III

      

✟

Прошение седьмое

«Но избавь нас от лукавого»

      Аббат вытянул руку, в которой держал зонт. Теперь под ним оказалась и я.       — Что-то ещё, сестра Уокер? — спросил аббат Смит, глядя на меня сверху вниз в прямом и переносном смыслах. Казалось, что мои слова нисколько не разозлили его.       Я выговорилась, и мой негативный запал угас. Внутри стало пусто, отчего мне было безразлично, какие последствия заимеет моя гневная несдержанность в адрес аббата. Пусть наказывает меня, отлучает. Да, пусть хоть заставит переписать от руки каждую книгу в аббатстве! Сейчас мне было все равно. Все равно и холодно. Холодно даже больше, чем все равно.       Я молчала, опустив взгляд в землю. Мои зубы начали стучать, а руки потянулись и обхватили плечи.       — Сестра София захотела прервать послушничество и покинуть аббатство по собственной инициативе, — проговорил аббат Смит. — Я её не прогонял и даже предложил остаться жить в аббатстве в качестве мирянки, но она была непреклонна в своем желании поскорее уехать отсюда.       От услышанного я напрягалась и подняла уже растерянный взгляд на аббата. Сказать я ничего не могла, потому что от осознания своей глупости была готова слиться в единое целое с одной из луж под нашими ногами.       — И тем не менее, было приятно услышать ваше честное мнение обо мне. Гнев и боль… Ничто не обнажает душу лучше, чем они, — добавил аббат и хитро улыбнулся. — Но, к сожалению, честность – слишком дорогое удовольствие, поэтому за неё придётся заплатить.       — М-можете с-снова нак-казать м-меня. Мне в-все р-равно, — разрывая слова из-за нестерпимого озноба, я посмотрела в сторону и гордо вздернула подбородок. Да, что со мной такое?! Сейчас мне бы стоило помалкивать, а не продолжать усложнять себе жизнь.       Одна бровь аббата вдруг стала выше другой, а скулы напряглись. Моя напускная смелость его раздражала.       — Тогда предлагаю заменить голодную терпимость на бессонную. Будете всю ночь читать книги. Спать запрещено, а если уснете, то попробуете быть терпимее следующей ночью. И так, пока вы, наконец, не поймете, что сон вам намного нужнее, чем глупые амбиции и несдержанность в разговоре с отцом-настоятелем, — строго произнес аббат Смит. — Ступайте и приведите себя в порядок. Я буду ждать вас в аббатской келье.       Стоило ему замолчать, как я стремительно сорвалась с места и убежала. Аббат посмотрел мне вслед, а затем его недовольная гримаса сменилась на самую что ни на есть довольную.       Аббат Смит оказался в одной из длинных галерей, расположенных по периметру клуатра, и закрыл мокрый зонт. Эхо уверенной поступи разлетелось по тёмному коридору, освещенному лишь парой подсвечников, висящих на старых каменных стенах.       Вдруг поступь аббата раздвоилась, потому что в галерее появился ещё один человек. Он шагал куда более сдержанно и тихо, чем отец-настоятель. Это был Малек Синнер.       Аббат бросил на гостя мимолётный взгляд и остановился. То же сделал и профессор. В его серых глазах появилось смятение, которое он тут же попытался скрыть. Малек внимательно смотрел на аббата и, казалось, не понимал, каким должно быть его следующее движение или же слово.       — Ваше Преподобие? — громко произнес профессор, нарушая странность безмолвной встречи.       Расстояние между мужчинами медленно сократилось.       — Время позднее для гостей, — проговорил аббат. Очевидно, быть вежливым с незнакомцем в его планы не входило. — Кто вы и зачем пожаловали?       — Меня зовут Малек Синнер, — произнёс профессор так, будто ждал от аббата особенную реакцию на свое имя. Вместо этого отец-настоятель продолжил молчать без единой эмоции на лице. — Я профессор университета, а также новый частный спонсор Йоркской епархии. Приехал посмотреть, во что собираюсь вкладывать свои деньги, а также кто именно будет ими распоряжаться.       — Томас Смит. Отец-настоятель аббатства Святого Мора и тот, кто будет распоряжаться вашими деньгами, — ответил аббат по-прежнему серьезно.       — Не хочу показаться бестактным, но ваш образ совсем не создает о вас впечатление главы монастырской братии.       — Тогда, может быть, главы чего-то другого? Есть варианты? — спросил аббат, вынуждая Малека несдержанно оскалиться и рассмеяться.       Теперь галерею наполнило эхо смеха профессора, которое бесцеремонно прервал ещё один сторонний звук. Он был животного происхождения.       На основании одной из аркад появилась изящная чёрная кошка. Она настойчиво мяукала, глядя на аббата большими серыми глазами. Аббат и профессор почти одновременно взглянули на кошку, которая тут же спрыгнула с камня и оказалась под ногами у аббата. Изогнув длинный хвост, она начала тереться об мужскую штанину, привлекая к себе внимание.       — Как это мило, ваша зверушка? — спросил профессор.       Аббат посмотрел себе под ноги, пока кошка уже сменила звонкое мяуканье на глухое мурлыканье.       — Моя, и она найдёт меня везде, где бы я не был… Даже если я строго запретил ей это делать.       Малек сделал несколько шагов ближе и присел перед аббатом с твердым намерением погладить животное. Но когда рука мужчины потянулась к кошке, то она резко зашипела и одним ловким движением лапы расцарапала кисть Малека. На белой коже появились мелкие капли крови. Профессор бросил на царапину недовольный взгляд.       — Вам бы стоило заняться ее дрессировкой. Слишком много спеси, — произнёс профессор и вернулся в положение стоя.       — Чем вас так заинтересовало аббатство Святого Мора? — вдруг спросил аббат, проигнорировав неудачное общение профессора с кошкой.       — Тем же, чем и вас. Своей историей, — ответил Малек. Почему-то в его интонации было что-то, что добавляло каждому сказанному им слову необъяснимую двусмысленность. — Она завораживает глубиной и загадочностью. Наверняка, вы чувствуете то же самое, раз согласились приехать в такую суровую глушь вдали от цивилизации. Думаю, что однажды некто поведал вам нечто интересное об этом месте, отчего вы поспешили явиться сюда.       — Аббатство не принимает мирских гостей без предупреждения, поэтому, если вы не хотите застрять на размытой дороге, вам лучше поторопиться убраться отсюда, — произнес аббат. — Надеюсь, вы сочли меня достойным распоряжаться вашими деньгами, мистер Синнер. Прощайте.       Аббат Смит не стал дожидаться ответа профессора, медленно обошел его и зашагал к двери в конце галереи. Кошка последовала за ним.       Малеку не понравились слова аббата. В его глазах возник ненавистный блеск.       — До новых встреч, — громко ответил профессор, глядя в спину отцу-настоятелю.       Аббат скрылся за дверью, ведущей в католическую семинарию. Быстро отыскав темное пустое помещений, он вошёл внутрь и позволил кошке пройти вслед за собой.       Помещением оказался один из учебных классов семинарии. В нем было три больших старинных окна с тяжелыми решетками, десяток учебных парт со стульями и учительский стол.       — Незваные гости зачастили. Меня начинает это злить, — произнес аббат и подошел к одному из окон.       Позади раздался странный шелестящий звук, а затем колебание воздуха в классе изменилось.       — Даже не смей прогонять меня и угрожать папой, — раздался недовольный женский голос.       Аббат развернулся и наградил источник голоса уставшим взглядом. Источником оказалась миниатюрная демонесса с аккуратными пернатыми крыльями в оттенке тёмный шоколад. На их выпуклых изгибах виднелась пара роговых шипов.       — Мими, какого чёрта, ты здесь делаешь?       — Если точнее, то не чёрта, а демона. Ости рассказала Соннелону, где тебя можно найти на случай острой необходимости, Соннелон сказал Вельзевулу, Вельзевул – папе, а мой папочка, конечно же, поделился секретом с любимой дочерью, — Мими улыбнулась, довольно сверкая серыми глазами.       Одета Мими была в длинное облегающее платье с глубоким декольте и откровенным разрезом на бедре. Её хрупкую шею огибало тяжелое золотое ожерелье с драгоценными камнями, волосы собраны в воздушную причёску, а губы с хитрой ухмылкой очерчены тёмной помадой.       — Этот хмырь в коридоре, который решил, что может распускать свои лапы… С его энергией что-то не так. Ты тоже это почувствовал? — решила заметить Мими.       — Ты сейчас же вернешься домой. Я здесь по важному делу, Мими, и лишнее внимание со стороны бессмертных мне не нужно, — проговорил Люцифер.       — А вот и не вернусь! Люци, я хочу помочь! — Мими мгновенно разозлилась на слова демона, её глаза запылали огненно-красным, а перья на крыльях содрогнулись. — Значит, Ости можно было явиться за тобой, а мне нет?! Это потому что она твоя «подружка»?!       На слове «подружка» Мими изобразила кавычки пальцами обеих рук.       — Если ты не уберешься по-хорошему, то я свяжусь с твоим отцом, и он призовет тебя в Ад насильно.       — Папа не делает ничего насильно, когда речь идёт обо мне. Так что твой план заведомо идиотский.       — В таком случае ты вынуждаешь меня обратиться к Элизе, — строго проговорил Люцифер.       — Нет! — запротестовала Мими и обиженно надула губы. — Маме не нужно знать, где я.       Реакция Мими позабавила Люцифера, и он улыбнулся.       — Люци, пожалуйста! Мне здесь нравится, воздух свежий, а в Аду, с тех пор, как Вельзевул занял твоё место, стало невыносимо душно, — жаловалась Мими. — За лишнее внимание не переживай. Я уже придумала, как его избежать.       — Будешь собирать блох и есть монастырских крыс? — ухмыльнувшись, спросил Люцифер.       — На счёт блох не уверена, но крысы здесь очень даже ничего, — шутливо ответила Мими.

✟

      Аббат вернулся в келью глубокой ночью. Подойдя к своему письменному столу, он увидел за ним меня – сладко спящую на открытом развороте книги. Вуали на моей голове не было, а уже сухие волосы ложились послушными волнами вдоль плеч и спины. Мои веки были безмятежно опущены, губы расслаблены, а на лицо спадал единственный выбившийся локон белокурых волос.       Одним невесомым касанием отец-настоятель убрал локон с моего лица, внимательно оглядывая его. Затем он попытался аккуратно взять меня на руки. Обхватив мою талию и ноги двумя руками, мужчина поднял меня со стула. Моя голова легла на его плечо, но я продолжала спать.       Аббат перенес меня в соседнюю комнату, служившую ему спальней, а после уложил на большую высокую кровать с балдахином. Подушки и матрас сразу же приняли меня в свои мягкие объятия, и на моих губах появилась блаженная полуулыбка. Возможно, даже сквозь сон мне понравилось спать на чём-то столь удобном.       Моя невольная эмоция привлекла внимание аббата. Он вновь провалился в глубокое созерцание моего лица и не только. Прошел взглядом по губам, исследовал мою шею, плечи и волосы, раскинувшиеся по подушке, а затем охотно опустил взгляд на грудь, талию и бёдра. Они были надежно спрятаны от глаз под строгим платьем послушницы, отчего отец-настоятель поймал себя на мысли, что это платье его раздражает.       Аббат Смит вернулся к письменному столу. Закрыв увесистый том, на котором я уснула, он прочел название книги:

КАТЕХИЗИС КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ

      Аббат посмотрел на камин. Огонь в нем уже тлел. Сейчас тепло шло лишь от почти угасших языков пламени и множества раскаленных углей. Заметив, что запас поленьев иссяк, аббат взял книгу со стола и подошел к камину. Уже около него, он вдруг увидел, как из книги выпало что-то небольшое и легкое. Взглянув на пол, аббат присел и поднял старую фотокарточку. Края бумаги были погнуты, а на фото скопилось множество царапин и потертостей. На нём была изображена молодая беременная женщина со светлыми волосами и голубыми глазами, полными грусти. Отец-настоятель уже однажды смотрел в эти глаза, но тогда они выражали лишь ненависть и презрение.       Взгляд аббата заволокло дымкой воспоминания… Ад, круг девятый       По широкому коридору шли три фигуры. Первая фигура – самая высокая и мощная за счет тяжелых доспехов. За спиной у рыцаря был длинный плащ и пара перепончатых крыльев. Вторая фигура тоже носила крылья, но они были с золотистыми перьями, которые освещали тёмный коридор божественным светом. Третья фигура с трудом поспевала за крылоносцами, её запястья и щиколотки сковали железные кандалы, вместо одежды тело фигуры покрывало поношенное тюремное одеяние с кровоподтеками на спине, из которой торчали пики сломанных окровавленных костей. Ещё совсем недавно на их месте была пара ангельских крыльев.       