ВТОРАЯ ГЛАВА

— Сегодня же ты извинишься перед мистером Малфоем! — голос миссис Уизли звенел, как натянутая струна, разрезая душный воздух столовой. — Не заставляй меня, мама! — Джинни металась вокруг длинного дубового стола, как загнанная птица. Следы слёз давно высохли на её раскрасневшихся щеках, уступив место ярким пятнам гнева. — И ноги моей не будет в его проклятом замке!       Их голоса, острые и пронзительные, сталкивались под низкими потолками комнаты, наполняя пространство жаром противостояния. Миссис Уизли, глаза её сверкали от возмущения, шаг за шагом теснила дочь, но та ловко ускользала, продолжая свой горячий монолог.       За столом же всё выглядело иначе — там повисло тяжёлое, напряжённое молчание. Гермиона сидела, сжимая в коленях край своей юбки; пальцы её бессознательно скользили по шероховатой поверхности дубовой столешницы, выискивая невидимые зазубрины и трещины. Рядом мистер Уизли укрылся за развёрнутой газетой, но страница не шелохнулась уже добрых пять минут. Он замер, притворяясь невидимым, но белые костяшки пальцев, вцепившихся в газету, выдавали сосредоточенное напряжение.       Сделав ещё один виток вокруг стола, Джинни резко остановилась рядом с отцом, словно инстинктивно ища у него защиты. Её пальцы вцепились в рукав его поношенного пиджака, будто она была маленькой девочкой, а не почти взрослой девушкой. — Я несовершеннолетняя, мама, — в её голосе зазвенела победная нота, — неужели ты позволишь мне остаться наедине с мужчиной? Отправь мисс Грейнджер вместо меня.       Сердце Гермионы болезненно подпрыгнуло к горлу. Не то чтобы сама она горела желанием объясняться с этим человеком, которого, казалось, могла задеть любая неосторожная фраза. Что она могла ему сказать? Слушать он её всё равно не станет. — Я отправлю с тобой одного из твоих братьев! — твёрдо отрезала миссис Уизли, скрестив руки на груди.       Но тут уверенность Джинни рассыпалась, как карточный домик. Голос её задрожал, глаза налились слезами, которые на этот раз казались совсем не театральными. — Братьев? — прошептала она, и её пальцы разжали рукав отца. — Все мои братья разъехались… Им нет до нас никакого дела.       Последние слова повисли в воздухе, наполненные такой горькой правдой, что даже миссис Уизли на мгновение замерла. Опустив газету, Артур сжал пальцами руку дочери, но она, вырвавшись, тут же убежала. Где-то наверху хлопнула дверь её комнаты.       Поджав свои малиновые губы, миссис Уизли отодвинула стул и осторожно опустилась на него, мгновенно погрустнев. Её небольшие, но такие светлые глаза тоже наполнились слезами. Здесь происходило что-то личное, семейное, от чего Гермиона почувствовала себя здесь лишней. Грациозно поднявшись, она уже собралась уйти, но остановилась, чтобы попрощаться, но слова не шли. — Мои мальчики… — произнесла миссис Уизли почти шёпотом, глядя в сложенные на столе руки. — Я и не думала, что Джинни так переживает из-за их отсутствия. — Конечно переживает, Молли, — мягко перебил её Артур, обхватив ладонь жены своими большими, тёплыми пальцами. — Они её семья. Совсем скоро Рон вернётся. Он сам просил ничего не говорить Джинни. Надо только немного потерпеть.       Гермиона стояла у порога, колеблясь. Ей хотелось исчезнуть в полумраке коридора, стать невидимой, но что-то удерживало её на месте. По щекам миссис Уизли потекли слёзы, и она поспешно смахнула их уголком фартука. — Простите, — тихо сказала Гермиона. — Я пойду посмотрю, как она.       Не дожидаясь ответа, она вышла в коридор и осторожно прикрыла за собой дверь. Здесь было прохладно. Прислонившись к стене, она закрыла глаза. Сквозь вой ветра за окнами доносились приглушённые рыдания Джинни, где-то наверху, за толщей камня и дерева.       Мысль пришла внезапно, со щемящей остротой: а её собственные родители в Котсуолде? Не тоскуют ли они так же, сидя за вечерним чаем в тишине своего аккуратного домика, где теперь не слышно её шагов? Она — их единственная дочь. У мистера и миссис Уизли, по крайней мере, оставалась Джинни.       