ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА

      Следующее утро началось в особом, лихорадочном ритме. Гермиона проснулась до рассвета, ещё до того, как первые лучи солнца позолотили вересковые холмы. В доме Уизли царила тихая суета: предстоял долгожданный приезд Рона. Воздух на кухне был густ от запаха свежего хлеба и тревожного ожидания. Миссис Уизли передвигалась между столом и печью с непривычной сосредоточенностью, будто готовилась не к семейной встрече, а к важному сражению.       Церковная служба стала глотком свежего воздуха после утренней напряжённости. Новый пастор, мистер Уолнер, оказался молодым человеком с умными глазами и тёплым, задушевным голосом, лишённым привычной пасторской напыщенности. Его проповедь о доброте и прощении казалась личным обращением к каждому, и Гермиона ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание. Даже миссис Уизли постепенно смягчилась, хотя и не переставала ворчать, что «такому юнцу не доверили бы даже воскресную школу в наше время».       Но истинное потрясение ждало прихожан позже. Когда в дверях появилась пара Малфоев, в церкви воцарилась такая тишина, что стало слышно жужжание мухи у витражного окна.       Астория Гринграсс в жизни оказалась иным существом, нежели на портрете. Её красота была холодной и отточенной, как алмаз, лишённым того мягкого сияния, что запечатлела кисть художника. Тёмно-синее бархатное платье, почти чёрное в полумраке церкви, облегало её стан с безупречной точностью, а тонкий газовый воротник оттенял мраморную бледность кожи. Каждое её движение было отмеренным, грациозным, лишённым суеты — будто она не шла, а плыла над каменными плитами.       Гермиона невольно сжимала складки своего простого сиреневого платья. Внезапно все её недостатки — слишком яркий румянец, непослушные локоны, простая шляпка — показались кричаще очевидными. Она чувствовала себя неловкой девочкой, случайно забредшей на взрослый бал.       Малфои заняли места в первом ряду, и всё время службы Гермиона не могла отвести от них глаз. В профили они были удивительно похожи — одинаково чёткие линии, горделивые изгибы, будто высеченные из одного куска мрамора. Но между ними висела невидимая стена. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, сохраняя ледяную отстранённость.       Сначала в душе Гермионы шевельнулось едва заметное злорадство: пусть этот надменный аристократ не знает семейного счастья. Но затем её взгляд упал на Асторию, и язвительность сменилась непонятной тоской. В идеальных чертах невесты Малфоя читалось не высокомерие, а глубокая, затаённая печаль. Она напоминала прекрасную птицу в золочёной клетке — безупречную и бесконечно одинокую. Мысль о том, что такая участь могла постичь и её, заставила Гермиону содрогнуться. Сгорая от стыда за свои суждения, она опустила глаза и до конца службы сидела неподвижно, глядя на потёртые половицы.       Когда служба закончилась, прихожане обступили молодого пастора. Гермиона, воспользовавшись суетой, проводила миссис Уизли и Джинни до выхода, солгав о необходимости обсудить с мистером Уолнером вопросы благотворительности. Едва их фигуры скрылись за дверью, она обошла церковь снаружи и юркнула в боковой вход, ведущий в старую библиотеку. Сердце её бешено колотилось от предвкушения. Именно здесь, среди пахнущих пылью фолиантов, собирались мужчины решать судьбы графства. Место, куда женщинам путь был заказан.       Тихо приоткрыв дверь, она замерла на пороге. В комнате, освещённой дрожащим светом масляных ламп, уже собралось человек десять. И среди них, у камина, стоял лорд Малфой. Его взгляд скользнул по ней — удивлённый, затем мгновенно ставший ледяным и оценивающим. Подняв подбородок, Гермиона демонстративно отвернулась от Малфоя и, пока внимание остальных было приковано к собственным разговорам, быстро юркнула на самую дальнюю скамью. Бархатная тьма в углу поглотила очертания её фигуры, и только дрожащий свет ламп выхватывал овал её лица.       