Фигуры подошли к внушительным дверям, которые тут же медленно отворились, позволяя трём визитерам оказаться внутри огромного тронного зала. В его центре стоял сплошь объятый огнём трон Сатаны. Пол зала был выложен из раскаленных камней, а вместо стен по периметру возносились величественные аркады. Они открывали вид на багровое зарево, окутанные мраком бесконечные скалы и скованное льдом озеро Коцит.       Будучи в своей адской ипостаси, Сатана выжидающе сидел на троне и смотрел на прибывших гостей.       — Повелитель, — тёмный рыцарь выступил вперед, преклонив перед Люцифером колено. — Небеса сослали в Ад очередного предателя веры в сопровождении одного из членов Совета. Он желает переговорить с вами.       Люцифер перевел взгляд с рыцаря на серафима, а затем и на предателя, лишенного крыльев.       — Вероятно, вопрос чрезвычайной важности, раз Главный советник Небесной цитадели соизволил просить об аудиенции, — произнёс Люцифер. — Ты можешь быть свободен, Вельзевул.       Вельзевул поднялся и удалился.       — Если хочешь говорить со мной, то сначала поклонись, Эрагон, — надменно проговорил Сатана и улыбнулся. Его губы растянулись, обнажая белые блестящие зубы с клыками.       Насколько божественно красив был Люцифер в человеческом обличии, настолько же чертовски ужасен он был в дьявольском. Возможно, это были лишь две наглядные крайности столь субъективного понятия как красота.       Вместо татуировок на мускулистой груди, сильных плечах, руках и жилистой шее располагались огненные шрамы. Зверский лик с рогами на голове и шипами на плечах. Сморщенная и грубая пепельно-серая кожа, заостренный нос, уши и горящие адским огнем глаза.       — Серафим никогда не склонится перед падшим, — ответил Эрагон. — Ты не повелеваешь мной, поэтому поклона не жди. Я здесь, потому что Ад и Небеса заключили некую договоренность, связанную с появлением предателей веры среди бессмертных и потерей человеческих душ. Во времена общей угрозы даже враги могут объединяться, хоть эта идея мне и не нравится.       — Враги? — переспросил Люцифер и тут же громко рассмеялся. — Ты считаешь нас врагами, Эрагон? Я всегда думал, что мы лишь две противопоставленные друг другу части равновесия. Части одного целого… Что же будет значить свет, если тьма никогда не наступит? Насколько ценна жизнь, если она бесконечна? Разве не в страданиях счастье обретает свой истинный смысл? Концепция равновесия важна для поддержания баланса между нами.       — Тьма – это лишь отсутствие света, — возразил серафим. — Верна лишь эта трактовка, а твоя концепция лишила тебя Божьего благословения и сослала на адское дно в компанию таких же изменников, как и ты. Ты был рожден из света, чтобы нести его… Люци–фер. Никогда не забывай о том, кто тебя породил.       Люцифер никогда этого не забывал, поэтому мгновенно воспылал от ярости и взлетел с трона на необъятных дьявольских крыльях. Они резкими порывами рассекли воздух зала, сокращая расстояние между ангелом и демоном.       Сатана за секунду оказался напротив серафима, схватил его за горло, впиваясь в ангельскую кожу острыми когтями. Под ногами у Эрагона возникла пустота, потому что Люцифер был куда выше и сильнее, но сдаваться в плен страху ангел не собирался.       — Кажется, ты неправильно начал наше общение, Эрагон, — низким гневным голосом произнёс Люцифер и, переведя взгляд на пленницу, продолжил уже спокойнее. — Давай оставим бесконечные распри и пофилософствуем как-нибудь в другой раз? Зачем ты явился вместе с ней?       Люцифер отпустил ангела, позволяя ему говорить.       — Она единственный предатель среди бессмертных, в сознание которого я не могу проникнуть. Кто-то или что-то блокирует его. Даже моей энергии недостаточно, чтобы разрушить этот блок, — начал серафим.       