Гермиона попыталась вспомнить, когда последний раз писала домой. Кажется, сразу после выпуска из пансиона, торопясь сообщить о своём решении ехать в Йоркшир. С тех пор — лишь короткие записки вроде «у меня всё хорошо». Сделав мысленную заметку — написать длинное, подробное письмо сразу же завтра, — она толкнулась от стены и взбежала по скрипучей лестнице на второй этаж. Стены здесь были выкрашены в тёплый горчичный цвет, а все двери — одинаковые, кроме одной. Дверь Джинни выделялась кривоватым, но ярко-красным слоем краски, и эта детская упрямая дерзость заставила Гермиону невольно улыбнуться. Собравшись с духом, она дважды постучала. — Уходи, — донёсся приглушённый голос из-за двери. — Это я, Джин-Джин, — сказала Гермиона, прислонившись лбом к прохладной поверхности дерева.       За дверью на мгновение воцарилась тишина, затем послышались шаркающие шаги. Задвижка щёлкнула, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели блеснул один заплаканный глаз. — Ты пришла сказать, что я должна извиниться? — голос Джинни звучал хрипло и настороженно. — Нет. Я пришла сказать, что иногда братья бывают невыносимыми, даже когда их очень ждёшь.       Дверь отворилась чуть шире. Джинни стояла в проёме, сжав в руках мокрый носовой платок, её лицо было распухшим от слёз. — Они даже не пишут, — прошептала она.       Гермиона молча шагнула вперёд и обняла её. Комната Джинни была такой же, как и она сама — яркой и немного хаотичной. На столе валялись кисти и краски, на кровати — разбросанные книги. А на стене, испещрённой витиеватыми цветочными узорами, висел небольшой рисунок, явно написанный мистером Уизли: вся рыжеволосая семья, взявшись за руки, стояли на лужайке перед своим домом. Кто-то коричневым карандашом подписал фигуры Джорджа и Фреда, а над головой Рона кто-то изобразил свиной пятачок. Это напомнило Гермионе, с чего начался скандал. — Я схожу за тебя к мистеру Малфою, Джин.       Взвизгнув, младшая Уизли сначала оттолкнула наставницу от себя, а потом вновь притянула в свои объятия. Её игривое настроение возвращалось. — Правда? — Да, но пообещай, что мы больше не будем играть в эту дурацкую игру. — Но это весело.       Разжав объятия, Джинни рухнула в своё ветхое бесформенное кресло, взяв в руки маленький томик каких-то романтичных поэм, а Гермиона начала расставлять книги, валявшиеся на кровати, по полкам, криво подвешенным на стене. — Как видишь, это не весело, когда кого-то называют свиньёй. — Это высокомерный лорд Малфой просто чересчур ранимый. Разве тебя бы это обидело? Меня — нет. — Люди разные, Джинни. Будь я в плохом расположении духа, я могла бы обидеться. Как вообще это произошло? — Он ходит на ту же утреннюю службу, что и мы. Вернее, он впервые появился сегодня. Папа́ подошёл поздороваться и выяснил, что Малфой живёт неподалёку от нас, в Уайтхаусе. Хотя я бы сказала, что это Даркхаус. Этот замок такой мрачный. Ну и папа из вежливости пригласил его к нам. Кто же знал, что он согласится? — И как так вышло, что ты назвала его очкастой свиньей? — Я просто сказала ему, что он напоминает мне её, с папиных рисунков. Он же не знает, что на самом деле, это Перси. Сначала он был удивлён, а потом убежал. — Он сказал мне, что здесь сумасшедший дом. — Вероятно, так и есть. Но я рада, что он ушёл. Видела бы ты его. Мама предложила ему сесть, но он скривился и отказался. А ещё он спросил, подали ли мы заявку на участие в финансировании, потому что сейчас, видите ли, он помогает местным фермам. Видела бы ты папино лицо! — После моего визита, надеюсь, мы больше о нём не услышим, — подвела черту девушка.       Расставив последнюю стопку книг, Гермиона опустилась на кровать. Она скрипнула под её весом, и знакомое лёгкое покалывание в груди напомнило о месяцах, проведённых в лазарете пансиона.       Тогда, три года назад, она едва справилась с болезнью, которая выбивала силы день за днём. Сейчас это ощущение было тихим и ненавязчивым, скорее напоминанием, чем угрозой.       Гермиона повернула голову к небольшому оконцу под потолком. Сквозь мутное стекло лился яркий полуденный свет, мягкий и золотистый. За стенами дома слышался ветер, тихо играющий с ветвями, и в этом звуке угадывался приближающийся дождь — она всегда чувствовала его раньше, чем появлялись тучи. Слушая Джинни, которая тихо перечитывала любимые строчки произведений, Гермиона позволила себе закрыть глаза и на мгновение раствориться в этом спокойствии.

