклом свете, это было особенно заметно.       Сжав холодную металлическую ручку, она толкнула тяжёлую дубовую дверь. Та подалась с тихим скрипом, впуская её в небольшой, затемнённый холл. Воздух здесь пах пылью, старой древесиной и сладковатым ароматом сушёных трав, развешанных под потолком. Под ногами лежал выцветший до неопределённого оттенка ковёр, когда-то, должно быть, яркий и роскошный. Широкая лестница, ведущая на второй этаж, тонула в полумраке.              Она уже собиралась повесить свой тонкий плащ из жёлтого холста на знакомый гвоздь у двери, как вдруг из гостиной донёсся сдавленный, встревоженный голос миссис Уизли: — Мистер Малфой, умоляю... Джинни не хотела вас обидеть. Это просто... детская шалость, не более.       Слова повисли в воздухе, и тут же из гостиной стремительно вышел мужчина. Он шёл так быстро, что почти столкнулся с Гермионой, в последний момент успев схватить её за предплечья, чтобы не сбить с ног. Его пальцы были удивительно холодными даже через ткань её платья. — Прошу прощения, — пробормотал он резко, отступая на шаг, и его взгляд упал на неё.       Перед ней был человек с бледным, почти алебастровым лицом аристократа, с тонкими, плотно сжатыми губами и светлыми волосами, уложенными в идеальные, мягкие волны. Но главным были его глаза — цвета свинцового неба перед снежной бурей, холодные и пронзительные. В них не читалось ни досады, ни гнева — лишь ледяное, бездонное равнодушие, от которого перехватило дыхание. — Вам стоит быть внимательнее, — бросил он отрывисто, и его голос прозвучал тихо, но с металлической чёткостью. — Сумасшедший дом.       Одёрнув безупречные рукава сюртука, он кивнул в сторону гостиной, где замерли мистер и миссис Уизли, и, не сказав больше ни слова, вышел наружу. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что с потолка посыпалась пыль. Гермиона застыла на месте, всё ещё чувствуя ледяное прикосновение его пальцев. — Ну и что? — раздался сзади тихий, подавленный голос Джинни. — Ты, как всегда, была права. Шутить не стоило.       Гермиона медленно обернулась. Джинни стояла посреди холла, по её щекам текли слезы. — Я… я назвала его очкастой свиньёй, — выдохнула она, и в её голосе звучал ужас от содеянного.       И только теперь Гермиона рассмеялась сквозь лёгкое удивление: аккуратные очки в тонкой чёрной оправе действительно были у него на лице.