Сатана подошел к пленнице. Её взор был опущен вниз, а на лицо спадали белые локоны.       — Ребекка была одной из нас. Чистая душа, пришедшая на Небеса, чтобы служить Господу во славу его имени, — продолжил говорить Эрагон. — Но затем некто породил в её сознании идею ложного Бога. Эта идея, словно едкая скверна, прожигает души людей на Земле, а сейчас она добралась и до бессмертных… Твоя энергия, Люцифер. По силе она наиболее приближена к божественной.       — Сочту за словесный поклон, — иронично ответил Люцифер.       — Приближена, но не равна, — уточнил серафим. — Возможно, у тебя получится войти в её сознание и увидеть нечто, что поможет нам найти источник этой скверны.       Люцифер грубо схватился за женский подбородок и поднял лицо пленницы так, чтобы он мог видеть её глаза. Они были красными от слез, но без единого намека на слабость, страх и желание повиноваться.       — Он… Ты, его падший сын… И все его дети… Вы падете перед истинным Хозяином… единым Владыкой Ада и Небес, — произнесла Ребекка, глядя в глаза Дьяволу.       Аркады тронного зала задрожали. Огонь в глазах демона стал ярче. Этот огонь мог легко испепелить душу любого смертного и даже бессмертного. Из глаз Ребекки потекли слёзы, но разорвать зрительный контакт с Сатаной женщина была не в силах. Она отчаянно старалась противостоять ему, и ради этого была готова на всё.       Серафим огляделся, отступая от Люцифера и Ребекки на несколько шагов. Энергия вокруг них скопилась настолько сильная, что теперь, казалось, дрожали не только аркады зала, но и далекие скалы девятого круга.       Глаза Сатаны превратились в два огненных шара, а затем огонь захватил его руки, рога и крылья. Уже в следующее мгновение Ребекка, тело которой было напряжено до возможного максимума, вдруг перестала дрожать. На лице женщины появились пурпурные ожоги, глаза налились кровью, а волосы загорелись. Зал наполнился болезненным криком. Ребекка больше не могла сдерживать боль, а когда её тело полностью обдало адским пламенем, то женские крики напомнили Люциферу те, которые издают грешники, навечно заточенные в его владениях.       За считанные секунды Ребекка превратилась в прах, который упал перед Люцифером на раскаленный пол.       — Ничего нет, — произнёс Сатана, когда вокруг воцарилась тишина, — разрушить блок не получилось. Её душа навеки заточена в кровавых льдах озера.       Воспоминание развеялось. Люцифер бросил фотографию Ребекки в огонь, а когда она сгорела, то следом отправился и католический катехизис.       Вскоре камин вновь разгорелся, а Люцифер вернулся в спальню. Он снял с себя пальто и присел в кресло напротив кровати, на которой все еще безмятежно спала я…       — Вам знакомо это понятие, сестра Уокер? — послышался тихий голос аббата. Откуда он шёл, я не понимала, а затем…       Перед глазами возник чей-то образ. Он был размыт и больше походил на бесформенное пятно. Ощущение странное, но я всё же старалась разглядеть образ.       — Я убежден, что лучшее наказание – это боль, — произнёс голос уже ближе. — Я хочу, чтобы вы наказали себя… Наказали себя… Наказали… себя…       Когда эхо слов стихло, образ стал чётким. Передо мной стоял аббат Смит с обнажённым торсом. Он был одет лишь в чёрные брюки и туфли, а его влажные волосы были уложены вдоль висков.       — Что… Что происходит? — сдавленно проговорила я, непонимающе глядя на мужчину перед собой.       Мой взгляд медленно изучал его грудь. Она была красивой и атлетичной. Далее широкие плечи с рельефными мышцами, сильные руки с налитыми кровью венами и кисти…       Кисти с длинными ровными пальцами, между которыми было зажато нечто черное.       — Вы достойны наказания, — аббат Смит приблизился на несколько шагов, а затем начал обходить меня по кругу.       Вокруг царил тихий мрак, и он ужасно давил на меня. Со всех сторон была лишь чернота и тёмный пол. Тусклый желтый свет неизвестного происхождения падал на наши тела.       