***

      Миссис Уизли закончила собирать корзину. Её пальцы с заботливой точностью поправляли складки на домотканых скатертях, прежде чем уложить их поверх аккуратно завёрнутых пирогов. Каждое движение было наполнено невысказанным беспокойством, которое проявлялось лишь в лёгшем напряжении вокруг её губ и в том, как она дважды переставляла баночки с лимонадом, будто от их расположения зависело нечто большее, чем просто эстетика. — Возьми, дорогая, — её голос прозвучал приглушённо, когда она протянула яства Гермионе. — Скажи ему, что мы всегда рады добрым соседским отношениям. Дети порой бывают излишне пылки в своих суждениях.       Гермиона приняла корзину, ощутив её вес — не столько физический, сколько символический. Молли задержала на мгновение свои руки поверх её пальцев, и в этом молчаливом жесте читалось всё её беспокойство. Затем она отвернулась к старому гардеробу, выдвинула ящик и извлекла оттуда сложенный зонт с набалдашником из тёмного дерева. — Лучше захвати это, — она протянула зонт. — Небо выглядит недобрым. И… постарайся не задерживаться там надолго.       Гермиона кивнула, принимая зонт. Пальцы её автоматически проверили застёжку на своём плаще, прежде чем она повернулась к двери. За её спиной миссис Уизли замерла у стола, и тихий вздох, сорвавшийся с её губ, был поглощён наступающей тишиной дома. Дверь закрылась за Гермионой беззвучно.       Воздух снаружи был тяжёл и неподвижен, наполненный предгрозовой тишиной, в которой даже шорох её шагов по гравию казался неестественно громким. Вдали, за полями, уже вырисовывался тёмный силуэт Уайтхолла — безмолвный и отстранённый, как и его обитатель.       Она сделала первый шаг по тропинке, и в тот же миг где-то вдали прокатился первый удар грома, заставивший воздух содрогнуться. Ветер поднялся внезапно, заиграл складками её плаща и зашелестел листьями в придорожных кустах. Гермиона лишь крепче сжала ручку зонта и продолжила путь, не замедляя шага, вся погружённая в свои мысли, а впереди, за поднимающейся бурей, ждала встреча, от которой зависело многое.       Как рассказал ей мистер Уизли, род Малфоев обосновался в Йоркшире ещё в викторианскую эпоху. Говорили, будто сама королева, оценив их заслуги перед короной, пожаловала им баронский титул — хотя какие именно заслуги, история умалчивала.       Нынешний лорд Драко Малфой был единственным отпрыском в семье. Его родители ушли из жизни незадолго до его тридцатилетия при обстоятельствах, о которых в округе шептались до сих пор.              Старший Малфой слыл человеком жёстким и замкнутым — редко появлялся на светских раутах, которые так любила его супруга, относился к соседям с холодным высокомерием, а к собственному сыну — с суровой требовательностью. Ходили слухи, что он не гнушался телесных наказаний.       Сам Драко рос мальчиком тихим и нелюдимым, почти призраком на фоне йоркширских холмов. В отрочестве и вовсе исчез — его отправили на учёбу в Лондон, а затем, поговаривали, и на континент. В родные края он вернулся лишь после внезапной кончины родителей, и многие сразу заметили, что в нём проступили отцовские черты — та же надменная холодность, то же нежеланье сближаться с местными.       Его окружали только семьи из его круга — Забини, Паркинсоны, Нотты — те, чьи предки также восходили к викторианской аристократии. В его особняке, молва гласила, регулярно проводились закрытые приёмы, куда не ступала нога тех, кого он считал ниже себя.       Когда Гермиона достигла владений Малфоев, небо сгустилось до цвета свинцового слитка, а ветер гнул верхушки деревьев к самой земле, словно пытаясь принудить их к поклону. Территория тянулась до самого горизонта — ухоженная, безжизненная, под стать своему владельцу. Особняк вздымался из-за кипарисовой аллеи как готический исполин, его стены из тёмного камня поглощали остатки дневного света, а бесчисленные окна смотрели на мир с холодным безразличием.       Две гравийные дорожки вились к фонтану, где вода билась в мраморной чаше, гонимая порывами ветра. Фонтан оказался изящным произведением викторианской эпохи — Дева Мария с руками, сложенными в молитве, с надеждой взирала на небеса, а у её ног в тёмной воде плыли розовые кувшинки, словно капли застывшей нежности.       