Воздух становился всё тяжелее. Он густо пропитался запахом старого пергамента, влажной шерсти и мужского пота. Запотевшие окна скрыли мир снаружи, оставив собравшихся в замкнутом, отрезанном пространстве. Когда последние стулья заняли, вперёд выступил человек в стёганом костюме с высоким стоячим воротником. Его пшеничные волосы, собранные у затылка в небрежный узел, сверкнули золотом в тусклом свете, а густые, тщательно ухоженные усы скрывали выражение губ. Он обвёл собравшихся долгим, изучающим взглядом, а потом, удовлетворённый вниманием, заговорил: — Господа, мы собираемся здесь уже не впервые, — голос говорившего прозвучал твердо, заглушая предварительный шум. — Многие из вас помнят: прошлой зимой мы говорили о новых налогах и несправедливых поборах. Тогда же мы поклялись добиваться перемен. И мы их добились. Пусть малых, но добились. С арендой стало легче, а сбор урожая больше не напоминает откровенный грабёж.       По залу пробежал сдержанный гул. — Да, — оратор поднял ладонь, призывая к тишине. — Я вижу ваши лица. Знаю — перемены ещё невелики. Но они есть. А значит, наш голос услышан! Значит, мы можем большего. И должны хотеть большего! В прошлый раз мы говорили о будущем. О том, что нельзя вечно пялиться себе под ноги, нужно смотреть на дорогу впереди. Мы должны подумать, какое наследство оставим нашим детям. И здесь… — он сделал паузу, окидывая собравшихся тяжёлым взглядом, — здесь я скажу прямо, без прикрас. Нам нужен шаг смелый. Решительный. Шаг, который изменит судьбу всего графства. Я говорю о дороге. О железной дороге! Она свяжет нас с другими городами, с рынками сбыта. Она даст вашим товарам — настоящую цену, вашим детям — будущее, а нашим землям — развитие! И мы не одни в этом начинании! — поспешно крикнул он, пока ропот не перерос в нечто большее. — Сегодня с нами человек, который готов помочь. Готов вложить в наше общее дело не только средства, но и своё имя и репутацию! Лорд Малфой!       Взоры десятков голов обратились к нему одновременно, и Гермиона не смогла удержаться от того, чтобы украдкой взглянуть. Он стоял неподвижно, словно статуя из холодного мрамора, а лицо его оставалось непроницаемым, лишённым всякого намёка на эмоции. Глаза были устремлены куда-то сквозь стены, будто сам зал и все эти десятки взглядов существовали вне его мира. — Богачам всегда есть что вложить… — раздался из дальнего угла сдавленный, но ядовитый голос. — Вот только платить-то потом всегда нам! — Сидевший там мужчина ткнул в сторону Малфоя грязным пальцем. Его тут же поддержали: — И дорога им нужна, чтобы вывозить наш хлеб! Чтобы их барыши росли, а мы тут с голоду пухли! — А кто сказал, что её будут строить ради нас? — прохрипел третий.       Шум нарастал, гудел, давил на уши, словно растревоженный рой пчел. Чьи-то одинокие голоса пытались вставить доводы о рабочих местах и оживлении торговли, но их тут же поглощала волна всеобщего возмущения. — Железная дорога! Вы думаете о себе, а не о нас! Нам и так земли не хватает, чтобы семьи прокормить! — Что вы понимаете! Вы о прибыли печётесь! У нас урожаи гибнут, цены падают, а вы — о путях да рынках!       Слова, острые и обрывистые, сыпались как град, перекрывая друг друга. Торнтон, бледнея, взметнул руку, пытаясь вернуть порядок, но его голос, сначала властный, теперь дрожал и тонул в нарастающем хаосе. — Порядок! Прошу вас, господа! — но его уже не слышали.       Толпа закипела. Кто-то бросил в сторону Малфоя обвинение: «продались!». Другие принялись кричать о жадности и равнодушии. Споры перешли в выкрики, перебранки — в грубые тычки. Мужчины стали подниматься со скамеек, сталкиваться плечами. Гул стал густым, тягучим, почти осязаемым. — Вы слушать нас будете или нет?! — закричал фермер, размахивая руками и едва не падая. Кто-то грубо толкнул его в спину, и это стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Толпа дрогнула и рванулась вперёд, словно единое тело, дрожащее от напряжения и слепой ярости.       