Я оглядела свой тело. Оказалось, что я полулежала на полу в одном лишь шелковом халате кроваво-красного цвета. Халат запахнут и завязан поясом, но ноги и одно нагое бедро были видны через широкий разрез.       Внезапно передо мной возник аббат Смит. Он присел, смотря на меня так, как…       — Вы боитесь меня, сестра? — спросил аббат.       Дышать стало тяжело, а моя кожа покрылась мурашками, ведь он смотрел на меня не как аббат смотрит на послушницу, а как мужчина смотрит на женщину.       Меня одолел приступ стыда, пока взгляд уже вернулся к его наполовину обнаженному телу. Татуировка на шее оказалась намного больше, чем я ожидала. Рисунок отразился в моих затуманенных глазах. Это был череп, крылья ангела и… Глаза забегали по выраженным грудным мышцам и разглядели большую голову рогатого животного с третьим глазом во лбу.       От увиденного тело сковало страхом, но взгляд продолжал жадно изучать рисунки на коже аббата Смита. Добравшись до рук, полностью разрисованных, как одна из соборных фресок с библейским сюжетом, я почувствовала необъяснимый жар.       В ту же секунду глаза аббата покраснели, но ресницы… его длинные ресницы, которые плавно опускались и поднимались, когда он моргал… Я ощутила приятное расслабление.       — Хотите, чтобы я наказал вас? — он задал очередной вопрос, держа в руках сложенный вдвое кожаный бич.       Я невольно кивнула, мои губы разомкнулись, а веки, подрагивая, слегка опустились. Дурман от неизвестного мне ранее удовольствия окутал все тело. Аббат Смит улыбнулся, но не саркастично, а соблазнительно. Расстояние между нашими лицами сократилось до пугающе ничтожного.       — Я тоже хочу… Хочу сделать вам больно, — проговорил аббат и коснулся большим пальцем руки моей нижней губы, слегка нажимая на неё. — Но боюсь, что вам понравится, и вы будете умолять меня делать это снова и снова.       Его слова сводили меня с ума, тело покрылось испариной от наполняющего меня жара.       Аббат поднёс бич к моему обнаженному бедру и ласково провёл им вдоль ноги.       — Это всё неправильно, — прошептала я, ощущая, как жар сосредоточился где-то внизу моего живота.       Тогда аббат с силой схватил меня за плечи и дернул на себя. Халат предательски спал с плеч, оголяя их... Лишь их.       Багряные глаза мужчины с жадностью оглядели моё красивое одурманенное лицо, затем открывшуюся перед ним шею, острые ключицы и хрупкие плечи.       — В этой жизни всё неправильно, — ответил аббат и провел кончиком носа вдоль моей шеи, вдыхая аромат бархатистой кожи. Затем его губы оказались около моего уха, и горячий шепот обжег чувствительную мочку. — В этой и во всех прочих.       Я ощутила, как пальцы его руки вплелись в волосы на моем затылке, а лицо аббата вновь оказалось напротив моего… Этот взгляд полный желания и искушения. Я безвольно утонула в нём, но где-то в глубине сознания я была готова кричать о том, что совершаю ошибку.       Освещение вокруг постепенно угасало, а жар всё нарастал, как вдруг красные глаза отца-настоятеля заполнились пламенем, а внутренний жар превратился в пронзительную боль. Она мгновенно сосредоточилась на моей коже, где плеч касались руки аббата. Я нещадно закричала и…       Мои глаза распахнулись.       — Приснился кошмар? — со стороны возник знакомый голос, который я не могла спутать ни с одним другим.       Я мгновенно пришла в себя и огляделась. Вокруг была спальня аббатской кельи. Я лежала на кровати, а напротив неё, в большом удобном кресле, сидел аббат Смит. Он оперся локтем на одну из перин, поддерживая свою голову рукой.       Я наградила аббата мимолетным испуганным взглядом, а затем стыдливо увела его в сторону.       — Почему вы здесь? — все, что я смогла сказать. Мне было жарко, а на лбу проступили капли холодного пота.       — Думаю, потому что это моя спальня, но так как вы уснули за письменным столом во время исполнения наказания, мне пришлось проявить заботу отца-настоятеля и пожертвовать вам свою постель, — ответил аббат, глядя на меня сонным уставшим взглядом. Видимо, он спал в этом кресле, отчего не выспался.       — А где же тогда спали вы? — зачем-то спросила я и попыталась отодвинуть тугой ворот платья от шеи.       — Очевидно, не там, где должен был, — недовольно проговорил аббат Смит и лениво поднялся с кресла.       — Могли бы оставить меня спать за столом, и тогда бы вам не пришлось упрекать меня в решении отдать свое спальное место, — язвительно заметила я и поднялась с кровати.       — Оставить спать за столом? Чтобы вы залили слюной весь разворот книги, на которой уснули, и её невозможно было прочесть? — с ухмылкой проговорил аббат, вынуждая меня покраснеть.       Моя голова от чего-то кружилась. То ли от стыда, то ли от духоты.       — Вы всегда так сильно топите камин? В келье буквально нечем дышать, — спросила я, стараясь побыстрее сменить тему.       — Я привык к подобным температурам, — ответил аббат и оглядел меня. — Может, это вам стоит носить более свободные платья. Наподобие того, что было на вас в нашу первую встречу. Побольше пуговиц на груди, чтобы их можно было расстегнуть, если вам вдруг станет дурно.       Говорил он, а стыдно было мне. Я окончательно залилась краской, бессознательно наложив сказанное им на сюжет своего кошмара.       Мы переглянулись. Я неловко, а он, конечно же, самодовольно. Врезавшись взглядом в его лицо, я поймала себя на мысли, что… Боже! Мне нравится смотреть на его лицо! Я, что же это, считаю его красивым и интересным?! Он же аббат, а я… Мы…       — Что? — спросил он в ответ на мой странный взгляд.       — Что? — с заметной нервозностью переспросила я.       Во всем, наверняка, виноват мой кошмар. С чего бы мне должно было присниться нечто подобное? Неужто это все проделки Дьявола? Сначала София пала жертвой его соблазна, а теперь пришел и мой черед? Нужно помолиться.       — Вас что-то терзает, сестра? — спросил аббат. — Я готов выслушать вас и при необходимости принять покаяние.       Покаяние действительно необходимо было озвучить.       — Простите меня, Ваше Преподобие, за мои вчерашние слова, — вдруг начала я, опустив взгляд, — Это было несправедливо по отношению к вам, ведь мои обвинения оказались ложными.       Я больше ничего не сказала, а также не дождалась ответа и от него. Пока меня никто не заметил в столь ранний час и в столь небрежном виде в аббатской келье, я поспешила покинуть её.

✟

      Открыв двери своей кельи, я тут же застыла на месте, когда увидела внутри неё незнакомку. Она сидела на постели, не так давно принадлежавшей Софии.       — Здравствуй, — с улыбкой произнесла незнакомка, встречая мой удивленный взгляд. — Эта комната очень милая.       — Ты кто? — спросила я и закрыла за собой дверь.       Я внимательно оглядела девушку. Она была одета, как героиня старого готического фильма.       — Твоя новая соседка, прошлая скоропостижно… уехала, поэтому теперь мы будем жить вместе, — проговорила незнакомка и, поднявшись с постели, подошла ко мне. — Меня зовут Мими. Я приехала в аббатство вчера ночью.       Мими протянула мне свою изящную руку с чёрным маникюром на пальчиках.       — Вики, — в ответ представилась я и приветственно пожала руку девушки. — Сестра-настоятельница не предупредила меня о новой соседке, поэтому я не ожидала встретить тебя здесь.       — Она и сама ещё не знает, меня распределил Его Преподобие, — разъяснила Мими и бросила на мой наряд изучающий взгляд. — Мне тоже придётся надевать на себя это безвкусное тряпье?       Мими брезгливо взялась за рукав моего платья лишь двумя пальцами.       — Это общепринятое послушническое одеяние, — недовольно ответила я и отдернула рукав. — Откуда ты приехала?       Мими на мгновение задумалась, подыскивая ответ на заданный вопрос.       — Из Северной Ирландии, мои родители нашли мне сотню женихов, но я отвергла всех до единого. Мама разозлилась и отправила меня в монастырь, — поведала Мими так, будто всё это было для неё какой-то шуткой.       — Не думала, что в современной жизни такое бывает.       