Обойдя чашу, Гермиона заметила бронзовую пластину с гравировкой: «И откроется на Страшном Суде, что единственным смыслом жизни на земле была Любовь».       Слова прозвучали горькой иронией в этом месте, где сама атмосфера отрицала тепло человеческих чувств. Воздух наполнился электрическим напряжением, и первые тяжёлые капли дождя упали на камень, оставляя тёмные пятна. Гермиона вдохнула глубже, поправила корзину на сгибе локтя и направилась к массивной дубовой двери, над которой гордо красовался герб Малфоев — серебряный змей, обвивающий меч.       Гермиона замерла перед дверью, украшенной сложной резьбой с тем же змеиным мотивом, что и на гербе. Медное кольцо-молоток, стилизованное под голову рептилии, холодно блестело в сумеречном свете. Она сжала его пальцами — металл оказался на удивление тёплым, словно кто-то недавно к нему прикасался.       Три удара прозвучали глухо и торжественно, их эхо затерялось в глубине особняка. Гермиона отступила на шаг, поправила корзину на руке и невольно задержала дыхание. Прошло несколько напряжённых мгновений, прежде чем дверь бесшумно отворилась.       На пороге стоял не слуга, как она ожидала, а сам лорд Малфой. Он был без сюртука, в жилете поверх белой рубашки, и в его платиновых волосах была лёгкая растрёпанность, словно он оторвался от каких-то дел. Его серые глаза сузились при виде её. Ей показалось, он ждал кого-то другого. — Чем могу помочь? — Его взгляд скользнул по ней без узнавания. Брови сдвинулись, он бросил беглый взгляд за её плечо, будто ища кого-то ещё, а затем уставился на неё с немым вопросом. — Вы… разговариваете? — Да, прошу прощения. — Гермиона почувствовала, как тепло приливает к её щекам. Она сделала небольшой, почти рефлекторный реверанс. — Меня зовут Гермиона Грейнджер, я наставница мисс Джинни… — её голос дрогнул и почти угас, — …Уизли.       На его лице застыла та же растерянная маска. Неужели он и вправду успел стереть из памяти это имя? Сердце Гермионы упало. Весь этот путь, вся эта затея вдруг показались ей глупой, унизительной ошибкой. Но затем что-то изменилось. Его взгляд сфокусировался, пронзив её насквозь. Черты его лица вытянулись и заострились, губы сжались в тонкую, безжалостную линию. Лёгкая дымка рассеянности испарилась, уступив место ледяной, кристальной ясности. — А, — произнёс он, и это было не слово, а выдох, полный внезапного понимания и безразличной холодности. — Уизли.       Один только звук этой фамилии на его устах заставил её внутренне сжаться. Он не забыл. Он просто отодвинул это знание куда-то так далеко, что ему потребовалась мгновенная перезагрузка, чтобы его извлечь. — Миссис Уизли просила передать вам это, — поспешно продолжила Гермиона, поднимая корзину, как щит, между ними. — В знак… добрых соседских чувств. И принести свои глубочайшие извинения за сегодняшнее недоразумение.       Он медленно, с преувеличенной вдумчивостью перевёл взгляд с её лица на плетёную корзину, на аккуратно уложенные в ней дары простого, неуклюжего гостеприимства. Молчание затягивалось, становясь густым и невыносимым.       Позади Гермионы, где-то над морем, раздался раскатистый звук грома, и в тот же миг её фигуру выхватила из сумрака слепящая вспышка молнии. Тень её на мгновение чёрным силуэтом легла на порог особняка, а затем дождь хлынул с новой силой, тяжёлые капли захлёстывая её спину и заставляя вздрогнуть от неожиданной прохлады.       Вспышка осветила и лицо лорда Малфоя. В его глазах, широко раскрытых на мгновение, мелькнуло нечто неуловимое — внезапная резкость, будто молния выжгла из него последние следы рассеянности. Капли дождя застучали по каменному порогу, разбрызгиваясь у их ног. — Вам стоит зайти.       Его слова были формальной учтивостью, но в них не было тепла. Это было констатацией факта, не более. Дверь распахнулась шире, и из глубины дома потянуло запахом старого дерева, воска и чего-то ещё — терпкого, чуть горьковатого, как полынь.       Гермиона, не в силах противостоять стихии, переступила порог. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ней с глухим, окончательным стуком, отсекая рёв ветра и ливня. Они остались в просторном, слабо освещённом холле, где её мокрые следы на паркете казались единственным доказательством того, что происходящее — реальность.