Гермиона, едва дыша, наблюдала за развернувшимся хаосом, уже горько жалея, что забралась так далеко от выхода. Если гвалт не стихнет, выбраться отсюда невредимой будет попросту невозможно. Поднявшись, она встала на цыпочки, пытаясь разглядеть путь к отступлению сквозь лес толкающихся спин. Стараясь не привлекать внимания, она забралась на свою скамью, чтобы окинуть взглядом бушующее море голов. Пространство вокруг сжалось, наполнившись запахом пыли и раскалённого гнева. Воздух звенел от криков. — И что вы предполагаете предпринять? — раздался рядом с ней вкрадчивый, знакомый голос, прорезавший гам, будто лезвие.       Она бросила взгляд через плечо. Малфой стоял, непринужденно прислонившись к колонне, его осанка и холодная отстранённость составляли разительный контраст с бушевавшим вокруг беспорядком. — Боюсь, это не ваше дело, милорд, — отрезала она, снова отвернувшись и продолжая искать путь к спасению. — Зачем вы вообще притащились на это собрание?       Теперь в его голосе звенело откровенное раздражение, и этого было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители в её сознании. Возмущение вспыхнуло внутри, опаляя всё терпение. — Как вы смеете? — она резко развернулась к нему, её голос дрожал от ярости. — Снова? Снова вы являетесь со своими осуждающими взглядами и язвительными вопросами, будто вам принадлежит право решать, где мне быть, а где нет? Или вы полагаете, что лишь вам одним дозволено иметь мнение и интерес к судьбе этого графства?       Её глаза сверкали холодным огнём, а пальцы сжались в бессильных кулаках. Она сделала шаг в его сторону, уже не думая о толпе, о хаосе, обо всём на свете, кроме этого человека и его невыносимой снисходительности. — Вы невыносимы! — выпалила она, и слова понеслись, подхваченные вихрем гнева. — Вам лишь бы судить, критиковать, смотреть свысока, в то время как мир, он… он больше, он разнообразнее, чем ваша… ваша… вся ваша аристократическая…       Её грудь высоко вздымалась, щёки пылали. Она была готова продолжить, выплеснуть на него всю накопившуюся досаду, но взгляд её, выхватив движение за его спиной, вдруг застыл.       Какой-то мужчина, пятясь от толкотни, задел плечом каминную решётку. Искры взметнулись в воздух. Он, не заметив, что край его поношенного сюртука тлеет, запахнул полы, пытаясь пробраться к выходу. Затем, почувствовав жар, запаниковал, забился, срывая с себя одежду. Горящая ткань метнулась в сторону, коснулась легковоспламеняющейся сухой тюли на ближайшем окне. Язык пламени лизнул ткань с тихим, зловещим шипением — и мгновенно вспыхнул, пополз вверх по шторам, жадно вздымаясь алым заревом. — Огонь! — вырвалось у Гермионы леденящим шёпотом ужаса. Все её мысли о споре, о Малфое, о ярости — испарились в одно мгновение.       Драко резко развернулся, следуя за её взглядом. В зале на мгновение воцарилась мертвая тишина, будто само время застыло, завороженное зрелищем быстро расползающегося огня. А потом — взрыв. Единый крик, дикий и полный первобытного страха, вырвался из десятков глоток. Хаос сменил свою природу: из яростного он превратился в панический, слепой и животный. — Пожар! Горим!       Людская масса, еще минуту назад бурлящая от гнева, теперь металась в слепой попытке спастись. Скамьи с грохотом летели на пол, их давили бегущими ногами. Дым наполнял пространство едкой пеленой, застилая глаза и вызывая кашель. Драко инстинктивно шагнул к Гермионе, отрезая её от самой плотной толкотни у центрального прохода. — Гринграсс! — его голос, низкий и властный, пробивался сквозь гам, обращаясь к кому-то из толпы. — Восточный выход!       Он схватил Гермиону за локоть, его пальцы сжались с такой силой, что обещали синяк. — Если хотите выбраться, прекратите сопротивляться и делайте, что я говорю!       Ловким движением Драко стянул с себя сюртук и протянул Гермионе. Он приказал укрыть им лицо, сам же воспользовался изумрудным шёлковым платочком. Обхватив её пальцы, одетые в старенькие, но ухоженные ситцевые перчатки, он потянул её к выходу. Гермиона прятала нос в рукаве, чувствуя терпкий вишнёвый запах, смешанный с едким дымом. Толпа толкала их с разных сторон, но Драко уверенно тянул её вперёд, крепко сжимая пальцы.       