Мими подошла к высокому шкафу, в котором хранилась теперь только моя одежда, и открыла его. Перебрав несколько вешалок с платьями, девушка недовольно нахмурилась.       — Да уж, негусто… Нам нужно срочно выбраться по магазинам. Послушницам же это не запрещено?       — Нет, мы ездим в город по субботам, — я оглядела келью в попытках найти чемодан моей новой соседки, но в поле видимости его не оказалось. — Где твои вещи?       Мими закрыла шкаф.       — Я приехала без них, — невозмутимо ответила Мими.       Мне показалось это странным, как и то, что её жилым распределением в женской школе занимался отец-настоятель аббатства.       — Так, значит, ты уже знакома с Его Преподобием? — поинтересовалась я и решила заняться утренним туалетом.       Я прошла в ванную и прикрыла за собой дверь, оставляя небольшой зазор.       — Вчера и познакомились, — проговорила Мими громче обычного, чтобы я её услышала. — И как он тебе?       Я начала раздеваться, чтобы принять душ, а заодно задумалась над вопросом Мими, которая уже исследовала мой туалетный столик со скудной косметикой.       — Я ещё не успела его узнать, он прибыл сюда незадолго до тебя, — ответила я и полностью оголилась.       — Уверена, что все послушницы слюни на него пускают, — предположила Мими.       Почему-то эти слова меня возмутили.       — Меня в их списке нет, — уверенно возразила я и встала под душ.       Вода зашумела, поэтому наш с Мими диалог прервался. Когда я вышла из ванной, Мими сидела за туалетным столиком, будучи переодетой в одно из моих сменных монастырских платьев. Мими с любовью и трепетом расчесывала свои длинные густые волосы. Они были чернее ночи, а волны из локонов завораживающе переливались.       — С косметикой все так же плохо, как и с одеждой, Вики, — произнесла Мими, глядя на меня через зеркало.       Я лишь пожала плечами и решила помолиться.       — Святой Ангел Божий, хранитель и покровитель души моей… — послышался мой шепот за спиной у Мими.       Мими мгновенно отвлеклась от волос и повернулась ко мне. Я сидела на коленях, склонившись перед тяжелым деревянным крестом, висевшим над основанием моей кровати.       — Ты что это делаешь?! — с заметной злостью спросила Мими.       — Читаю молитву, но ты мне мешаешь… Пребудь всегда со мной, вечером, днём и ночью… — продолжила я, прикрыв глаза.       — Ты призываешь ангела-хранителя?! — вновь возмутилась Мими, блистая своими большими серыми глазами, полными негодования.       Я тяжело вздохнула и поймала себя на мысли, что жить в келье одной не так уж и плохо.       — Направляй меня на путь заповедей Божьих…       Мими закатила глаза и вернулась к своим волосам. Почему-то её настроение испортилось, а движения расческой стали резкими и хаотичными.       — И удали от меня все искушения зла. Аминь.

✟

      Недалеко от аббатства Святого Мора, вблизи горного озера, жил фермер по имени Уолтер. Его немалое хозяйство включало крупный рогатый скот, птиц, разведенных лошадей и прочих пушистых Божьих тварей.       Ферма Уолтера процветала, так как еженедельно снабжала аббатство свежей продукцией животного происхождения, а также выделяла лошадей для передвижений монахов по горной долине Йоркшира.       Этим утром Уолтер пробудился на рассвете. Со дня на день одна из его любимых кобыл должна была разродиться, поэтому фермер решил навестить её стойло в конюшне. Когда Уолтер взял керосиновую лампу и оказался внутри, то его сразу насторожило беспокойное ржание лошадей.       — Чего это вам не спится?! — прикрикнул Уолтер и вскоре оказался у нужного стойла.       Ворота отворились, и керосиновая лампа тут же выпала из рук Уолтера на солому. Глаза мужчины заледенели, а тело перестало двигаться от увиденного кровавого ужаса.       Его кобыла замертво лежала на земле среди окровавленной соломы. Её брюхо было безжалостно вспорото, а новорожденный жеребенок лежал рядом с перерезанным горлом.       Вокруг тел убитых животных были разложены несколько десятков погашенных свечей. Стойкий запах ладана и церковного воска смешался с тошнотворной вонью лошадиной крови.