Внезапно новая волна обезумевшей толпы накатила на них. Драко на мгновение потерял равновесие, и его пальцы разжались. Гермиона замерла в растерянности, но тотчас сзади на неё обрушился новый напор тел. Не успев среагировать, она полетела вперёд, больно ударившись коленями и ладонями о холодный каменный пол.       Сдавленное шипение вырвалось из её губ — она изо всех сил старалась сдержать слёзы. Сюртук выскользнул из рук и мгновенно исчез под ногами толпы. В следующее мгновение чей-то тяжёлый башмак с грохотом наступил на её пальцы. Пронзительная боль заставила её вскрикнуть, и слёзы хлынули ручьём. Горло саднило от едкого дыма и рыданий.       Скорчившись от боли, она пыталась подтянуть к себе травмированную руку, но её снова оттолкнули чьи-то ноги. В глазах темнело от слёз и дыма, а в ушах стоял оглушительный гул паники. Казалось, ещё мгновение — и её растопчут. Но вдруг чьи-то сильные руки подхватили её под мышки и рывком подняли на ноги, выдернув из круговорота мелькающих тел. — Держитесь, мисс! — прокричал над ухом низкий, хриплый голос, который едва можно было разобрать в общем шуме.       Её спасителем оказался молодой паренёк, худощавый, но на удивление сильный. Его лицо было измазано копотью, отчего глаза казались неестественно яркими, двумя синими озёрами во тьме. Крепкие, жилистые пальцы уверенно обхватили её талию, и он буквально понёс её вперёд, энергично расталкивая людей локтями и прикрикивая: — Дорогу! Пропустите!       Он двигался с удивительной ловкостью, используя каждую возможность продвинуться к выходу. Гермиона, всё ещё чувствуя острую боль в растоптанных пальцах, инстинктивно обвила руками его шею, стараясь не мешать. — Почти вышли, мисс, держитесь, — бросил он через плечо. — Видите ту дверь с фонарём? Нам туда. — Спа-сибо, — едва дыша, выдохнула девушка. — Всё в порядке, — он криво улыбнулся, переставляя ноги по щиколотку в дымной пелене. — Выберемся, вы ещё пойдёте со мной на свидание.       Когда до выхода оставалось несколько шагов, из клубов дыма перед ними материализовалась высокая фигура. Драко. Его бледное лицо было испачкано сажей, на висках выделялись капли пота, слипшиеся волосы падали на лоб. Рубаха порвалась на груди и локтях, обнажая царапины. Он зверем зыркнул на паренька и железной хваткой впился пальцами в предплечье Гермионы. — Я выведу её. Отдай. — Что? — парнишка попытался оттолкнуть его локтем, но Драко даже не дрогнул. — Мы справимся сами, отвали! — Она была со мной, — прошипел Малфой, и его глаза вспыхнули холодным огнём. Взгляд скользнул по бледному, замурзанному лицу Гермионы, по её травмированной руке, и его пальцы сжались ещё сильнее, но теперь не только от властности. — Её безопасность — моя ответственность. — Спасибо вам, — выдохнула она, обращаясь к пареньку, и её пальцы сами разжались, отпуская его плечо. — Без вас я бы… не справилась.       Молодой человек замер на мгновение, его синие глаза метнули от её бледного лица к напряжённой фигуре Малфоя. Он что-то хотел сказать, возможно, возразить, но лишь кивнул, отступая в дымную мглу.       Драко, не говоря ни слова, резко двинулся вперёд, увлекая её за собой. Они вывалились на холодную пасмурный улицу, залитую тревожным отблеском пожара. Воздух, резкий и чистый, обжёг лёгкие. Гермиона пошатнулась, её тело вдруг затряслось от пережитого ужаса и боли. Она ждала его язвительного замечания, упрёка, вопроса. Но он молчал, лишь его пальцы слегка разжались, скользнули вниз по её руке и сомкнулись вокруг её ладони, слегка сжимая. И она, к своему собственному изумлению, не отняла руку. Причина остаться с ним была необъяснима, иррациональна, как само это безумное утро. Это было решение не ума, а чего-то другого — усталого тела, признающего его силу, или сердца, смутно чувствующего, что в его молчаливой ярости было что-то большее, чем просто собственничество.

***

— Чёртовы болваны. Идиоты!       Спустя несколько часов после произошедшего, переодетый в чистое бельё и тёмный шерстяной камзол, Драко метался по столовой, словно раненый зверь. Воздух в комнате был густым от его гнева. Нотт, Селвин, Гринграсс-старший и Астория сидели за полированным столом, застыв в молчаливом наблюдении. — Торнтон полный болван! — его голос звенел, ударяясь о стены, украшенные гобеленами. — Он не должен был вываливать на них все планы, зная их настроения! Теперь поднимется такая волна возмущения, что о любых переговорах можно забыть на полгода. Что слышно от Лавгуда? — Он ответил, — отозвался Селвин. — Готовы рассматривать предложение о продаже. Но это, Драко, не главная проблема. Поттеры и Уизли хранят молчание. Эти семьи, наравне с нами, — последние в Йоркшире, чьи земли не перекраивались со времён Вильгельма Завоевателя. Их предки спали в этой земле. Они не расстанутся с ней просто так, тем более ради наших рельсов и паровозов. Это вопрос не денег. Это вопрос крови.       Драко резко остановился у камина, упёрся руками о мраморную полку. Его плечи были напряжены. — Кровь, — он горько усмехнулся, глядя на огонь. — Они носятся со своей кровью и землёй, как с писаной торбой, а сами живут в долг, по уши в ипотеках и векселях. Их гордость — последнее, что у них осталось. И они будут цепляться за неё до последнего. — Именно, — кивнул Гринграсс. — Сила их позиции — в этой иллюзии выбора. Они могут сказать «нет», и это «нет» для них дороже любого «да» с нашего стороны. — Тогда нужно лишить их этой иллюзии. Если они не хотят продавать добровольно, нужно создать им такие условия, при которых у них не останется иного выхода. Не грубый нажим. Изящное давление. Непопулярные налоги на наследственные владения, которые не обрабатываются… Внезапные проверки соответствия их земель новым, ещё не опубликованным аграрным стандартам… Затяжные судебные тяжбы о правах на проход к их же угодьям… — Он медленно прошёлся вдоль стола. — Пусть они сами приползут и предложат нам то, от чего сегодня так гордо отказываются. — Это рискованно, Драко, — наконец произнёс Селвин. — Если просчитаемся, это объединит их против нас ещё сильнее. — Мы не просчитаемся, — отрезал Малфой. Его взгляд упал на серебряный кубок с вином, стоявший перед ним. Он взял его, повертел в пальцах. — Мы просто напомним им, что ностальгия — плохой советчик в мире, где правят железо и золото. И что их предки, какими бы великими они ни были, не могут помочь им оплатить долги. Начните с Уизли. У них, я слышал, больше всех кредиторов.       Окончательно поставив точку в этом вопросе, Драко велел всем расходиться, сославшись на усталость. Стоило Нотту последнему скрыться за дверью, Астория тоже поднялась со своего места, но Малфой остановил её. — Останься.       Он медленно приблизился к ней, и его пальцы, обычно такие твёрдые и решительные, с неожиданной нежностью коснулись её волос, высвобождая прядь из строгой причёски. — Ты испугалась за меня, красавица?       Астория застыла, затем отступила на шаг, уклоняясь от его прикосновения. Её губы поджались в тонкую, недовольную линию. — Я никогда не сомневалась, что вы справитесь, милорд. — Астор, — он выдохнул её имя с лёгким раздражением и настойчивостью, закрывая расстояние между ними. — С тех пор, как ты переступила порог этого дома, ты отдаляешься всё больше. Я что-то упускаю? Я не даю тебе чего-то, в чём ты нуждаешься?       Он вглядывался в её лицо, в это идеальное, холодное маскарадное лицо, за которым ничего нельзя было разглядеть. Внутри у него всё кипело. Дикое, иррациональное желание встряхнуть её, закричать, заставить увидеть в нём мужчину. Прижать её к себе, ощутить тепло её тела под тонкой тканью платья, забыться в её губах, грубых и влажных. Он так давно не касался женщины. Так давно не чувствовал ничего, кроме ледяного целеустремлённого одиночества. — Вы забрали меня от семьи, от друзей, из места, где я была счастлива, — её голос дрожал, — и ждёте, что я буду благодарна? Вы вечно запираетесь в своём кабинете, уезжаете, не предупредив, и я никогда не знаю, в каком вы вернётесь настроении. — В Лидсе сейчас неспокойно, Астор. Дела требуют… — Мне плевать на ваши дела! — она вспыхнула, и в её глазах блеснули непрошеные слёзы. — Мои подруги там! Они танцуют на балах, смеются, живут! А я здесь, в этой бесконечной глуши! — Здесь у тебя тоже могут быть подруги. — Кто? — она фыркнула, и это прозвучало по-детски обидно. — Дочь мельника? Или жена сквайра, которая последние модные журналы видела год назад? Они говорят об урожае и отелях коров, Драко! — А как же Пэнси? — Пэнси вечно таскается за мужем!       Он замолчал на мгновение, её слова висели в воздухе колким, несправедливым упрёком. И тогда ответ, обдуманный и одновременно импульсивный, сорвался с его губ. — Гермиона Грейнджер. Мисс Грейнджер, компаньонка Джинни Уизли, — повторил он. — Она образована, начитана, следит за модами, я уверен. И она… здесь. Вам есть о чём поговорить. Она явно не интересуется удоями.       Он уже ненавидел эту идею. Ненавидел себя за эту слабость, за эту нужду починить то, что сломалось между ними с самого начала. И ещё сильнее ненавидел тот факт, что единственным человеком, который пришёл ему на ум как возможный «друг» для его невесты, оказалась та самая вспыльчивая, неприступная особа, что чуть не сгорела сегодня из-за его планов. — Хорошо, — смиренно ответила девушка, подумав. — Я готова с ней познакомиться. Если вы не против, мы позовём её на ужин.